Плотин. Единое: творящая сила Созерцания.

VI Фатальная свобода игры: не это, не то.

Без Души весь этот мир был и есть не более как мертвый труп, темная бездна и какое-то небытие; нечто такое, чего даже боги ужасаются.

Я — небосклон, я — все планеты И сущность откровенья — я. Держи язык свой за зубами, И в твой язык я не вмещусь.
Я — сразу сущность и характер, Я — сахар с розой пополам, Я — сам решенье с оправданьем, В молчащий рот я не вмещусь.
Старик, я в то же время молод, Я — лук с тугою тетивой, Я — власть, я — вечное богатство, Но сам в века я не вмещусь.

Интимная, глубинная сущность Души проявляется как раскрытие изначальных основ бытия; как бурлящая способность самовыражения и вечного непокоя; как пронзительное стремление не быть тем, что Душа есть, и быть тем, что Она не есть; как постоянное самоотрицание и колеблющееся равновесие между истинным и неистинным; как загадочное совпадение могущества и бессилия, тайного единства и бесконечной множественности; как вздрагивающая гармония сущего и не-сущего; как ритмическая, пульсирующая активность и покой бытия. Все это есть одновременно и вдохновенное созерцание Души, в котором она делается свободной от самой себя…

Когда я корчусь — во сне и наяву — от невыносимой боли, которую испытывают они, неизвестные, но все же близкие мне — мерцает спокойно чья-то мысль; почему же я так страдаю и почему не могу не страдать?

— Мы так часто говорим о душе, рассуждаем о ней, вспоминаем о ней… Но что представляет твоя душа?

— Не знаю, я ничего не знаю… Я так привык… Я почти утонул, почти размазался во всем этом привычном…

Да будет каждый целиком боговиден и целиком прекрасен, если он хочет видеть Бога и красоту!

…Я неожиданно ощущаю свои веки, но они столь тяжелы, что не могу я открыть их… И вновь меня бросает в поток золотистого света:

— …Вот что прежде всего да будет известно всякой душе: Душа универсальная или мировая произвела все живые существа, вдохнув в них жизнь, — и тех животных, которых питает земля, и тех, которые живут в море и воздухе. Она же произвела божественные звезды и солнце, да и всю красоту форм необъятного неба. Она же установила и поддерживает во всем закономерный порядок.

Но сама она совсем иной, несравненно высшей природы, чем все то, что она производит, благоустрояет, чему сообщает движение и жизнь. Ведь все это то нарождается, то умирает, смотря по тому, дает ли она жизнь или отнимает. Сама же она, Мировая Душа, существует вечно, не умаляясь в своей жизни.

Каким образом эта великая Мировая Душа сообщает жизнь всей Вселенной и каждому существу в отдельности, это может уразуметь наша душа не иначе, как став предварительно достойною такого созерцания. И затем, сосредоточившись внутренне в самой себе с такой энергией и полнотой, чтобы в ее сознание не вторглось и ее не тревожило не только тело со всеми происходящими в нем движениями, но ничто окружающее, чтобы для нее все замолкло — и земля, и море, и воздух, и само величественное небо.

В таком состоянии, представь себе, что во все это мертвенно-неподвижное нечто вдруг отвне как бы вливается Душа, которая повсюду распространяется, повсюду эту безжизненную массу насквозь проникает и освещает, подобно тому, как лучи солнца, падая на темное облако, делают его просвечивающимся, златовидным.

Итак, Душа, снизойдя в эту громадную инертную массу, сообщила ей движение и жизнь неиссякаемую и превратила ее в мир, который, будучи вечно движим ее разумною силою, стал живым вседовлеющим существом. Как бы поселившись в мире, то есть проникши его своими животворными силами, Душа сообщила ему смысл, ценность и красоту.

Универсальная Душа распростерта по всей этой неизмеримой громаде и одушевляет все ее части, как великие, так и малые. Но она от этого не разделяется и не раздробляется на части, для того, чтоб оживлять каждую вещь в отдельности, но все оживляет, оставаясь целостною, неделимою, присутствуя во всяком месте вся нераздельно. И таким образом Мировая Душа всегда остается подобною родившему ее отцу, то есть Нусу и по единству, и по всеобъемлющей универсальности.

Вследствие этого, как ни громадна Вселенная и сколь ни велико в ней повсюду разнообразие, но она содержится в единстве ее всеобъемлющею силою. И мир весь этот благодаря ей есть божество, как равно солнце и все звезды суть божества, насколько одушевляются ею. Да, наконец, и мы, люди, по той же причине представляем собою нечто божественное. Без нее же все это были бы разве одни трупы, хуже всякого навоза.

А если так, — если Мировой Душе сами божества небесные обязаны своею божественною природою и жизнью, — то понятно, что сама она есть старейшее из божеств. Но и наша душа однородна с нею. В самом деле, если ты по удалении из души своей всех прикрывающих ее чуждых наростов станешь рассматривать ее чистой от всего, то увидишь, какое высокое достоинство имеет истинное существо ее и насколько она превосходит им все телесное.

А если так, если все вожделенно лишь потому, что одушевлено жизнью, то как можешь ты, забывая о душе, которая в тебе есть, прельщаться тем иным, что вне тебя? Раз ты во всем прочем чтишь главным образом душу, так чти же ее прежде всего в самом себе.

…Напряжение стало медленно отступать. Я почувствовал, что словно волна расслабленности постепенно надвигается сверху. Появилось совершенно неожиданное желание увидеть образ своего, столь близкого даймония. Но как я ни пытался, ничего не получилось. Вместо этого опять засверкала блестящая светоносная спираль…

— Когда я слышу тебя, когда я словно впитываю тебя, я знаю, что ты — это я, а я — это твое воплощение, твой лучший образ. Это нельзя назвать разговором с самим собой: это скорее некое напряжение фантастического полета к самому себе. Это словно неожиданный прыжок во внутреннюю глубь, синюю глубь самого себя без помощи каких-либо слов и определений.

— И это — совершенно иное. По отношению к тому, что обычные люди называют внутренним диалогом, разговором с самим собой. Они думают, что внутренний обмен словами и есть мысль. На самом же деле такая внутренняя болтовня — всего лишь самодовольное бормотание бессильного слепоглухонемого…

Откуда-то изнутри стала подниматься теплая волна. Зазвучал словно бы иной, мягкий, нежный голос. Даже не голос, а музыка; без слов появились в бурлящем цветном тумане неведомые, но чем-то знакомые образы…

…В небольшом тихом городке, на берегу бесконечно ласкового и доброго моря жили по соседству два человека. Внешне они были очень похожи, да и было им обоим по 33 года. Но как разительно отличалась их жизнь! Один во всем, казалось, преуспевал: к чему бы он ни прикасался, что бы ни начинал — все оборачивалось для него благом. Он был богат, его уважали как мудрого и благородного гражданина, к его советам прислушивались старейшины города. Другой же бедствовал: что бы он ни делал, все заканчивалось в конечном счете для него злом. Словно неведомый рок преследовал несчастного на каждом шагу жизни. Наконец он не выдержал и, зайдя к своему соседу, взмолился:

— Почему отвернулись от меня боги? Чем прогневал я судьбу? Где конец моим бедствиям?

Улыбнулся кротко сосед и мягко, ласково сказал:

— Судьба выбирает тебя так же, как и ты выбираешь судьбу. Твое счастье где-то спит. Найди и разбуди его.

Хотя и не все понял бедняга из сказанного, но уже на следующий день ушел из родного города, чтобы каким-то образом найти неведомое свое счастье.

Шел он день, другой, третий. Через неделю оказался где-то в каменистой, холмистой пустыне. И здесь встретил он льва — истощенного, с печальным взором. Устало опустился лев в тени небольшого сине-коричневого куста и спросил, задыхаясь:

— И куда ты идешь?

Рассказал человек о своей злополучной жизни, о совете мудрого соседа, о непонятной цели своего пути.

Выслушал его лев, опустив на худые лапы грязную свою гриву, а затем сказал:

— Сделай, человек, и для меня доброе дело. Вот уже две недели я почти ничего не ел. Со мной что-то случилось: я потерял интерес к жизни, да и ко всему остальному. Спроси и для меня совета у своего счастья.

Пообещал человек, кивнул на прощанье головой и пошел дальше. Через несколько дней оказался он в небольшой, благоухающей разнообразной зеленью и прозрачными ручьями долине, где жила семья: отец, мать, их прекрасная, юная дочь. Но в глубокой, полной отчаяния скорби нашел их путник: поле — единственное их богатство — уже третий год не плодоносило. Отец семейства, который с понурой головой выслушал о намерении странного путешественника, попросил его поинтересоваться у счастья, что и им делать дальше. Пообещал человек и побрел дальше.

Дошел он до небольшого, со странными, грязнокаменными строениями города. Мрачным казался этот завернувшийся в саван ожидания город. В нем жили неразговорчивые, сумрачные люди, которые только отворачивались при встрече с незнакомцем, не желая отвечать на какие-либо вопросы. По узким, извилистым, зловонным улицам дошел человек до огромного, окруженного мощной стеной дворца правителя. Молча через темные комнаты и коридоры провели его к молодому красивому юноше, который с закрытыми глазами сидел на возвышении в большом роскошном зале. Когда человек подошел, правитель пристально посмотрел на него, жестом показал ему куда сесть и спросил:

— Кто ты, откуда ты, куда ты идешь?

Усталый и голодный путник осторожно присел и медленно рассказал о всей своей безрадостной жизни, о своем путешествии к неведомому счастью.

Правитель, опустив голову, выслушал его. Когда рассказ окончился, он резко встал и зашагал взад-вперед по залу.

— Наши судьбы похожи. Но мне еще тягостнее. Рок, который меня преследует и обращает во зло все мои добрые начинания, тяжело сказывается на моих подданных. Я уже ни во что не верю и не надеюсь. Но ты не случайно оказался здесь: спроси у своего счастья совета и для меня.

Правитель внимательно посмотрел на человека и приказал накормить его, свести в баню и дать ему отоспаться.

Через несколько дней подошел человек к суровым, скалистым, уже своим видом внушавшим опасность, горам. И надежда повела его смертельными тропами вверх. И вот на одной из небольших таинственных площадок, перед входом в огромную пещеру, в тени одинокого, окаменевшего, застывшего в своей вечности дерева наткнулся человек на некое сладко храпевшее существо. Что-то в человеке подсказало, что это и есть его счастье. Он, забыв сразу об усталости, смело подошел к дереву и бесцеремонно затряс это существо. Оно довольно быстро проснулось, зевнуло и сказало:

— Все-таки пришел. Ну, что ж, ты что-то, по крайней мере, сделал. А теперь возвращайся. И не смотри такими удивленными глазами: ты найдешь все, что действительно хочешь и что тебе действительно надо.

Сказав, пристально, чуть прищурившись, посмотрело существо на человека. Он же, придя быстро в себя, стал просить совета и для тех, кого встретил на своем нелегком пути. Сделало знак существо, и наклонился человек. Потом он согласно кивнул головой и, повернувшись, стал спускаться вниз. Он не оглядывался, потому что был уверен, что позади него только пропасть.

Пришел человек в город, где правил злосчастный правитель. Смело вошел в зал, где тот в задумчивости стоял у окна, и сказал:

— Я знаю, в чем корень твоих бед. И ты знаешь это. Ты занимаешься не своим делом. Ты ведь женщина!

Правитель стоял к нему спиной. Он словно ждал этих слов, встряхнул головой, и на плечи упали красивые длинные волосы. Девушка повернулась к человеку, прекрасные, огромные черные глаза искрились, казалось, изгоняя сумрак и тоску из дворца. Улыбка делала ее лицо еще более прелестным и притягательным.

— Ты прав. И я благодарна тебе за твои слова, которые я так хотела услышать. Оставайся со мной. Будь моим мужем, правителем этого края. У тебя будет красивая жена, много золота, власть.

Человек внимательно смотрел на нее. И тени сомнения не было во всем его облике, когда он сказал:

— Нет. Мой путь еще не закончился. Там, впереди, то неведомое, что мне действительно нужно.

Девушка, продолжая смотреть на него, кивнула:

— Если ты уверен, иди. Но знай: сюда ты уже никогда не вернешься. Прощай.

Без тени сомнения пошел он дальше и вновь оказался в знакомой райской долине. Молча подошел к дому, где жила знакомая семья, и повел их всех к бесплодному полю. Здесь он показал отцу семейства место, где необходимо было выкопать глубокую яму.

— Зачем? — удивился хозяин.

— Здесь зарыт древний клад. Когда ты извлечешь его, поле станет плодоносным, и ты получишь то, что хочешь.

Когда яма была отрыта, там нашли много золота и драгоценных камней. Человек молча и отстраненно смотрел, как радовалась счастливая семья. Потом хозяин повернулся к нему и сказал:

— Ты принес нам удачу. Оставайся теперь с нами. Наша прекрасная дочь будет тебе верной женой. Ты не будешь ни в чем нуждаться. Здесь обретешь ты свое спокойствие. Оставайся.

Человек чуть кивнул, улыбнулся, посмотрел на мерцающий горизонт и сказал:

— Нет. Мой путь еще не закончился.

Юная, прекрасная дочь, услышав эти слова, встряхнула гордо красивой головкой и с обидой сказала:

— Иди, если ты действительно уверен. Но знай: сюда ты уже никогда не вернешься. Прощай.

С легким и пустым от сомнений сердцем, не оглядываясь, направился он дальше. В пустыне он долго искал льва. Тот уже настолько сильно ослаб, что, тяжело дыша, лежал, опустив некогда царскую гриву, возле небольшого источника.

— Радуйся, царь зверей. У тебя есть шанс спастись. Ты должен съесть самого глупого человека, и тогда ты выздоровеешь.

Поблагодарил его лев и, продолжая тяжело дышать, попросил рассказать о приключениях, которые с ним произошли. Присев на плоский горячий камень, человек рассказал все, что было. Лев внимательно посмотрел на него и сказал:

— Так ты говоришь, надо найти самого глупого человека?

И, собрав все свои силы, с ревом прыгнул на человека.

Но… промахнулся, упал на острый выступ побелевшего от времени камня, порвал себе брюхо. Несколько минут, истекая черной, одряхлевшей кровью, лев тяжело умирал. Человек, не шелохнувшись, смотрел на него. И вдруг он понял, что это он — лев, он так долго умирает, его иссохшие кишки натужно вываливаются и размазываются по равнодушной каменистой поверхности.

Долго сидел оцепеневший человек рядом с трупом умиротворенного льва. Потом он встал и, не оглядываясь, пошел дальше. В южной части фиолетового небосвода медленно появилось второе — голубое и огромное — светило.

…Я прислушиваюсь к утихающим толчкам, которые раздаются как бы изнутри. Потом с полузакрытыми глазами медленно пытаюсь осмотреться справа налево, как бы впитывая в себя знакомое пространство, в которое я вновь возвратился. Но это продолжается очень короткое время. Я опять ухожу куда-то вовнутрь… потому что вновь раздается беззвучный голос, столь знакомый мне, и он вновь, в последний раз, говорит мне то, что когда-то уже произносил:

«Но мы не можем ни говорить и ни рассуждать о душе, не касаясь постоянно того, что выше ее. Мыслить душу — это мыслить и Нус, и Единое».

Единое есть все и ничто. Ведь начало всего не есть все, но все — из него, так как все словно бы взошло там. Точнее, Оно еще не есть, но будет. Но как же будет все из Единого, при отсутствии в этом абсолютно тождественном какой-либо пестроты, какого бы то ни было раздвоения? Именно потому, что нет в нем ничего, поэтому и есть из него все. И именно для того, чтобы существовало сущее, оно поэтому и есть — То, что порождает сущее. Сущее — как бы первое рождение, так как Единое, будучи абсолютно совершенным, потому что ничего не ищет, не имеет и ни в чем не нуждается как бы с избытком вытекло и, переполненное самим собою, создало другое. Возникшее же обратилось к Нему и преисполнилось, а взирая на самое себя, стало, таким образом, Умом. С одной стороны, неподвижное пребывание этой переполненности в Едином создало сущее, а с другой стороны, созерцание, направленное на самого себя, создало ум. Итак, когда Оно установилось по отношению к самому себе с целью созерцания, Оно одновременно сделалось и умом, и сущим. Существуя так, как и Единое, Нус создает подобное, изливая вперед много потенций. И это есть образ его, который также как бы изливается вперед.

И эта активность из сущности есть Душа. Но если Нус изливает свой образ, оставаясь неизменным, то Душа создает, не пребывая неизменной, но только приведенная в движение, порождает образ. Итак, смотря туда, откуда возникла (то есть в Нус), она преисполняется, а пройдя в иное, порождает образ самой себя — ощущение и растительную природу в растениях. Однако не вся она в растениях, но постольку оказывается в растениях, поскольку выступила вперед вниз, создав своим выступлением и желанием худшего другую субстанцию, тогда как предшествующее этому, зависящее от Ума, позволяет Уму пребывать при самом себе.

Существует путь вперед от начала до конца, причем каждое всегда остается на своем месте, в то время, как рожденное занимает другое место, худшее. Однако каждое становится тождественным тому, за чем следует, покуда следует. Таким образом, когда Душа оказывается в растении, то оказывается другая как бы часть ее в растении, наиболее дерзкая, безрассудная и дошедшая досюда. А когда она в неразумном существе, то способность ощущать, овладев, привела ее. Когда же сошла в человека, то это или вообще движение в рассуждающем или происходящее от ума, словно оно обладает собственным умом и самостоятельным желанием мыслить или вообще быть в движении.

Таким образом, существует как бы вытянутая в длину жизнь, причем каждая из следующих по порядку частей иная, но все сплошно, и одно отлично от другого, но первичное не уничтожается во вторичном.

— Но ведь и тела, и индивидуальные души есть прежде всего некая множественность. Как же согласовать с этой множественностью единство Универсальной Мировой Души, вообще? Каким образом воспринимать Душу как одновременно и единое и множественное?

— Можно сказать, что Душа одновременно делима и неделима. Что это значит? Неделимое в ней — высшее, а дальше — низшее, то есть связанное с телами. Для того чтобы показать это, сначала докажу, что в данном единичном теле душа едина, а потом и то, что душа едина во многих телах.

— Попробуй.

— Делимое в душе делится неделимо. Каким образом? Душа, вступая, как целое, в данное человеческое, например, тело, присутствует в каждой точке тела как целое. Дело в том, что любое частичное возможно только тогда, когда есть соответствующее общее. Если мы говорим «Плотин», то название такого имени имеет смысл только в том случае, если мы одновременно мыслим, что Плотин есть человек. Если же такая общность не мыслится, то это значит, что Плотина мы не мыслим как человека. Но тогда возникает вопрос: имеет ли какой-нибудь смысл Плотина называть Плотином и не является ли такое имя просто бессмысленным набором звуков? Также и любое тело, взятое само по себе и никак не осмысленное, таким образом, рассыпается на дискретное множество бессмысленных частиц, бесконечно делимых и никак между собой не соотносящихся. Таким образом, чтобы существовало некое живое тело, необходим принцип организации этого живого тела, что и назовем в данном случае душой данного тела. Или иначе говоря, душа есть смысл, логос жизни данного тела. Но эта душа тела уже не может рассыпаться на дискретное множество и в основе своей не может быть делимой.

Таким образом, делимость души в теле означает лишь то, что душа находится во всех частях тела, но так как она находится во всех них как целое, то она неделима. Душа, сама по себе, неделима и целостна, поскольку она не связана ни с какой величиной. Делимость же есть состояние тел, а не души.

— Хорошо, но по поводу того, что все души есть единая Душа, можно возразить следующим образом: если это так, тогда все переживаемое тобой должен переживать и другой человек. Более того, это же должна переживать и вся наша Вселенная. Наконец, отсюда следует, что души разумных существ, зверей и растений тождественны. Что ты скажешь?

— Такой вывод достаточно уязвим. Два человека действительно имели бы одни и те же переживания лишь в том случае, если бы и тела их были совершенно одинаковыми. Что же касается единства душ, то взгляни на это вот с какой точки зрения. Чувственному материальному миру, несмотря на потенциальную бесконечность разнообразия составляющих его самых различных тел, присуща определенного рода эмпатия. И действительно, люди без слов порой могут почувствовать состояние других людей; дети горько плачут, искренне переживая боль умирающего любимого животного; животные чувствуют и реагируют на различные состояния других животных. Собака прячется, когда хозяин не в духе. Все эти явления эмпатии объяснимы лишь в том случае, если действительно существует единство Души.

То, что кажется на первый взгляд частями Универсальной Души (индивидуальными душами), есть на самом деле лишь различные потенции этой Единой Души. Причем любая множественность этих потенций отнюдь не нарушает первоначального единства Мировой Души. Ведь и в семени множество потенций, и все же оно едино, и из него, единого, проистекает множество потенций, проистекает множественное единое.

Кроме того, проблема еще в неясности понимания понятия «часть». Это понятие применимо по отношению к физическим и математическим величинам, но Душа не является величиной. Поэтому и с этой точки зрения нельзя говорить о ее частях.

— Иначе говоря, если исходить из представления о Душе как бестелесной сущности, то вопрос о единстве Мировой Души можно поставить иначе: «Каким образом едина сущность во многих вещах?».

— Вот пример: наука как система едина. Каким образом? А именно, каждое понятие ее потенциально включает в себя все другие понятия, обладающие творческой жизненной способностью. В этом же смысле едина Мировая Душа и едины индивидуальные души.

Все души — Мировая, людей, звезд, животных — возникают вследствии Нуса. Но затем, смотря по тому, на что обращена их активность, они индивидуализируются. Различия же между ними основаны на более близком или более далеком отношении душ к Нусу. Чем ближе душа к нему, тем она совершеннее. Чем она совершеннее, тем выше ее способность к эмпатии.

Что же касается отдельной, индивидуальной души, то и она — единство со многими потенциями. Следовательно, Душа в себе есть единое, а по отношению к другим душам — единое и иное.

— И все же, что такое Душа? Не дав некоего предваряющего определения, трудный путь вперед станет еще труднее…

— Да, хотя словесные определения всегда ограничены в своей точности. Итак, что же такое Душа? Она не есть тело; она принадлежит миру умственной реальности; от нее ведет свое происхождение чувственный мир со всеми его формами, законами и принципами. Душа — вечна; она — источник жизни и движения для чувственного телесного мира. Душа — чистая деятельность и активность. В этом смысле Душа есть и некий принцип развивающегося мышления. В этом контексте индивидуальная душа есть еще и некий принцип становления Универсальной Души, некая индивидуализированная тотальность Всеобщей Души. Истинное, смысловое бытие не становится и не погибает. Но если оно находится в становлении, то и оно вечно. Душа и есть принцип такого вечного становления.

Душа — это бессмертная жизнь. Она, познавая вечное или, точнее говоря, вспоминая это вечное в себе, является принципом для всего временного, которое без него просто рассыпалось бы.

— Душа есть и зримое воплощение, манифестация диалектики бытия. И эта диалектика может или возносить душу наверх, или склонять ее книзу. Мировая Душа есть мудрое равновесие между верхом и низом, и потому ее изысканная диалектика находится в равновесии и вечно движется вокруг неподвижного Ума. Но та же самая диалектика может возносить душу к Единому и расслаиваться на отдельные души, которые уже обращены к материи.

— Но если душа изменяется, то изменяется ли она под воздействием чувственной реальности?

— Нет. Душа свободна от внешних, материальных воздействий. Аффицируются, испытывают такие внешние воздействия органы тела, а не душа. Душа лишь создает суждения, которые не «впечатления», а понятия, благодаря которым мы познаем вещи. Ни добродетели, ни пороки ничего не привносят в душу в смысле некоего внешнего воздействия. Ведь тот или иной порок, например, есть не что иное, как недостаток блага и по определению не может внести в душу ничего чуждого. А истинная добродетель в конечном счете сводится к подчинению ума, что также не означает открытости души для воздействия извне. Подлинная активность души есть созерцательная интуиция, то есть чистая умственная деятельность. Но и память, восприятия, представления, мышление души суть формы активности. Поэтому изменение души может пониматься лишь как переход от потенции к активности и от активности к потенции…

…Все замолкает в звенящей тишине, и я словно проваливаюсь в сладостном полете в ту, другую реальность…

…Надвигается гроза: быстро темнеет, серые и черные облака беззвучно сталкиваются друг с другом, лучи солнца быстро и робко вспыхивают то в одном, то в другом месте. Угрожающий гул ветра усиливается.

Я нахожусь в небольшом гроте. Путь к нему, да и сам он, сплошь застлан, увит виноградными лозами. Так что, несмотря на ветер и шум деревьев в роще, здесь спокойно. Рядом со скалой бьет ключ, и струйки воды уносятся по пологому склону вниз, в Акмею.

— Сдается мне, что те, которые учредили для нас посвящения, давно уже дают понять нам, что, если кто непосвященным и неочищенным спустится в преисподнюю, тот погружен будет в тину. Очищенный же и посвященный, придя туда, обитает с богами. Ибо, как говорят имеющие дело с посвящениями, тирсоносцев много, но мало истинно вдохновенных. Эти же последние не кто иные, как те, кто правильным образом изучал мудрость, ибо мудрость не есть мудрость сама по себе, она есть путь к себе. И я старался в этой жизни по мере сил и возможностей остаться таким.

Это говорит Платон. Он сидит недалеко от меня и, хотя меня не видит, обращается в мою сторону. Каким-то образом он узнал, что нечто находится в гроте вместе с ним.

— Я уже могу утверждать обо всех, кто писал или будет писать, будто они знают, в чем мое стремление, — слышали ли они это от других, или выдумали сами, — что им нельзя доверять всецело… У меня нет сочинения относительно этих предметов, и таковое не могло бы и появиться. Эти вещи никоим образом нельзя охватить словами… Для этого нужно долгое занятие данным предметом, и нужно вжиться в него, нужно вдыхать его. Зато потом вспыхивает как бы искра, зажигающая в душе оттоле неугасимый свет.

Платон очень стар. Остается три этих года до того, как он должен будет уйти. Весь в белом, с белой седой бородой, с по-прежнему пронзительными черными глазами, он похож на далеких пророков, дельфийских жрецов, индуистских брахманов, в гордом спокойствии внимающих клубящимся видениям.

— Но ведь и подготовка к посвящению есть и само уже посвящение. Сократ умер, как может умереть только посвященный, для которого смерть — только один из моментов испытания Великой Жизни, подобный другим. Смерть как испытание, как подготовка к посвящению… Но не только: умирающий Сократ не случайно и не по привычке поучает своих учеников о бессмертии. Посвященный, знающий по опыту, что материальная жизнь сама по себе не имеет цены, действует здесь как доказательство совершенно иное, нежели все доводы рассудка. Словно здесь говорит не человек — ибо человек этот как раз безвозвратно уходит, — но сама вечная истина.

Я прервал его беззвучно:

— Где временное разрешается в ничто, там подходящая атмосфера, в которой может звучать вечное.

— Преодоление глубинного страха смерти означает очень важный шаг к истине, ибо это уже выход за рамки части, которой является тело. Что в вещах истинно и ложно, решает в нас нечто такое, что противополагается чувственному телу, что, следовательно, не подлежит его законам. Прежде всего душа не подлежит законам возникновения и уничтожения, то есть она ничего общего не имеет со становлением. Ибо это «нечто» в себе самом имеет истину. Истина же не может иметь «вчера и сегодня», она не может один раз быть этим, другой раз — тем, подобно чувственным вещам. Следовательно, только преодолев страх смерти, возможно приблизиться к истине. Ведь смерть принадлежит становлению. И высшая манифестация такого преодоления — это готовность безупречно умереть.

Но такая смерть — как смерть чувственного, материального в человеке — одновременно означает и рождение: рождение пра-человека, в котором-то и освобождается скрытая связь с Богом…

В этот момент начался ливень. Я опять прервал его, беззвучно прошептав:

— Прежде чем светлая искра истины вспыхнет в человеческой душе, в ней должно уже существовать смутное тяготение, устремление к божественному, то, что влечет человека к тому, что, прорвавшись, проявившись, составит его высшее счастье.

— Любовью одно существо притягивается к другому. Через любовь бесконечная множественность вещей стремится вновь к гармонии, к единству. Поэтому любовь имеет в себе нечто божественное, и поэтому каждый может понять ее только в той мере, в какой он сам причастен божественному. Любовь — не Бог, ибо Бог — совершенен. Любовь же есть только жажда красоты, добра. Следовательно, Эрос стоит между человеком и Богом; он — посредник между земным и божественным. Точнее даже вот что: любящая душа, даже еще лишенная мудрости, ведет в высшие сферы Божественного.

Он замолчал и протянул свою чуть дрожащую руку в мою сторону. Я спокойно глядел, как пальцы его проходили через клубок вращающегося черного тумана, в котором я был и в котором меня не было. Затем я опять сосредоточился:

— Перед посвящением необходимо пройти три ступени — вверх и вниз — два вместе: объятие любви и смерти; умирание как стремление, смерть — взрыв становления; любовь как кольцо — верх, низ, внутри, вовне. И тогда пра-человек готов проснуться, и обнаружится, что…

Платон побледнел. Он приподнял в отчаянии левую руку:

— Кто ты, я не знаю. Но не богохульствуй…

— Оглянись, ты увидишь множество даймониев и богов, которые притихли и внимают нам.

Великий Платон был мужественнейшим из мужей. Он внезапно успокоился, поняв меня, и кивнул:

— Божественное связывает себя с временной, отчужденной, земной человеческой душой. Но лишь только это божественное, дионисийское зашевелится в душе, как она ощущает властное стремление к своему собственному истинному духовному образу. Земная душа ревнует к рождающемуся высшему. Она натравливает силы низшей природы человека. Еще незрелое дитя Бога растерзывается. Таким образом, оно существует в человеке как разорванная на части, расчлененная божественная сила, чувственно-рассудочное знание. Но если только довольно в нем высшей, деятельной мудрости, то она охраняет и растит незрелое дитя, которое затем возрождается, как… Но, пожалуй, этого достаточно…

…Божественный Платон! — он знал, что до его прорыва оставалось три земных года.

…Я вновь — где? — и снова слышу беззвучный голос внутри себя:

— Душа — это сущность, и сущность — это потенция и активность. Душа — это динамическое единство, по мере удаления от своего источника — ума — постепенно слабеющее и рассеивающееся как потенция и активность.

— Конечно. Весь Космос в целом, все космические части в отдельности, наконец, Земля и весь живой мир — растения и животные, — все это имеет свою душу. Но в телах души как смысловая потенция и жизненная активность проявляются различно. Возьмем, например, души звезд. Они не обладают памятью и дискурсивным мышлением. Они не вспоминают о том, что они созерцали Высшее, так как они вечно созерцают Его. Они не вспоминают о своей деятельности, круговращении, ибо для них нет времени. И это только люди подчиняют якобы их движение измерению… Великие души звезд не хранят воспоминаний о наших ничтожных событиях, о случайных и привычных вещах. Да и вообще, у них, обладающих понятием Целого, отсутствует интерес к частным мелочам. Вся жизнь их заполнена без остатка созерцанием целого. Души звезд обладают менее грубыми телами, чем тела людей, и потому легче могут стать совершенными.

Точно так же, как звезды, обладает душой и наша Земля. Она обладает производящей потенцией. Людей порой смущает, что Земля не имеет органов чувств. Но ведь не имеют этих органов и небо с Космосом. Однако они же обладают со-ощущением, со-чувствием. Эта же эмпатия, общее космическое чувство присуще и Земле. Кроме того, мы знаем, что слышат и лишенные ушей животные. Точно так же и наша Земля может видеть, слышать, иметь вкус и так далее. Таким образом, Земля обладает растительной душой и производит растения; является животным и производит животных. Но самое главное, являясь частью Вселенной, обладает умом и является богом.

Эта Земля полна жизни: на ней живут животные и растения. В потоке жизни живут живые существа, которые обладают бессмертной душой.

Земля постоянно творит, постоянно фантазирует. Как и иные проявления творчества во Вселенной, это объясняется отклонением души от Единого. Став неразумной, душа Земли производит растения, делаясь чувственной, она производит животных. Стремясь к умственному, она создает человека. Иными словами, разнообразие творчества Земли объясняется разнообразием ее положения по отношению к высшему миру.

— И весь мир является одушевленным, цельным и живым организмом. Душевная жизнь единого космического организма как Мировая Душа выражается прежде всего в соощущении, сочувствии, симпатии. Раз мир во всех своих частях одушевлен, раз все является частями живого и одушевленного космического организма, то все, каждое отдельное явление, определяется живым взаимодействием частей целого, его гармонией. Вещи не просто внешне определяют друг друга, но объединены общей душевной жизнью и со-чувствием.

— Таким образом, существование Универсальной Души есть принцип всеобщей активности с ее неимоверными по разнообразию потенциями. Далее существует единая иерархия форм проявления этого принципа. При этом незыблем примат Мировой Души как ключевого принципа по отношению к индивидуальным формам ее проявления. Образно можно выразить это так: Зевс, старейший, надо полагать, из других богов, над которыми он владычествует, первым отправляется к созерцанию, то есть к высшему творчеству этого космоса, поскольку это созерцание и есть жизнь. За ним следуют другие боги, демоны и души, способные это видеть, то есть созерцать. Но здесь нужно прояснить следующее; как же все-таки индивидуализируется единая общая душа?

— Прежде всего можно повторить то, о чем говорили и божественный Платон, и древние учителя: нисхождение души в тело — это заключение ее в оковы, гроб, подземную пещеру. Но сказать только это, а потом глубокомысленно молчать — смешно. Для души давать телу бытие и совершенство — и зло, и благо.

— Почему?

— Вселенская, Универсальная Душа — это единство развивающейся множественности. И в этом смысле она отличается от наших, например, душ потому, что ей присущ лишь общий промысел о Космосе (как единстве прежде всего), тогда как «забота» индивидуальной души направлена и на частичное (из которых и состоит эта развивающаяся множественность как единство).

Мировая Душа, правящая Вселенной лишь посредством общего промысла (развитие множества как единства), внешняя по отношению к этому Космосу, сама не погружается в тело Космоса. Вселенная есть само созерцание Универсальной Души, ее творчества как едино-множественного.

Мировая Душа, так же как и душа каждого человека, принципиально двойственна. Направленная на Нус в созерцании, она стремится во всем уподобиться ему. Направленная же на себя самое, она создает свой собственный образ, который и воплощается через материю в виде целого, живого Космоса. Этот образ и есть логос Универсальной Души. Иначе говоря, Зевс, созерцая, постоянно создает образ. Этот образ есть логос Зевса. Зевс — это и логос, но логос — это как бы не весь Зевс.

Гомер создал «Илиаду». Но как? Душа Гомера созерцала нечто. Это нечто существовало до того, как воплотилось в некий комплекс букв и звуков. Это нечто, как результат созерцания, и есть своего рода модель логоса, воплотившаяся в «Илиаде».

Логос — это та сила Мировой Души, занятая чувственным миром, которую саму нужно брать в двух аспектах: как логос творящий, и в этом смысле он является дискурсивным воплощением души, и как связующий высшее (Душа) с низшим (чувственный мир). В свою очередь, логос чувственной вещи есть как бы ее конкретный смысл (отличающий ее от другой вещи), есть как бы ее семя, из которого она и вырастает.

— Рассуждая об индивидуальной душе, необходимо различать два момента: то, что она едина с Мировой Душой, и то, что она погружена в тело. Причем сам факт «заботы» души о теле и его совершенстве не является злом, ибо не всякий вид заботы о низшем отражается неблагоприятно на совершенстве заботящегося.

Итак, деятельность индивидуальной души может быть троякой: во-первых, созерцательной, что сближает душу с умом; во-вторых, направленной на саму себя с целью само сохранения; наконец, направленной на то, что ниже ее.

— Но речь шла об индивидуализации Универсальной Души…

Главное, основное заключается в том, что такая индивидуализация является следствием единства свободы (дерзновения) индивидуальной души как конкретной потенции Мировой Души и в то же время ее роком. Если бы потенциально индивидуальная душа обладала лишь созерцательной деятельностью, то она пребывала бы в полном единстве со Вселенской Душой и ничем бы от нее не отличалась. Но эта индивидуальная душа (например, человека) как потенция, самоутверждаясь, переходит к частичному, обособленному существованию. Она удаляется (но не пространственно) от Мировой Души, то есть начинает актуализироваться, начинает отличаться от нее и, обособившись, ослабевшая и преисполненная массой мелких забот, смешивается с внешними вещами и глубоко проникает в тело. В этом обособлении и увлечении заботой о частичном и состоит погружение души в тело. Восстановление же ее созерцательной жизни является ее обратным возвращением в мир умственной реальности. И если происходит последнее, то воплощение души вовсе не является непременно злом. Ибо реализация ее изначальной свободы в воплощении дает душе знание и служит для нее развитием ее потенции…

— Но погружение души в тело является не только следствием ее свободного самоутверждения и обособления…

— Да, оно также и необходимое следствие вечного и абсолютного Закона. Дело в том, что в природе каждой сущности лежит необходимость производить низшее. Единое, переполняясь как бы, развивает из себя Нус, после которого возникает Душа, телесный мир. Вот эта-то внутренняя необходимость и заставляет душу сообщать ее силы и действия чувственному миру и тем самым обособляться и погружаться в тело.

Однако душа не всецело погружена в тело, как и стоящий в воде человек не полностью находится в воде. Лучшая ее часть вечно пребывает в умственной реальности, и направлена к уму, а не на тело. Правда, обе эти части (не пространственные части, а части как потенциальность и активность), — погруженная в заботу о теле и направленная к Нусу — находятся в гармонии друг к другу лишь у Вселенской Души. У человека же может быть иначе.

Еще раз: Мировая Душа не нисходит в тело Космоса, а скорее, наоборот, Космос находится в ней. Мировая Душа господствует и владеет, не подчиняясь и не связываясь. Что же касается человеческих душ, то они — то, о чем они мыслят: это объясняет и их нисхождение к телу, и восхождение к уму.

Отсюда, между прочим, следует и то, что полная свобода — это и есть Мировая Душа. В этом смысле и человеческая душа есть не что иное, как всеобщая свобода. Но она может быть связана и с соответствующим телом. Тогда ее абсолютная свобода ограничивается мелкими побуждениями. Душа может актуализироваться и быть и свободной и несвободной. Это зависит от нее. Но, даже когда она погружается в трясину всепоглощающей необходимости, выбирает в силу своей свободы несвободу, тем не менее потенциально она остается всеобщей свободой. Только когда она стремится, имея в качестве чистого вождя логос, то есть конкретное излияние эйдоса, такое стремление необходимо называть исходящим именно от нас и добровольным. И только в этом случае мы можем сказать, что это стремление именно наше, а не вынужденное внешними обстоятельствами…

…Какие-то неясные образы вращались, то затихая, то убыстряясь, внутри меня. Они, переплетаясь, резко взмывали, затем опускались, но неумолимо, медленно приближались. Затем и иное: одни образы как бы вливались в другие, отчего эти последние словно становились все четче, полнее, зримее.

…Мерцающая, полная луна… В отдалении — холмы… Небольшой домик… Тусклая свечка… Группа людей…

— Истинно вам говорю: ударили вас по одной щеке, подставьте другую.

Иисус, еще ниже опустив голову и глубоко задумавшись, замолчал. Никто ничего не ответил: голод и усталость часто сопровождаются равнодушным оцепенением. В субботний день благочестивые иудеи предпочитают не выходить из дому и не открывать двери прохожим, а тем более подозрительным нищим.

— Истинно вам говорю: ударили вас по одной щеке, подставьте другую.

Иисус медленно стал оглядывать своих учеников. Его глаза поблескивали на вытянутом, иссохшем лице. Казалось, он, никого не видя в этой затхлой, вонючей комнатушке, что-то напряженно ждет или ищет. Его подбородок чуть заметно дрожал.

Андрей лежал слева, в нескольких метрах от него. Ему нездоровилось. Кто-то накрыл его грязной, в сальных пятнах, мешковиной. Иногда он начинал бредить и что-то мычать.

Иисус перевел на него взор, и постепенно взгляд его стал проясняться. Он минуту разглядывал желтое, в красных точках лицо больного, затем медленно придвинулся к нему и стал мягко массировать затылок и виски.

Вдруг Иисус резко обернулся. В углу, полулежа, пристально смотрел на него тот, которого остальные знали как Иуду Искариота. Иуда смотрел сейчас даже не в глаза Иисуса, а на его переносицу. Затем он мягко отвернулся и медленно опустился на пол.

Иисус почувствовал облегчение. И вдруг сразу у него появилось некое неопределенное желание. Он стал тихо раскачиваться, чтобы это нечто прояснилось. И затем ясно увидел: надо выйти из комнаты, свернуть направо и через несколько шагов, под оливковым кустом, нужно поднять небольшой тыквенный сосуд.

Он наклонился к Иоанну и что-то ему тихо сказал. Через несколько минут Иоанн, удивленный, с широко раскрытыми глазами, протягивал коричневую, в прожилках тыкву. Иисус выдернул туго завинченную пробку, наклонился к Андрею и чуть надавил на его правую скулу. Губы больного дернулись и чуть приоткрылись. На сжатый, иссохший язык закапала темно-красная жидкость. Андрей вздрогнул, натужно попытался мотнуть головой и вдруг напрягся: его тело стало быстро теплеть и словно куда-то мягко опускаться. Через несколько минут, расслабленный, он уже крепко спал.

Иисус, продолжая держать ненужный уже сосудец, внимательно смотрел на спящего. Через несколько часов он проснется и не поверит, что почти умирал. А эти, которые сейчас с удивлением и страхом смотрят на него, вновь будут кричать о чуде. Грешники… грешники нуждаются в чуде!!!

— Истинно вам говорю: ударили вас по одной щеке, подставьте другую.

Все молчали, но это было уже иное молчание, — они думали или пытались думать. Иисус опять оглянулся: Иуда спокойно лежал, прикрыв глаза правой рукой. Но Иисус был уверен, что он не спит.

— Боже, но зачем давать себя в обиду? — с робкой и преданной улыбкой громко прошептал Иоанн. Порой он заикался, и когда, набравшись храбрости, говорил или спрашивал что-то важное для себя, то непроизвольно переходил на шепот. — Ведь и так нас часто обижают.

— Сколько раз я говорил: я есть сын человеческий. Сын человеческий. — Иисус выпрямил спину. Голос его окреп. — И запомните вот что: все тайное и явное, чему я вас учу, сосредоточено в этих словах: ударили вас по одной щеке, подставьте другую. Обнаружите здесь вы жемчужину истины, но не останавливайтесь, — в этих словах вы найдете и третью истину, и в ней две предыдущие, и тогда вы поймете, почему Бог в каждом камне. Но ведь и это еще не все: стучите еще раз мыслью своей, и желаньем своим, и благочестием своим, и вновь откроют вам двери Истины, и снова вы узнаете, что добро и есть сила.

Иисус неожиданно замолчал. Он вдруг понял, что его не понимают. Кроме одного. Ему не хотелось больше говорить. «Стучите — и вам откроют», — он тоскливо усмехнулся про себя.

— Но может случиться, что меня ударят так по одной щеке, что я уже никогда не смогу подставить другую, — раздался тихий, но уверенный в себе голос. Теперь все смотрели на Иуду. — И тогда я уже не смогу сделать то, о чем ты говоришь… учитель.

Последнее слово Иуда произнес особенно отчетливо. Иисус должен был ответить на этот вопрос, сформулированный ясно и понятно для всех. И он должен был ответить так же ясно и понятно. Но такой ясный и понятный ответ стал бы ложью. Иуда знал и это.

Все ждали, что скажет Иисус. Петр переводил взгляд с Иисуса на Иуду. Как весьма хитрый человек, он о чем-то догадывался.

«Они все боятся умереть, и он это знает», — Иисус отвернулся, а затем тихо молвил:

— Я отвечу вам, но не словами, через несколько дней в Иерусалиме. И тогда вы поймете, если будете готовы.

Иуда лежал, не шелохнувшись. Он знал, что задумал Иисус, и сейчас напряженно думал, как не допустить этого. Он пошевельнулся, чтобы размять затекшую спину, и что-то неслышно пробормотал. Затем неожиданно быстро заснул. Указательный палец его правой руки, спокойно лежавшей на груди, непроизвольно согнулся.

…Все вновь и сразу исчезло. И вновь знакомый, беззвучный голос:

— И все же — каков смысл ключевого, пожалуй, выражения «душа находится в теле»?

— Это выражение никак нельзя понимать буквально. Нельзя никогда забывать, что душа не материальна. Поэтому она не может находиться в пространстве и занимать определенное место в нем, то есть мы не должны понимать наше выражение физически или геометрически.

— Как же в таком случае понимать нахождение души в материальном теле?

— Сначала дополнительно перечислим то, как не надо понимать. Отношение между душой и телом не может быть отношением части к целому, и наоборот. Душа не есть состояние материального субъекта наподобие, например, цвета. Душа не является и эйдосом для тела, ибо она отделима и есть то, что именно и вносит смысл в материю. Душа не находится в теле, как рулевой на корабле, ибо она находится повсюду в теле.

— И все же…

— Душа находится в теле, как свет в воздухе. В этом, образном, смысле нисхождение души означает для тела освещение его темной материи душой. Для самой же души это нисхождение означает постепенное ослабление силы ее света по мере удаления от первоисточника света.

От Нуса, умственной реальности, как от солнца, исходит свет. И этот воспринятый свет и есть Душа. Она, именно как заимствованная сила света, соприкасается с областью темного, освещает его, превращая в живой, целостный Космос.

— Да, но далее отдельные лучи постепенно проникают в глубину темной неопределенности, тем самым отделяясь от общего света, слабея в своей силе и обособляясь. Так возникают отдельные души. В этом смысле можно говорить об индивидуализации. Тем не менее эти лучи и служащий им источником свет есть нечто единое.

— Безусловно, все это — одна и та же единая сила света.

— Самое главное здесь — это именно понятие силы. Взаимосвязь Мировой Души и индивидуальной — не пространственная, временная и т. д., а как бы силовая, энергийная.

— А отсюда и другое. Человек должен совершенствоваться. Это необходимость. Человек обречен на свободу — свободу в конечном счете совершенствоваться. Другое дело, как он интеллектуально понимает эту свободу. Совершенствование — это путь прежде всего интеллектуальной деятельности, путь к Уму, истинной реальности. Человек, как животное существо, обладает при этом двумя специфическими особенностями в своей душевной жизни — ощущениями и памятью. Как животное существо, человек не только чувственно познающее существо, но и аффективное. Под аффектами понимается все то, что вызывает удовольствие и страдание. Удовольствие и страдание неприсущи бездушному телу, трупу. Но они не характерны и чистой от всего материального душе. Соединение души и тела, соединение, стремящееся образовать единство души с телом, и ощущает удовольствие и страдание.

— Это и дает некую общую модель удовольствия и страдания. Боль — это познание отделения тела, лишающегося образа души, а удовольствие — познание живым существом вновь вкладываемой обратно в тело души. Таким образом, сам аффект, само состояние присущи телу, а познание этого аффекта принадлежит ощущающей душе, которая и дает ей об этом знать.

— Приведу такой пример: во время хирургической операции подвергается разрезанию телесная масса. Неприятное чувство испытывает не только тело, но и душа, которая ощущает телесный аффект и локализирует его. Но сама душа аффицированию не подвергается. Иначе, поскольку она целостна, она не могла бы конкретно выделить место боли, обстоятельства и т. д. Следовательно, необходимо различать саму боль и ощущения в смысле познания боли.

— То есть различать некое впечатление и сознание этого впечатления, боль и познание боли. Первое, то есть впечатление, сам аффект, боль — физиологический факт, а вот второе, познание аффекта, — феномен душевной жизни. Бледнеет, дрожит и краснеет тело, а душа лишь сознает эти состояния тела, лишь узнает стыд и страх. Аффекты — это физиологические состояния тела, которые душа должна сознавать не как ее собственное состояние, а именно как телесные явления. Душа по своей глубинной сути бесстрастна и лишена каких-либо аффектов.

— Наши желания возникают из чувства недовольства и недостатка. Следовательно, и телесные желания имеют своим началом антропологическое единство человека как живого существа; ни тело, само по себе, ни чистая душа чувственными желаниями не обладают. Они присущи и тому и другому вместе: из боли следует осознание ее душой. Именно душа вызывает стремление избавиться от предмета, причиняющего боль. А затем уже следует бегство от этого предмета.

— Таким образом, и по отношению к чувственным желаниям необходимо признать то, что признано по отношению к аффектам. С одной стороны, боль, бегство от данного предмета и стремление к противоположному принадлежат телу. С другой стороны, сознание боли, возбуждение соответствующих стремлений и их удовлетворение принадлежат душе.

— В наших рассуждениях явно и неявно присутствуют не две стороны, а три — живое тело, природа и душа. Желания стимулируются телом, которое, испытывая боль, стремится к удовольствию как противоположности страдания и к полноте как противоположности недостатка. Но любое тело в каждый данный момент находится в определенной пространственной нише природы. Эта природа и является как бы матерью желаний аффилированного тела, старающейся правильно направлять его. Наконец, душа удовлетворяет или отвергает, независимо от тела, телесные желания.

— Терпит боль, испытывает недостаток и движется от них к противоположному телу. Этим телом движет и управляет более сложное тело, более сложная система — природа. Утверждает же или отрицает желание тела душа. И нельзя забывать, что желания локализуются в области печени, которая в человеческом теле и есть начало желания.

— Желания связаны со страстями…

— Да, и то обстоятельство, что склонность к страстям зависит от телесных свойств, например холодной или горячей крови, указывает, что они имеют отношение к организму. Тело является главным источником страсти. Это видно хотя бы из того, что люди, презирающие тело, с гораздо большим трудом поддаются той или иной страсти.

— Но, однако, с другой стороны, источником страсти является и душа.

— Действительно, ведь мы возбуждаемся не только по поводу нас самих, но и по поводу наших друзей, воспринимая соответствующим образом какой-либо противозаконный или противонравственный поступок. Таким образом, гнев, например, предполагает восприятие и понимание. Происхождение гнева, следовательно, двойственно. И потому он, как и всякая другая аналогичная страсть, относится не к телу, не к душе, но к тому и другому вместе, то есть принадлежит человеку как антропологическому существу.

Ощущение чувственных предметов является для души восприятием. Причем душа сознает привходящие в тела качества и как бы отпечатывает в себе их логосы. Такое восприятие может быть или чисто психологическим процессом, или же психофизиологическим.

— Но восприятие, как чисто психический процесс, невозможно…

— Конечно, ибо тогда душа воспринимала бы только то, что находится в ней самой. И это было бы уже не восприятием, не ощущением, а интеллектуальным процессом.

— С другой стороны, если бы душа воспринимала непосредственно внешнее, то она должна была бы так или иначе стать похожей на это внешнее, что недопустимо…

— Поэтому для получения ощущения недостаточно, чтобы были лишь душа и внешний предмет. Необходимо еще и третье, именно то, что могло бы аффицироваться.

— Это третье, с одной стороны, должно подлежать таким же аффекциям, как и внешние предметы, и быть из той же самой материи, а с другой стороны, необходимо, чтобы его аффекция познавалась чем-то другим. Между аффинирующим предметом и душой, то есть между чувственным и умственным, должно быть нечто третье, которое может уподобляться каждой из обеих крайностей, — орган познания.

— Действительно, с одной стороны, он сходен с внешним материальным предметом, поскольку так же аффинируется. С другой стороны, он подобен душе, так как его аффекция становится его формой.

— Итак, ощущения возникают благодаря физиологическим органам: ощущение присуще душе в теле и благодаря телу. Органом ощущения может быть или все тело, например, при осязании, или какая-либо отдельная часть его, или даже искусственные аппараты.

— Ощущения извещают душу о полезном для организма и предохраняют от вредного. Это первоначальное значение ощущений.

— Какую роль, например, при зрении играют свет и воздух?

— Орган зрения скорее всего аффицируется тогда, когда нет посредствующей среды. Ведь ясно, что непрозрачная среда мешает зрению, а прозрачная — не имеет значения. Иначе говоря, суть зрения в устанавливающейся между органом и предметом «симпатии». И нужна не промежуточная среда, нужен только контакт между органом и предметом, осуществляемый при помощи света. И действительно, ведь разные люди в одной и той же ситуации видят разные предметы, обращают внимание на различные вещи. Скажи мне, что ты видишь, и я скажу тебе, кто ты — потенциально или актуально — есть. Зрение нуждается не в воздухе, как промежуточной среде, а в свете, который является сущностью и действием ощущаемого тела. И свет, как деятельность или активность тела, нетелесен.

— Таким образом, реальная причина зрительных ощущений — световая энергия. А смешение этой энергии с темной материей дает различные виды цветов, то есть является причиной цветовых ощущений людей.

— Ощущения являются видом симпатии, соаффекции. Но это возможно лишь у однородных предметов. Потому чувственные ощущения не могут быть присущи чистой душе. Но, с другой стороны, люди не могут ощущать явлений другого, абсолютного мира. Это уже дело ума.

— Ну а что по поводу той теории, что ощущения — это впечатления или отпечатки в душе, а память есть не что иное, как сохранение этих отпечатков в душе?

— Это совершенно неверно. Во-первых, ощущая что-либо посредством, например, глаз, мы стоим на месте и обращаем лишь глаза в ту сторону, где прямо перед нами находится видимый предмет. Кажется, что как раз там возникает восприятие, и душа смотрит на внешний предмет. Но именно этот факт и доказывает, что в душе не возникает никакого отпечатка, вроде того, который получается на воске от перстня… Ведь в таком случае, душе не нужно было бы обращаться зрением к внешнему миру, так как впечатление находилось бы уже в ней самой. Далее, так называемая теория впечатлений не в силах объяснить, как же душа воспринимает расстояние. Ведь понятно, что отпечатки вещей в душе не могут находиться на известном расстоянии от нее.

— Пожалуй, так…

— Кроме того, душа в этом случае не могла бы оценить и величины, так как, например, отпечаток неба в душе не может быть столь же большим, как само небо. Наконец, самое главное, если мы ощущаем только отпечатки вещей, то получается, что сами внешние вещи совершенно не то, что мы видим. Поэтому эта теория впечатлений и не дает объяснения восприятию видимого протяженного чувственного мира.

— Понятно, что точно так же и при слуховых ощущениях: звучащее тело как бы пишет в воздухе буквы, которые читаются душой.

…И вновь наступает оглушительная тишина, и вновь меня словно пронзают клубящиеся пространства…

…Ночь, глубокая ночь. Нет темных облаков, но тьма, тьма… Ибо нет там, где должно быть небо, ни драгоценных россыпей звезд, ни приветливого взгляда богини Селены…

…Я — у входа в храм. Мрачная темень, но знаю я, что это храм благословенной Артемиды. Меня и влечет туда, непрестанно и с силой, и что-то удерживает. И словно в какой-то нерешительности пребываю и колеблюсь, словно ожидаю чего-то… И действительно, появляется, словно бы сгущаясь из тьмы и озаряясь изнутри, едва-едва, нечто округлое и удлиненное, мерцающее и неопределенное… И знаю я, что это встреча, к которой я стремился еще в той жизни, встреча на неведомой спирали реальности, с тем, что когда-то я называл духом Гераклита…

— Мудрость Гераклита в бесконечно живых глубинах храма Артемиды.

— Потому я здесь…

— Но эта мудрость — неприступный путь, и приближающийся к нему без посвящения найдет лишь тьму и мрак…

— Все слова и мысли — лишь тень намека в отношении Него…

— Поэтому я сейчас и молчу здесь, где центр Великого Молчания.

— Но даже здесь невозможно дважды войти в бесконечный и грандиозный поток. В нем одновременно все соединяется и расступается, приходит и уходит.

— Я знаю это.

— Одно и то же жизнь и смерть, бодрствование и сон, юность и старость; это, изменяясь, становится тем, а то снова этим. Жизнь и смерть содержатся как в той человеческой жизни, так и в том человеческом умирании.

— Только вечное — живет, и потому оно является и в преходящей человеческой жизни, и в его умирании. Пробужденное вечное в человеке с одинаковым спокойствием созерцает и то, что люди непосвященные называют умиранием, и то, что они называют жизнью. Посвященный освобождается от тяготения к этому бесконечному становлению: жизнь — смерть, жизнь — смерть, жизнь — смерть…

— Аид и Дионис одно и то же. Но это недостаточно знать рассудком, ибо это бесполезно. Только тот, кто созерцает смерть в жизни и жизнь в смерти, и в обеих — вечное, стоящее над жизнью и смертью, только тот может в истинном свете видеть так называемые недостатки и преимущества бытия. Ибо и в недостатках живет вечное, и потому они являются недостатками кажущимися. Для людей не лучше стать тем, чем они хотят: болезнь делает сладостным и благим здоровье, голод — насыщение, труд — отдых. Как море — самая чистая и самая грязная вода: годная для питья рыбам и полезная для них, негодная и вредная для человека.

— Гармония мира обращена внутрь, но лишь посвященный воспринимает это как единственный реальный путь. А что касается людей обычных, то в своем познании держатся они за преходящее, отвращаясь от вечного. И тогда то, что считают они жизнью, становится для них опасностью, становится важным. Но, как только человек перестает придавать этой жизни безусловную ценность, происходит как бы возврат к детству. И как многое, чем дитя играет, взрослый принимает серьезно! Но посвященный становится как дитя, и тогда жизнь превращается в игру: «важные ценности» для вечности не имеют никакого значения. Игра вечного сохраняет в посвященном ту уверенность, которую отнимает у земных людей серьезность, возникшая из преходящего.

— Как сжигающее и опаляющее пламя, действует созерцание вечного на обычное мнение о вещах. Дух растворяет мысли о чувственном, расплавляет их. Он — пожирающее пламя, и потому огонь является первоосновой всех вещей. И именно потому, что во всех вещах заключается вражда, дух посвященного, как пламя, возносится над ними, претворяя их в гармонию.

— И человек смешан из враждующих стихий, в которых отразилось божественное. Таким находит он себя. Так узнает он в себе духа, который исходит из вечного. Но сам этот дух рождается из вражды стихий, и он же должен примирить их. Это та же всеединая сила, которая вызвала вражду и смешение и теперь мудро должна устранить эту вражду.

— Вечная двойственность, вечная противоположность между временным и вечным в человеке.

— Благодаря вечному он стал чем-то вполне определенным; и, исходя из этой определенности, он должен начать творить нечто высшее. Он одновременно и зависим, и независим. Он может стать причастным вечному духу, созерцаемому им, лишь в меру того смешения, которое произведено в нем этим духом. И именно потому он призван из временного слагать вечное.

— Дух действует в человеке и через человека. Но он действует, исходя из временного: временное действует в душе как вечное, побуждает и борется как вечное. Это стремящееся и борющееся в человеке, то, что рвется наружу в нем и из него, — это его даймоний.

— Даймоний не замкнут в границах личности, и для него смерть и рождение личного не имеет значения. Личное лишь форма явления даймония. Познавший это начинает смотреть назад и вперед, поднимаясь над собой. То, что посвященный переживает в себе как живой даймоний, становится ярчайшим доказательством его собственной вечности. Ведь даймоний не может замкнуть себя внутри одной личности, и ты это сейчас видишь. Он способен оживлять многих, он может превращаться из личности в личность. Подобно тому, как земной человек смотрит назад на длинный ряд вчерашних дней, и вперед — на длинный ряд завтрашних, так смотрит душа посвященного на многочисленные жизни прошлого и будущего…

…Внезапно исчезает темень, и стараюсь я увидеть что-либо, но нет… Я уже в ином…

— И память есть потенция души, ее психическая сила, а отнюдь не некая способность хранить впечатления. Ведь наша душа находится на грани двух миров, соединяет их. И ее восприятие и воспоминания относятся к обоим этим мирам. Вспоминая о феноменах умственного мира, то есть о чистых эйдосах, душа как бы сама становится ими, переходя из потенции в активное состояние. Иными словами, воспоминание о «дом» мире есть рост энергии, силы души.

— Но эта же динамическая потенция памяти объясняет и воспоминания о чувственных явлениях.

— Конечно. Чем с большим вниманием мы воспринимаем что-либо, тем лучше оно запоминается, не так ли? С другой стороны, чем рассеянней блуждает внимание по множеству предметов, тем слабей запоминание. Важно внутреннее качество души, то есть внимание, а не сами внешние предметы.

— Если память — потенция души, то понятно, почему необходимы усилия при воспоминании…

— Да, и, наконец, известно, что некоторые упражнения увеличивают силу памяти. А если бы память состояла только в хранении образов, то было бы непонятно, почему многократное повторение усиливает запоминание.

— Память есть активность. Следовательно, и ощущение, и память есть определенная сила. Кто же является субъектом памяти: живой организм, природа или душа?

— Память связана с предшествующим чувственным опытом и аффекциями?

— Да.

— Тогда можно сказать, что неаффицируемые существа, находящиеся вне времени, памяти не имеют. Память не присуща ни богам, ни сущему, ни Нусу. То, что вечно и неизменно, не вспоминает «прежнего», ибо все есть лишь настоящее.

— Тем самым память отлична от интеллекта?

— Конечно, ведь есть умные люди, у которых, однако, плохая память.

— Итак, память принадлежит людям. Но что в человеке является носителем памяти?

— Вспомним: тело аффицируется и передает эту аффекцию душе, которая получает впечатление тела и на основании этого физиологического данного выводит некое суждение. Ощущение, таким образом, общее дело души и тела.

Но память уже не нуждается в этом общем, так как душа уже получила соответствующее впечатление. Таким образом, помнить — функция души.

— Между прочим, то, что память не связана необходимо с телом, можно видеть из того, что существуют вещи, которых тело не познает и не может познать. Тем не менее душа о них вспоминает. Тело лишь мешает или содействует памяти. Память есть деятельность исключительно души.

— Но можно сказать и больше: память — это функция воображения.

— Из различия ощущения и памяти — а ведь довольно часто встречаются люди с хорошей памятью и плохим ощущением, и наоборот, — вытекает и различие их объектов. Для памяти ощущение есть образ. Подобно тому как аффекция реализуется в ощущении, так то, во что оканчивается ощущение, уже более не существуя, есть образ. Воображение «помнит», обладая образом уже исчезнувшего ощущения.

— Значит, память и припоминание принадлежат «воображающему». Таков механизм чувственной памяти. Но ведь у людей есть память и на мысли.

— А здесь происходит следующее: передача мыслей «воображающему» является делом логоса, который сопровождает ту или иную отдельную мысль. Понятие «логос» раскрывает мысль, индивидуализирует ее и сводит из реально-интеллектуальной области в сферу воображающего. Восприятие этого дискурсивного понятия и есть память на мысли.

— То есть память двойственна. А наше воображение?

— Нет, оно не двойственно. Если то в душе, что ориентированно на Нус, в высший мир, и с другой стороны, то, что — на материальный мир, на тело — находятся в согласии, то «воображающее» нераздельно. Если властвует разумная душа, то у нас возникает единый образ. Если же между ними идет борьба, то и тогда в конечном счете устанавливается единство.

— А теперь давай попробуем бросить общий взгляд на душу одновременно как на принцип «единое — множественное» и как на принцип становления активности вообще.

— Души до земного рождения живут в мире умственной реальности в полном единении с Мировой Душой, без воспоминаний и желаний, в вечно блаженном настоящем. Они не испытывают какой-либо умственной ограниченности и умственных затруднений и созерцают ту единственную истину — Единое как таковое — в его величии и полноте.

Стремясь к самоутверждению — а это и есть их суть, — эти души обособляются от Универсальной Души и начинают заботиться о низшей. Так, и это первый шаг ослабления души, отхода ее от Единого, они переходят из умственного мира (но переход этот не пространственный) в небесный мир и здесь получают тело. Отсюда же — а это уже второй шаг ослабления души — души переходят в земные тела и погружаются, и это третий шаг, в заботы о чувственном, материальном.

— Таким образом, в зависимости от данного тела, предшествующей жизни, нравов, мыслей, памяти души, ее стремлений, ее общения с Мировой Душой определяется вся индивидуальность данной души в ее актуальном жизненном земном воплощении. Вот эту целостную актуальность я и называю даймонием. Иначе говоря, это тот тип земной жизни, который мы выбираем перед воплощением на земле, или тот род нашего земного существования, который является для нас внутренним руководящим началом. Это как бы внутренний логос данного конкретного человека в данной его жизни. Оно, это внутреннее руководящее начало, этот его логос не есть ни чистый ум, который выше всего становящегося, но и не такая непонятная и внешне действующая судьба или необходимость, которая всецело лишала бы нас свободы.

— То есть можно сказать, что, не будучи ни чистым умом, ни просто роковым предопределением, этот внутренний руководитель и не есть человек в своей изначальной субстанции.

В реальной земной жизни человек может то подчиняться ему, то не подчиняться или подчиняться как-нибудь частично, приблизительно. Поскольку человек является своеобразным упомостигаемым миром, он выше своего даймония. Но, оскверняя то душевное состояние, которое он сам же выбрал перед своим земным воплощением, человек этот тем самым становится и ниже этого даймония. При новом перевоплощении душа получает право выбирать и нового даймония.

— Поскольку душа не тело, отсюда следует ее бессмертие…

— Да, во-первых, если бы была смертной Мировая Душа, то рано или поздно безвозвратно погибла бы вся Вселенная. Но раз бессмертна Вселенская Душа, то вследствие однородности бессмертна и наша душа — как принцип жизни и чистой активности. Во-вторых, бессмертие души следует так же из ее простоты: простое ведь не может разлагаться на части и погибать.

Таким образом, смерть есть не смерть души — это было бы абсурдно,а освобождение ее от уз тела. Посмертная же участь душ подчинена закону абсолютной справедливости. И после лишения тела никакими усилиями от этого закона нельзя избавиться. Так, дурной господин, жестоко обращающийся с рабами, сам превратится в раба. Богач, постоянно думающий о золоте, родится бедняком. Любвеобильный мужчина превратится в следующей жизни в женщину и так далее.

— Но в конечном же результате душа после огромного или определенного количества воплощений окончательно освобождается от тела и становится такой, какой была до своего земного рождения. Даже воспоминание о прежней земной жизни утрачивается душой. И она вновь всецело отдается исключительно блаженному созерцанию вечного…

Что-то вспыхнуло вдруг, как молния, нет, даже как ярчайшая точка в молнии… Нечто, связанное с тем Сном…

…Это был необычайный сон. И даже больше, чем сон. Позднее, в самых разных обстоятельствах я вдруг сталкивался с ощущением того, что те или иные события жизни — всего лишь продолжение этого страшного в своей ясной, прозрачной пластичности сна. И сейчас, когда я уже уверен, чувствую, осязаю, что распухшее мое тело окончательно прощается с этой жизнью моей, мне кажется, что и это было в нем… тогда…

…Я засыпаю… медленно… продираюсь сквозь что-то серое, беззвучное, обволакивающее… И словно нечто плавно и легко подхватывает и несет…

Огромный бескрайний луг. Миллионы разнообразных цветов и трав. И синее небо, утреннее солнце, легкий, ласковый ветерок. Где-то рядом журчит чистый ручеек.

Летаю с цветка на цветок. Я — бабочка с черно-синим, мерцающим в лучах рисунком человеческого черепа на взмахе, я — легкокрылая радость, я — весь этот луг, я — это небо, я — журчащий ручей. Я долго с упоением от чистой неизведанной радости перелетаю с цветка на цветок. И, наконец, устаю опьяняющей усталостью. Складываю свои красивые, шелковые крылышки и умиротворенно, чуть подрагивая, засыпаю. И во сне этом я вижу, что я — Плотин. Я стою на темной, небольшой скале — светящийся, в ярком округленном коконе и вижу свои глаза.

Я не удивляюсь, но размышляю: кто я — бабочка, видящая себя во сне Плотином? Или я — Плотин, видящий себя во сне бабочкой?..

Бабочка, огромная, чуть-чуть подрагивает великолепным своим хоботком:

— Принеси мне плод того фигового дерева.

— Вот он.

— Разломи его.

— Разломил.

— Что ты видишь внутри?

— Эти зерна, совсем крошечные.

— Разломи-ка одно из них.

— Разломил.

— Что ты видишь внутри?

— Ничего.

— Это мельчайшая суть, которую ты не замечаешь, именно эта мельчайшая суть и порождает большое фиговое дерево. Верь мне, эта мельчайшая суть, которая составляет все сущее, — это Истина, это ты, это я.

— Положи эту соль в воду и размешай ее.

— Размешал.

— Попробуй-ка воду хоботком своим с этой стороны. Что ты чувствуешь?

— Она соленая.

— Попробуй в середине. Что ты чувствуешь?

— Она соленая.

— Попробуй с той стороны. Что ты чувствуешь?

— Она соленая.

— Выпей ее.

— Я выпил ее, и воды нет, а вкус соли все еще остался.

— Вот так не всем заметная пребывает в этом мире суть. Эта мельчайшая суть, которая составляет все сущее, — это Истина, это ты, это я.

Если болен какой-нибудь человек, вокруг него собираются родственники и спрашивают: «Ты узнаешь меня? Ты узнаешь меня?» И пока его речь не поглощена разумом, разум — дыханием, дыхание — огнем, огонь — огнем, он узнает их. Но, когда разум поглотил речь, а дыхание — разум, а огонь — дыхание, а огонь — огонь, тогда он не узнает их. Эта мельчайшая суть, которая составляет все сущее, — это Истина, это ты, это я.

И не перестаю глубоко размышлять я в неведомых глубинах сна: кто я — бабочка, которой снится, что она — Плотин, или я Плотин, которому снится, что он — бабочка. И, так размышляя через свое тихое дыхание, иду я по тропинке — ночь, полная, пышная луна, чуть припорошенный пылью путь среди кустов, похожих на застывших в глубоком удивлении необычных животных. Иду я медленно и легко, и в руках у меня раскрытый, весь в цветах, дырявый зонт, через отверстия которого струится на меня лунный свет.

И вдруг, не переставая размышлять и при этом не имея никаких мыслей, я вижу великолепный череп на тропинке; весь он белый и потрескавшийся от своей белизны. Дотронувшись до него тонким своим посохом, я словно говорю, но звуков не слышу: «О ты, почтенный! Стал ли ты таким потому, что в жажде жизни утратил всякий разум? Иль стал таким потому, что служил в обреченном на поражение легионе? Стал таким потому, что творил недобрые дела и устыдился, что опозорил отца и мать, жену и детей? Стал этим потому, что голодал и холодал? Или дошел до этого, просто прожив много лет?».

Закончив свою речь, я прилег на траве, положив себе под голову череп, и заснул. И тут взлетел череп и сказал:

— Ты говорил как пустослов! То, о чем твои слова, бремя живых. Для мертвых ничего этого не существует. Хочешь ли ты выслушать то, что тебе скажет мертвый?

— Хочу.

— Для мертвого нет наверху императора, внизу — рабов. Нет для него течения времени. Весна и осень для него — сами Небо и Земля. Поэтому радости величайшего из царей не могут быть выше этих радостей.

Я недоверчиво покачал головой и сказал висящему в воздухе черепу:

— Ну а если бы я попросил Адрастию, чтобы она создала для тебя вещественную форму, сделала бы для тебя кости и мясо, жилы и кожу, вернула бы тебе отца и мать, жену и детей, друзей, захотел бы ты всего этого?

Череп негромко засмеялся и внятно, медленно произнес:

Цветет жасмин. Он обо мне Расскажет все — ведь это я. Заброшен дом. Он в землю врос. Его послушай — это я. Твой путь расскажет обо мне, Ведь путь твой — я — и вверх, и вниз. И нет правдивей слов дождя, Срывающего мертвый лист.

Это и есть мой ответ тебе, — и он вновь, все быстрее кружась в воздухе, продолжал легко и свободно смеяться…