Полководцы Древней Руси.

* * *

Прошло несколько месяцев жизни Мономаха в Переяславле, и город быстро возродил свою военную мощь. Там была создана пусть еще небольшая, но хорошо сбитая дружина. День за днем шли сюда обозы с ествой и питьем, с припасами, оружием и людьми из Ростова, Суздаля, Любеча.

Любеч Мономах сохранил за собой, и теперь эта крепость грозно стояла посреди русских земель, неся верную службу своему хозяину. Здесь Мономах нередко останавливался, объезжая свои огромные владения. Более двух тысяч верст надо было проскакать ему, чтобы побывать во всех своих крупных городах, и он неустанно, день за днем сбивал в единый мощный хозяйственный и военный кулак свои обширные владения.

Весной 1095 года в подкрепление к Любечу он затеял строительство на Десне Остерского городка — небольшой, но хорошо укрепленной крепостцы как раз на полдороге между Киевом и Черниговом. Что мог сказать ему Святополк, чем мог помешать ему Олег, если Владимир провозгласил на всю Русь, что, сооружая Остерский городок, он продолжает дело своего деда и прадеда, возводивших крепостцы и валы против печенегов и половцев. Но сам он хорошо понимал, что здесь, на развилке важных торговых и военных путей, его новая крепость будет грозной сторожей не только против степняков, но и против врагов внутренних.

К лету этого же года оп выбил Давыда Святославича из Новгорода и вновь посадил там своего сына Мстислава. Сделать это было непросто. Он раскинул сеть своих людей в Новгороде, снабдил их золотом и пожитками. А они уже замутили и торг, и Софийскую сторону, нашептали в уши новгородскому владыке и боярам.

Вскоре новгородцы заявили Давыду, что он им не люб и пусть идет прочь из города, и тут же послали в Ростов за Мстиславом, сказав на вече, что он их прирожденный князь, что они с малолетства его вспоили и вскормили.

Мстислав отправился в Новгород, а ему на смену в Ростов из Переяславля выехал второй сын Мономаха — Изяслав Владимирович, который только-только вышел из отроческого возраста.

И снова Гита и Владимир провожали очередного робеющего молодого князя в его первый путь, в далекие северные леса, вновь, как и в молодые годы Мономаха, рядом с новым ростовским князем ехал зрелый муж Ставка Гордятич, которого Владимир отпускал на время от себя, чтобы тот устроил сына в Ростове.

Ставка постарел и потучнел, седина посеребрила его все еще пышные темные волосы, лицо было покрыто рубцами, следами ранений, полученных в многочисленных сражениях. Но глаза глядели все так же дерзко, он так же легко вскакивал в седло.

Мономах всегда грустил, когда этот близкий ему боярин, своевольный и упрямый, но безраздельно ему преданный, на время покидал его. Не каждый осмеливался сказать князю правду в глаза, и Мономах ценил это» Нередко, поразмыслив над запальчивыми, порой обидными словами боярина, он менял свое, казалось, выношенное решение и говорил старому товарищу: «Ну что ж, Ставка, правильно рекут: «Муж обличающий лучше льстящего. Спасибо тебе за правду».

Уехал Изяслав, и словно опустел княжеский дворец, хотя детей в нем было еще достаточно. Но в те дни Мономах и Гита вдруг поняли, что с уходом каждого сына уходит частица жизни; и человек чувствует себя молодым до тех пор, пока есть в доме маленькие дети, и вот уже они вырастают, и ты видишь, как сам подвигаешься к роковой черте, и она уже где-то неотвратимо проглядывается — еще далеко, но с каждым бегущим годом будет подвигаться все ближе и ближе, пока не захватит весь горизонт…

С каждым месяцем укреплялись связи Переяславля с Константинополем. Греки, зная о давнишней приверженности Всеволодова дома к Византии, постепенно обживали город, ставили здесь дома и лавки, внедрялись в церковный причт, старались ввести свои порядки в богослужении.

Вскоре тесные дружеские связи с Византией пригодились. Из Константинополя прискакали гонцы с известием, что огромные полчища половцев во главе с Тугорканом, тестем великого киевского князя Святополка, оставили приднепровские степи и ушли на Византию. Потом пришли гонцы из Киева от Святополка и подтвердили вести византийцев: Тугоркан продвинулся к Константинополю и остановился близ Адрианополя, в одном переходе от византийской столицы.

И в это время в середине февраля 1095 года новая половецкая орда — чадь ханов Итларя и Китана — вышла к Переяславлю.

Половцы хорошо знали, что Мономах еще не имел сильного войска, что он еще только начал создавать дружину, готовить оружие для полка смердов и ремесленников. Знали они и то, что ни Чернигов, ни Смоленск, ни Тмутаракань Переяславлю не помощники. Не верили Итларь и Китан, что Святополк киевский после последнего сокрушительного поражения под Киевом сможет собрать войско в помощь Мономаху.

Половцы шли на Переяславль в полной уверенности, что Мономах будет вынужден либо откупиться от них богатыми дарами, либо не выдержит осады и сдаст город на поток и грабеж. Кое-кто из половецких ханов, бывших год назад с Олегом под Черниговом, хорошо помнил понурого, окруженного врагами Мономаха, лишь чудом спасшегося тогда от половецких сабель. И теперь казалось, что с надломленным врагом управиться будет легко.

Этим выходом половцы нарушили недавний мир с Русской землей, который заключил с ними Святополк, отдавший им много золота, серебра, сосудов, тканей.

Половцы подошли к самому городу и стали между валами — городским и окольным, разбили шатры и зажгли костры.

Оттуда они послали послов к Мономаху с требованием уплатить за мир и покой великие дары. В противном случае ханы грозили выжечь переяславскую землю, взять город на щит, пленить его жителей, грозила они смертью и самому Мономаху, и его семье. Послы говорили нагло и весело. Вот он — перед ними, старинный враг — Переяславль, одинокий и почти беззащитный, с малой дружиной, и Мономах в нем как ослабевший, больной гепард, который уже пе может совершить свой сокрушительный ужасный прыжок.

Мономах слушал послов и думал о том, что сил в городе мало и противостоять такой большой чади будет трудно. Откупиться — это значило отдать последнее, задержать создание нового войска, подновление крепостных стен, закупку и изготовление оружия. Сражаться же с ханами значило бы обречь на гибель только-только поднявшиеся к жизни переяславские села и городки. И снова пожарища, голод, страдания… и удастся ли удержать город — этого никто не знал. И что тогда делать — идти на аркане в половецкую неволю вместе с женой и детьми и ждать, что кто» то из князей выкупит тебя. А кто захочет вновь вернуть Всеволодова сына в Русь? Сегодня каждый князь его противник.

Мономах мягко улыбался, старался успокоить послов, говорил, что необходимо время, надо сослаться со Святополком, учинить мир совместный с киевским князем, да к тому же в Переяславле нет столько золота, сколько просят за мир Итларь и Китан.

Мономах видел, что половцы тоже не прочь были разойтись с миром, лишь получив большой откуп. Основная часть их сил ушла из степей на Балканы, и под Переяславлем стояли остатки огромной половецкой рати; помощи Итларю и Китану ждать было неоткуда. Но ханы полагали, что руссы не знали об этом разделении половецкого войска и вели себя так, будто за их спинами стояла вся половецкая степь, готовая в любой час прийти на выручку своим соплеменникам.

Мономах сразу уловил этот просчет ханов, но сделал вид, что его весьма заботит мощь половцев, как здешних, так и тех, кто остался в степи. Переговоры шли неторопливо, половцы настаивали, грозили, Мономах уговаривал их, спокойно улыбался, хотя и понимал, что послы могут прервать разговор в любую минуту.

Потом договорились, что руссы пойдут с ханами на мир, как только получат ответ из Киева, а пока же, чтобы у половцев не было никаких сомнений, решили обменяться заложниками. В половецкий стан поедет четвертый сын Мономаха Святослав, а в Переяславль войдет с небольшой дружиной, со своими лучшими людьми и встанет па постой сам хан Итларь; Китан же останется со всей ратью между валами и будет ждать окончания дела.

Послы и Мономах дали роту[53] и разошлись.

Наутро Святослав Владимирович собрался в половецкий стан.

Никогда еще Мономах и Гита не провожали сыновей в такую недалекую, но страшную дорогу. Святославу едва исполнилось десять лет; он еще никогда не расставался с родительским домом и теперь впервые садился на боевого княжеского коня. Конь был изукрашен дорогой сбруей, покрыт красивым, шитым золотом чепраком. Сам Святослав в червленом плаще, в отделанном золотом шишаке, хоть и был мал, но выглядел строго и внушительно: заложником к врагам ехал не кто-нибудь, а сын славного Мономаха, и выглядеть он должен был соответственно своему рождению и сану.

Отрок крепился, держался прямо и старался смотреть перед собой, но не мог скрыть страха и волнения. Глаза его время от времени поворачивались к матери, а та лишь глядела на него и крестила мелкими быстрыми движениями руки. Мономах подошел к сыну, грубовато похлопал его по плечу, сказал, чтобы Святослав не боялся половцев, что княжеские заложники — дело обычное, что не пройдет и нескольких дней и Итларь со своими людьми вернется в половецкий стан, а Святослав будет дома. «Видишь, — шутливо бросил он сыну, — меняем тебя на хана со всей его славной чадью».

Со Святославом к половцам уехали несколько вооруженных Мономаховых дружинников помогать княжичу в чужом стане, беречь его.

В тот же день в Переяславль въехал Итларь с дружиной. Половцы прошествовали через городские ворота, миновали соборную площадь и остановились на приготовленном им дворе у воеводы Ратибора неподалеку от княжеского дворца.

Вечером из Киева от Святополка прискакал гонец, княжеский дружинник Славята, и передал речи Святополка, чтобы Мономах держался из последних сил, что войска у половцев мало и долго в февральскую стужу они под Переяславлем не выдержат. Те же, кто ушел под Константинополь, разбиты греческими войсками и частью пленены и ослеплены, частью разбежались кто куда. Но помощи Святополк не обещал, отговариваясь нехваткой людей и своей скудостью.

Славята был устал и возбужден. Он узнал, что в городе находятся половцы во главе с Итларем, и вскинулся: «Что ждать, перебить Итлареву чадь немедля!» Мономах молчал, улыбался: только после дороги и сытного обеда с вином можно было говорить такие пустые слова. Ратибор увещевал Славяту, говорил, что в половецком стане заложником находится княжич Святослав, но Славята слушать не хотел Ратибора, подступал к Мономаху.

Поздно вечером, когда люди Итларя и сам хан расположились но хоромам на покой, в княжеском дворце собрались на совет бояре и воеводы, Славята снова обратился к князю и уже всерьез настаивал на истреблении половцев. На этот раз его поддержал и Ратибор, с которым Славята успел перемолвиться до совета. «Половцев мало, нападем на них вдруг, перебьем сразу всех. Из степи им поддержки не ждать, все тугорканово войско полегло за Дунаем. Княжича мы выкрадем и Китанову дружину перебьем».

Поначалу Мономах не хотел об этом и говорить: где это слыхано, чтобы русский князь нарушал посольскую роту? Итларь и его люди доверили ему по этой роте свои жизни, и было бы невероятным вероломством нарушить посольский договор. К тому же в половецком стане сидел юный Святослав, сын, родная кровь, и, случись что, половцы первому перережут ему горло.

Но воеводы приступали к нему все с новыми и новыми уговорами.

Давно уже разошлись участники этого позднего совещания, а Мономах все ходил по палате, думал. Такой случай может впредь не повториться: нынче в руках у него сам Итларь с лучшими людьми. Половцы пришли сюда войной, силой заставили его пойти на переговоры, и сына он отправил им не на мир, а на тяжкое испытание, может быть, на смерть, — так чего же совеститься, перед кем хранить верность клятве? Сколько раз половцы нарушали миры, скрепленные ротой; вот и сейчас они вышли к Переяславлю, грубо разорвав договор с киевским князем о мире со всеми русскими землями.

Он все мерил ногами пушистый хорезмский ковер; за окном тускло белела луна, ее мертвенный свет пробивался в палату, высвечивая серые тени на полу, на стенах.

Свечи догорали, наполняя палату сладким восковым духом.

Но избиение половцев стало бы страшным нарушением всех посольских обычаев, и кто впредь станет вести с ним, Мономахом, переговоры, кто пойдет с ним на роту и поймут ли его православные соплеменники, не осудят ли во веки веков имя и род его, не проклянут ли?

Как всегда в тяжкие свои минуты, он взял со столика псалтырь, медленно стал перелистывать ее тяжелые пергаментные страницы, прикрыв глаза, ткнул пальцем наугад, прочитал: «Ты вознес меня над восстающими против меня и от человека жестокого избавил меня». Он вздохнул, встал, расправил плечи и уже спокойно, с твердой душой отправился на покой: назавтра надлежало избавить Русскую землю от ее врагов, уничтожить и Итларя, и Китана со всей их чадью, грозно предупредить степь.

Он призвал к себе вновь Ратибора, Славяту и иных воевод и вельмож. Было решено, что ночью Славята с дружиной выкрадет Святослава и тут же, когда княжич будет в русских руках, ударит на половцев. Следующим утром договорились покончить с сидевшим в Переяславле Итларем.

Выход надо было сделать осторожно и быстро. Большая будет беда, если проснутся половцы раньше времени, тогда погибнет Святослав, начнется резня в Переяславле — Итларевы люди станут отбиваться, а Китан ночью же пойдет на приступ.

Весь день бродили по крепостной стене люди Мономаха, наблюдали за половецким станом. Потом двое дружинников повезли к Святославу теплую шубу на собольем меху, потому что наступили лютые холода. Конечно, не по возрасту было иметь княжичу такое одеяние, но Мономах посылал сыну свое рухло для того, чтобы узнать, в каком шатре содержится Святослав и как лучше можно было бы ночью пройти к нему.

Дружинники вернулись с подробным рассказом и туг же вместе со Славятой начали готовиться к ночному выходу.

В ночь на 24 февраля тихо приоткрылись крепостные ворота, и несколько пеших дружинников, переодетых в половецкое платье, и торки, хорошо говорившие по-половецки, скользнули в темноту. Они незаметно приблизились к половецкому стану, вошли в него и затем уже открыто прошли между кострами со спящими возле них сторожевыми воинами к шатру, где содержался княжич. Схватка около шатра была яростной, бесшумной и короткой, и вот уже Святослав, также обряженный в половецкую одежду, выходит вместе с княжескими дружинниками.

В степи раздался заунывный волчий взвой — знак атаки, и тут же настежь распахнулись крепостные ворота, и переяславская дружина вылетела из них и направилась к половецкому стану.

Половцы не успели еще толком понять, что случилось, а шатер хана Китана был уже окружен русскими дружинниками. Его телохранители пытались прикрыть хана, но были изрублены на месте, а потом настала и очередь самого Китана: Славята выволок его из шатра, бросил в снег и ткнул в него мечом, и тут же пал ханов шатер, подрубленный кем-то из русских воинов.

Вопль пронесся по половецкому стану. Половецкие воины просыпались, метались во тьме между своими шатрами, звали коней, гибли под русскими мечами. Лишь немногие из них ушли в холодную степь. Китанова чадь была истреблена почти полностью.

В эти же часы Итларь со своими воинами спокойно спал на Ратиборовом дворе. Сюда, в эти наглухо закрытые, хорошо протопленные хоромы, не долетал ни единый звук.

С вечера Ратибор одарил половцев бочонком малинового меда, а Итларю дал несколько бутылей немецкого вина. Весь вечер половцы пили и веселились, а потом постепенно сморились, уснули кто где сидел.

Тих и спокоен был Переяславль в эту февральскую ночь.

Наутро воины Ратибора здесь же, на воеводском дворе, снарядили для половцев большую истобку.[54] Натопили ее, расставили на столах еству и питье, а сами спрятались неподалеку.

В этот же час к Итларю явился от имени Владимира Мономаха отрок Бяндюк и позвал половцев на переговоры, но сказал, чтобы они сначала позавтракали на дворе у Ратибора.

Невыспавшиеся, с гудящими головами половцы вошли в истобку, расселись по лавкам вдоль стен и приступили к естве. В тот же миг воины Ратибора подскочили к дверям и замкнули их. Итларь и его чадь еще не поняли толком, что произошло, а потолок истобки внезапно открылся — то руссы подняли вверх заранее подрезанные потолочные доски, и Ольбег Ратиборич, сын воеводы, послал в половцев первую стрелу. Он метил в Итларя, и стрела ударила хана в самое сердце. И тут же зазвенела тетива, стрелы одна за другой полетели вниз, поражая врагов.

Половцы метались по истобке, бросались к окнам, но там их встречали стоящие с мечами руссы. Через несколько минут все было кончено: на полу, па лавках, на столах в лужах крови лежала вся Итларева чадь.

В Переяславле понимали, что это было началом большой войны. Пусть многие половцы и сгибли за Дунаем, по их вежи еще стоят на Днепре, и их соплеменники никогда не смирятся с гибелью своих ханов и будут мстить до последнего всадника — так уж повелось в степи.

Готовясь к большой войне, Мономах послал гонцов за помощью к своим братьям — Святополку и Олегу, говоря в речах, что не сегодня завтра оставшиеся половцы придут в Русь, а у него сил мало и надо вместе защищать и Переяславль, и Киев, и Чернигов.

Святополк, которому Славята подробно рассказал об избиении половцев в Переяславле, откликнулся сразу и сам, в свою очередь, послал людей в Чернигов к Олегу просить помощи против поганых.

Олег несколько дней молчал, но потом ответил, чтобы братья выступали в поход, а он придет им па помощь сам и приведет с собой дружину.

Киевское войско двинулось к Переяславлю.

И там братья впервые встретились после битвы па Стугне. Встретились по-доброму — общие несчастья сближают людей, а тут несчастье надвинулось такое, что только в единстве действий можно было миновать его.

Весь день братья просидели в хоромах Мономаха, вспоминали былое — юные годы, своих отцов, несчастную битву под Треполем, говорили о необходимости объединить свои усилия в борьбе со степью. Конечно, и Святополк и Владимир понимали, что только тяжкая нужда побуждает их выступать заодно. Владимир в глубине души презирал Святополка и считал, что тот недостоин великого своего чина — владыки Русской земли. Святополк же боялся и ненавидел Владимира и в любой момент ждал его наступления на Киев, тем более что в русской столице все более крепли приспешники Всеволодова дома, а корыстолюбие и ограниченность Святополка, его военные неудачи лишь укрепляли их силы.

Но сегодня враг стоял у границ Русской земли, и старые счеты приходилось отложить в сторону. Степь велика и обильна людьми, и половцы никогда не простят убийства своих ханов, к каким бы коленам они ни принадлежали. Да и приднепровские половцы не все пришли к Переяславлю, и в их вежах еще осталось достаточно людей для нового выхода.

— Надо самим идти в дикое поле, брат, искать их вежи и ударить по ним, — сказал Мономах.

Святополк удивленно посмотрел на брата: где это было видано, чтобы руссы сами ходили в дикое поле и искали половцев? Дело руссов было сидеть по хорошо укрепленным городам, встречать половцев па валах, сражаться с ними па речных переправах, не пуская в глубь русских земель.

Но Мономах настаивал. Он говорил о том, что сейчас самое время самим выступить первыми, не дать врагам собрать новые силы, предотвратить их очередной выход.

— Промедлим, князь, — приднепровские половцы опомнятся, вступят в союз с другими коленами.

В конце концов Святополк согласился. Это было неожиданное решение, новое, неслыханное для Руси дело, но Мономах был уверен в успехе похода, и Святополк понимал, что старший брат имеет больший военный опыт, чем он сам, и громкую военную славу, и ему можно доверить свою дружину. Ну а если руссы потерпят поражение, то это будет прежде всего поражением Мономаха, и Русь не простит ему второго после Стугны разгрома. Так думал Святополк, соглашаясь с задумчивой улыбкой на предложение Мономаха.

Несколько дней прождали князья черниговскую рать. Но пустынна была снежная дорога на Чернигов — ни гонцов, пи дружинников, пи самого черниговского князя.

Лишь позднее князья узнали, что Олег и не собирался идти им на помощь. В те дни он насмехался над Святополком и Мономахом, грозил им, опасался, что Святополк помнит, как Олегов отец — Святослав изгнал из Киева отца Святополка, боялся Мономаха, которого совсем недавно сам выгнал из Чернигова, ненавидел обоих, считал, что князья зовут его в поход, чтобы сгубить в диком поле. К тому же, вступив уже давно в тесный союз с половцами, Олег и в этот год помог им, принял у себя бежавшего из-под Переяславля с немногими людьми Итларева сына. Но все это стало известно лишь позднее, а пока же молчал Чернигов, предоставляя князьям самим искать в февральских степях свое воинское счастье.

Сборы были короткими. И вот уже впервые русская рать ушла на юго-запад не для обороны своих границ, не для того, чтобы отбросить назад идущую на русские города половецкую грозу, а для нанесения неожиданного удара, уничтожения приднепровских половецких веж — этого рассадника набегов и разбоя, несчастий и клятвопреступлений, насилий и обманов.

Впереди двигались конные сторожи, разведывая дорогу, оберегая войско от половецких разъездов. На ночь остановились в лощине и там же разожгли костры, опасаясь, как бы половцы по огням не поняли о надвигающейся опасности.

На исходе второго дня пути сторожи донесли, что русская рать подходит к половецким вежам.

Мономах остановил войско с тем, чтобы дать воинам передохнуть после долгого и тяжелого зимнего перехода.

К вежам подошли ранним утром, когда темная мгла плотно окутывала степь. В этой мгле руссы приблизились к стану почти на расстояние перестрела. Там догорали ночные костры, около которых дремали караульщики, высились темно-фиолетовые громады шатров и кибиток. В загонах возился скот, вяло лаяли непроспавшиеся собаки.

Половцам было невдомек, что рядом с ними находится русская рать. Они жили здесь, не таясь и не оберегаясь, и никому из оставшихся в вежах половцев не могло прийти в голову, что руссы осмелятся выйти из своих городов, из-за своих валов, тем более в февральскую стужу, и появятся здесь, в половецком поле.

Половецкий стан так и не успел очнуться ото сна, когда руссы с криками и гиканьем помчались между шатрами, рубя выбегавших оттуда воинов. Половцы бежали к коням, но и там их встречали русские дружинники, перенявшие все выходы из стана.

Метались среди шатров бешеные тени, расступалась темная мгла, догорали костры с лежащими вокруг них убитыми половецкими воинами. Лишь часть половцев }шла в соседний стан, бросив на произвол судьбы своих жен, детей, свое имущество.

Теперь дело предстояло более трудное — половцы пришли в себя, вооружились, взобрались на коней, и сбить их со следующего стана будет несравненно труднее, но Мономах не слушал уговоров Святополка, который просил его ограничиться малым, забрать полон и уйти назад в Переяславль. Военный перевес в силе, внезапности выхода был на стороне руссов, половцы растеряны; страх и отчаяние гонят их сейчас по стели, слух бежит впереди поверженных, и сейчас надо во что бы то ни стало закрепить первые успехи.

Ломая слабое сопротивление разрозненных и малочисленных половецких отрядов, руссы шли от стана к стану, пока хватило сил. И лишь когда притомились кони и люди, когда уже не хватало телег, чтобы погрузить на них все отнятое у половцев, Мономах остановился.

Он сидел на коне — хмурый, с горделиво вскинутой головой; с холодной и жесткой складкой в углах губ, его обычно мягкий взгляд серых глаз стал строг и пронзителен. А мимо него воины гнали сотни пленных — мужчин, женщин, детей, провозили десятки телег с забранным скарбом — коврами, сосудами, тканями, войлоком, взбивали снежную пыль тысячи коней, коров, верблюдов, мелкого скота, и вся эта огромная, стонущая, плачущая, мычащая масса теперь тянулась на север, в сторону Переяславля.

Со страхом и восхищением смотрел на все это сидящий рядом с Мономахом Святополк; ему еще никогда не приходилось переживать такой победы. Два его выхода против половцев закончились страшными поражениями, и вот первый большой успех.

А мысли Мономаха были уже далеко от половецких веж. Он повернулся к Святополку: «Мы должны, брат (он избегал обращения к Святополку со словами «великий князь», и Святополк давно и с неудовольствием заметил это), послать гонцов к Олегу, заставить его выдать нам Итларева сына и его чадь. Мы должны вырвать с корнем проклятое семя».

Святополк вяло согласился: ему вовсе не хотелось начинать борьбу с Олегом: черниговский князь являлся мощным противовесом Мономаху, и Святополк своим небольшим умом, но великой врожденной хитростью слабого и завистливого человека понимал, что сохранить это противоборство было весьма желательно для Киева. Но сейчас Мономах был снова силен, он давил его своей волей, его холодный цепкий взгляд проникал Святополку в самое сердце; киевский князь чувствовал всю огромную мощь и неукротимость желаний брата и сгибался перед ними, негодуя в глубине души и завидуя ему.

Из Переяславля братья послали гонцов с речами в Чернигов. Вот как писал об этом впоследствии в русской летописи черноризец Нестор: «И послали Святополк с Владимиром к Олегу, говоря: «Вот ты не пошел с нами на поганых, которые разорили землю Русскую, а держишь у себя Итларевича — либо убей его, либо отдай нам. Он враг наш и Русской земли». Олег же того пе послушал, и стала между ними вражда».

Олег не ответил на послание братьев, но Святополк и Владимир не успели наказать его за отказ от помощи — вновь вышли из степи половцы. На этот раз это были не приднепровские, а дальние причерноморские куманы, которые решили взять с русских земель свою долю добычи. Они прорвались через русские укрепленные городки и валы, вышли к реке Роси, осадили город Юрьев, и уже здесь их нашли гонцы Святополка, предложив мир и откуп. Половцы поначалу согласились, но, взяв откуп, нарушили мир и вновь осадили Юрьев. Ночью юрьевцы, боясь плена и гибели, оставили город и ушли в Киев, а наутро половцы вошли в Юрьев и сожгли его, забрав оставшееся имущество. Снова началась изнурительная борьба, снова князья собирали рать и гонялись за врагом, и становилось ясно, что без объединения всех русских сил, без начала большого наступления на половецкое поле невозможно было остановить эти бесконечные выходы, эти постоянные грабежи, пожоги, откупы, которые обескровливали Русь, отнимали у нее многие силы.

Возвратившись в Переяславль после ухода причерноморских половцев, Мономах все чаще и чаще стал задумываться о том, как Русь должна дальше строить свою борьбу с извечным врагом — половцами, вспоминал свой неожиданный победоносный поход к половецким вежам и все больше и больше склонялся к мысли, что не оборона, не отсиживание за крепостными стенами и валами, не гонка за половецкой конницей по необозримым просторам принесет желанный успех, а лишь постоянное, мощное, хорошо подготовленное движение в степь всех наличных общерусских сил.

Все чаще он говорил об этом Святополку и в Переяславле и в степи, когда они гонялись за половцами.

Святополк слушал Мономаха, думал о своем, но не спорил: он давно, уже после Стугпы, приминал полное военное превосходство Владимира и теперь лишь делал вид, что он обдумывает какие-то решения, и целиком полагался на опыт Мономаха.

А Владимир уже пришел к твердой мысли, что нужен общерусский съезд князей, который заставил бы и Олега с братьями Давыдом и Ярославом, и Ростиславичей, и Давыда Игоревича взять на свои общие плечи дело обороны Русской земли, и, конечно, Владимир думал, что именно он вместе со Святополком поведет эту общую русскую рать в глубину половецкой степи, чтобы воевать с половцами на их земле, среди их кибиток, шатров, городков.

Наступала осень 1095 года. По-прежнему неспокойно было на Руси. В Чернигове, окруженный верными ему половцами, сидел Олег. Давыд Святославич попытался вернуть себе Новгород, но новгородские мужи встали за Мстислава, Мономахова сына, и послали навстречу Давыду гонцов, и те сказали ему: «Не ходи к нам». И Давыд возвратился в Смоленск.

Вышел из ростовских лесов второй сын Мономаха — Изяслав Владимирович. Упоенный победами отца над половцами, окончательным утверждением брата в Новгороде и отступлением Давыда, юный Изяслав прошел с дружиной по волостям Святославичей.

Не сумев вернуть Смоленск, он обрушился на северскую землю, захватил сначала Курск, а оттуда прошел в лесной Муром, который всегда тянул к Ростову и Суздалю и недавно в обход лествицы был захвачен Олегом Святославичем. Изяслав выбил из Мурома Олегова посадника и вновь воссоединил муромский стол с ростовосуздальской землей.

Мономах, узнав об этом, не очень удивился. Он увидел в действиях Изяслава опытную и решительную руку Ставки Гордятича. Как бы там ни было, но сыновья ведут себя как настоящие князья, как воины и опять стягивают в прочный кулак обширные Всеволодовы волости. Теперь весь Северо-Восток был снова в руках Мономаха и его сыновей.

Это укрепление своей собственной власти, умножение своих богатств и земель Мономах решил использовать для большого наступления на степь.

Каждый князь чувствовал себя временным жильцом в любом городе, пока половцы свободно гуляют по Русской земле. Он уже несколько раз говорил об этом Святополку, и наконец братья согласились начать большой разговор об устроении Русской земли, о прекращении зависти и междоусобиц.

Вначале решили обратиться к Олегу. Братья послали к нему новых гонцов с предложением прийти в Киев и положить поряд о Русской земле перед епископами, игуменами, боярами, горожанами о том, как сообща оборонить Русскую землю от половцев.

Олег ответил дерзко и высокомерно: «Не вместно меня судить епископам, игуменам или смердам». Гонцы братьев привезли Олегу новые речи Святополка и Владимира: «Это ты потому ни на поганых не ходишь, ни на совет к нам, что злоумышляешь против нас и поганым хочешь помогать, — пусть бог рассудит нас».

Всю осень и зиму шли переговоры Святополка и Владимира с Олегом, и лишь тогда, когда стало ясно, что Олег лишь ждет случая для расправы с двоюродными братьями, объединенное киевско-переяславское войско двинулось на Чернигов.

В пути к братьям присоединился Давыд Игоревич, пришедший по их зову с Волыни.

Теперь, кажется, все хотели свести с Олегом счеты. Святополк стремился сломить соперника, который, как он знал, в любой час может выгнать его из Киева, как когда-то сделал это отец Олега с его отцом; Давыд мстил за изгон его из Тмутаракани. Мономах не мог забыть своего унижения под Черниговом, когда он покидал город, сломленный и обезлюдевший, после страшного поражения на Стугне, а половцы усмехались, глядя на него и его детей. И все это сделал Олег, продавший Русскую землю половцам за власть над Черниговом.

Глухое раздражение поднималось в душе Мономаха, вспоминавшего свой позорный отъезд из Чернигова. Олег становился для него главным врагом, врагом беспощадным, на всю жизнь. Никогда ранее Владимир не испытывал в душе таких чувств, но никогда ранее никто не повергал его в такое смятение. Что бы там ни было, но Олег должен быть сокрушен.

Олег, неуверенный в черниговцах, многие из которых не могли ему простить дружбы с половцами, помощь Итлареву сыну, разорения с согласия князя степняками черниговских земель, выбежал с дружиной в Стародуб — сильную крепость, которая не раз выдерживала длительные осады. В Чернигове же оставил воеводу с небольшим войском.

В Стародубе обступили братья Олега. Было это в начале мая 1096 года.

Первые приступы стародубцы отбили, и началась долгая осада крепости. Святополк и Владимир переняли все пути в Стародуб, оставили город без ествы, отрезали от сел и деревень. Горожане пока питались старыми запасами, приканчивали домашний скот, кур, но и эта ества быстро таяла.

Вскоре братья устроили еще один приступ, и снова стародубцы отбились.

На исходе второй недели осады Святополк предложил спалить город при помощи деревянных башен, подвезенных к городу и зажженных около самых крепостных стен, а также путем забрасывания в город стрел со смоляными горящими наконечниками. Братья долго спорили по этому поводу. Мономах противился предложению Святополка. Он говорил, что спалить город, конечно, можно, но при этом погибнет много невинных людей, мирных христиан, женщин и детей. Святополк же, стремясь во что бы то ни стало одолеть Олега и желая сберечь своих дружинников, которых у него было не так уж много, настаивал на своем.

В конце концов решили лишь попугать осажденных огнем, продолжать плотную осаду и постараться сокрушить город голодом.

Тридцать три дня стояли Святополк, Владимир, Давыд Игоревич и сыновец Святополка Ярослав Ярополчич около Стародуба, а на тридцать четвертый день горожане запросили пощады. Они пришли к Олегу, попросили у него прощения и сказали, чтобы он мирился с братьями, потому что они, горожане, более такого утеснения и голода не перенесут.

Молча выслушал Олег горожан и не ответил им. Приступ означал бы гибель для города, который победители разнесут на куски, возьмут людей в полон, вынесут все из домов. Как может он после этого вновь появиться в Стародубе, а жизнь была еще долгой, и кто знает, не нужен ли будет ему этот город впредь в борьбе с братьями. Приступ мог бы означать гибель или плен и самого Олега, а следом за Стародубом откроет неприятелям ворота и Чернигов, и иные, тянущие к нему города, и тогда снова изгойство, метания по дальним весям и градам.

Смирив гордость, Олег послал к братьям своих бояр говорить о мире. Святополк потребовал, чтобы Олег вышел из города вместе со своими ближними людьми; при этом великий князь обнадежил Олега, что вреда ему не будет никакого.

И вот они сидят друг против друга в Святополковом шатре Олег и Владимир Мономах. Олег тих и мрачен, он не поднимает глаз, на все соглашается, а братья вершат над ним приговор. При каждом резком движении в дверях Олег вздрагивает, растерянно оглядывается. Вот так же не раз прежде на переговорах русские князья поднимали на мечи своих братьев и племянников.

Но переговоры идут спокойно, и напряжение в шатре спадает. Святополк и Мономах лишают Олега Чернигова, но оставляют город за Святославичами — кто там будет сидеть, определит съезд князей. Младшим Святославичам отдают Северу и Тмутаракань.

Еще прежде братья договорились, что Олегу ради его беспокойного нрава, союза с половцами и многих несчастий, которые он принес Русской земле, братья определили лесной Муром. Пока же они указали ехать к брату Давыду в Смоленск.

Теперь, кажется, вновь стала подниматься звезда Мономаха. Снова в его руках были и Новгород, и Ростов, и Суздаль. Чернигов же без князя неопасен. Его возвращение в руки Мономаха было вопросом времени.

Братья потребовали от Олега, чтобы он после этой войны в будущем году ехал бы вместе с остальными князьями в Киев для разбора всех распрей и объединения сил против половцев. Олег здесь же, в шатре, целовал на том крест.

Мономах смотрел, как Олег соглашался на все, что говорили ему князья, как быстро, будто нехотя, целовал тяжелый серебряный крест, поданный ему переяславским попом, и понимал, что война с черниговским князем только начиналась, что много еще несчастий принесет их котора с Олегом, несчастий и всему Ярославову роду, и Русской земле.

Олег, по-прежнему не поднимая глаз, встал, небрежно попрощался с братьями и быстро вышел из шатра. Снаружи долетели резкие вскрики всадников, всхрап коней и топот копыт. Олег уходил в сторону Смоленска, и где он появится в ближайшие недели и что от него можно было ожидать, этого не знал никто.

Радостный, ходил по шатру Святополк: он впервые одержал верх над сильным соперником, в его городе будет большой съезд князей, Мономах честно, по-братски принимает его за великого князя, а иметь такого союзника, как Мономах, — это большая удача. Вот и сейчас Владимир не потребовал себе Чернигова, а уступил его Святославичам.

А Мономах задумчиво смотрел на горящие свечи, следил за качанием слабых желтых огоньков, думал о будущем. О своих переяславских делах, о сыновьях, о ничейном пока Чернигове и о том, что не сможет он пока в обход Святославичей взять Чернигов и выдержать новый позор и изгон, если Святославичи одержат верх, а это вовсе нельзя исключать, потому что в Чернигове еще слишком много противников и Всеволода, и его самого. Ждать и только ждать, копить силы, убирать этих волков с дороги одного за другим, не выступать против всей стаи. Он повернулся в сторону Святополка, мягко улыбнулся ему, вглядываясь в лицо великого князя спокойными светлыми глазами, неторопливо пригладил волосы, чувствуя уже в который раз под руками их редеющий строй.

* * *

От Стародуба Мономах, минуя Чернигов, направился в Переяславль.

Он благополучно добрался до своего стольного города и весь ушел в хозяйство. Всю весну князь пробыл в походе и теперь ежедневно объезжал свои сельские владения. Он соскучился по запаху вспаханной земли, по звонкой зелени первых робких всходов, по липкой юной листве. Конь носил его из села в село, от одного княжеского двора до другого; тиуны с поклоном встречали хозяина, докладывали о полевых работах, о том, как работают на земле смерды, закупы, рядовичи, как исправляет свое дело челядь. Князь слушал тиунов, проверял их слова, смотрел, считал, промерял. Одновременно он судил людей, разбирал споры и тяжбы, накладывал наказания. И все это доставляло ему большое удовлетворение. Позднее он напишет в своем «Поучении), как любил он этот повседневный хозяйский а руд.

По вечерам он шел в прежнюю палату отца, склонялся над его книгами. Раньше оп бывал здесь наездами, а когда оставался на более долгие сроки, то либо сидел в осаде от половцев, либо сам гонялся за ними от городка к городку.

Теперь Владимир не торопясь перелистывал тяжелые желтые страницы огромной книги, что лежала на столе в палате Всеволода. «Девгенево деяние". Раньше он видел ее лишь издали, а вот теперь в эти дни жизни в Переяславле впервые прикоснулся к ней. Он читал строку за строкой и безмерно удивлялся: сколь много общего было у этого греческого отрока Девгения — воина-акрита, богатыря, охранявшего византийские границы, и у него, русского князя, сидящего здесь, на дальнем русском рубеже. Только ведь Девгений был истинный богатырь, не то что он, смертный, — на двенадцатом году тот мечом играл, а на тринадцатом году — копьем; в четырнадцать же всех зверей одолел — и медведя, и лося, и льва.

Мономах читал, вспоминал русские сказания про Илью Муромца и других богатырей и удивлялся тому, как похожи витязи у разных народов, как близки они по духу своему и силе богатырской, которую употребляют для человеческой пользы…

Чтение отвлекало от повседневной суеты, заставляло задумываться над былым, настоящим и будущим, помогало взглянуть на мир широким взглядом. Он закрывал книгу, вновь медленно возвращался к своим прежним мыслям.

Но особенно любил Мономах читать недавно привезенную ему из Киева только что переведенную с греческого и записанную по-славянски «Александрию» — жизнеописание в ста трех главах великого воина и владыки Александра Македонского, сына царя Филиппа. Целый древний неведомый мир вдруг возникал перед ним — Македония и Фессалия, Вавилон и Египет, Сирия и Парсия, и в этом мире жили, воевали, мирились люди больших страстей — Филипп и его жена Олимпиада, сам Александр и персидский царь Дарий. Читая «Александрию», он каждый раз удивлялся смелости Александра Македонского, пришедшего под видом посла к своему злейшему врагу Дарию и возлежавшего рядом с ним на пиру. И сердце Владимира сжималось от какого-то смутного горького чувства, когда строки книги поведывали о заговоре против Александра Антипатра и о смерти македонского царя.

Это было так давно, а страсти людские были сегодняшними. Так же люди завидовали друг другу и ненавидели один другого, боялись и порицали героя и с такой же звериной злобой брали друг друга за горло, едва заходила речь о власти, этой страшной притягательной силе, неотвратимо убивающей людей из поколения в поколение. Разве не так же вот сгорел Святослав, сгиб от рук убийцы Ярополк Изяславич, и что еще ждет и его самого, и его сыновей в этой ужасной борьбе, в этом нескончаемом стремительном беге.

Спокойствие длилось недолго. Вскоре стало известно, что смоляне не приняли Олега и он ушел в Рязань, откуда теперь грозил Мурому и другим городам, тянущим к Мономаховым владениям. И тут же, нарушив мир, к Киеву вышел половецкий хан Боняк. Половцы повоевали села и городки около Киева и овладели селом Берестовом, где издавна был загородный двор великих князей киевских. Двор они ограбили и сожгли и в тот же день ушли к своим вежам. Одновременно к Переяславлю вышел хан Куря и ограбил и пожег села вокруг города.

Наконец к Переяславлю вышел тесть Святополка Тугоркан. То ли снова призывал половцев Олег против своих двоюродных братьев, то ли узнали половцы о которе между русскими князьями, то ли мстили за недавний выход Святополка и Мономаха к Тугоркановым станам, только Переяславль снова уже в который раз за последние годы был в осаде.

Теперь тревога снова шла по русским землям. Смерды бежали в города, а города наглухо закрывались, запаса ли еству и питье, приготавливались к новым сидениям.

В день выхода Тугоркана Мономах был в Киеве, где жила Всеволодова вдова Анна, которую Владимир нередко навещал, привозил ей подарки из Переяславля. Стоял в Киеве и его двор, а вокруг лежали Всеволодовы села и монастырь, заботу о которых взял теперь на себя Владимир. Особенно он любил бывать на Выдубечах. Здешний монастырь он считал своим родовым. Здесь его принимали как хозяина, долгими годами записывали предания Всеволодова дома, положили начало летописи жизни Владимира Мономаха и всего его корня. И вот теперь гонец из Переяславля нашел его в келье игумена Выдубицкого монастыря и известил о нападении половцев на Переяславль.

А уже через несколько дней Мономах вместе со Свято-полком, который не раздумывая выступил против тестя, полагая, что завтра половцы могут прийти и под Киев, скакали по правому берегу Днепра навстречу врагам.

После весенней войны с Олегом и отражения Боняка дружины обоих князей были наизготове, и теперь собрать их и посадить на коней не составляло большого труда.

На подходе к городу князья замедлили бег своих дружин и ночь переждали напротив Переяславля, прячась в оврагах, а едва занялся рассвет, вышли из своих укрытий, тихо переправились через Днепр у старой засеки, у Зарубинского брода, у самого городка Заруба и, исполчась, бросились к городу. Половцы, стоявшие на берегу Трубежа под самым Переяславлем, не ведали о подходе русского войска с той стороны Днепра и лишь собирались идти на очередной приступ городских стен. Руссы не стали выстраиваться полком, а тут же с ходу верхами подскакали к реке и перешли ее. С той же стороны открылись городские ворота, и на врага направилось переяславское войско. Половцы, увидев, что и сзади и спереди им грозят русские рати, бросились бежать. В этой сече руссы не брали пленных, кроме самых знатных половецких воинов. Часть половцев задержалась вокруг своего хана, прикрывая его отступление. Какое-то время Святополк еще видел стяг Тугоркана, который колыхался в куче воинов, ко потом руссы смяли половцев, стяг рухнул, и началось избиение иноплеменников. Их рубили, и кололи, и волочили крюками с коней. Весь день руссы преследовали врагов — и под городом, по берегам Трубежа, и дальше, вплоть до Днепра, и половцев полегло в этой сече невиданное множество.

Только на следующее утро люди Святополка отыскали Тугоркана и его сына, родного брата Святополковой жены. Оба бездыханные лежали они под грудой тел своих воинов. Святополк велел взять тело тестя, привезти под Киев и похоронить в Берестове, только что разоренном другой половецкой ордой, между дорог, идущих в Берестов и Печерский монастырь.

В этой битве руссы взяли огромный полон, немало знатных половцев, ханских сыновей. После нее Мономах еще более укрепился в мысли, что воевать с половцами нужно не по-старому — отсиживаться по крепостям или гоняться за ними, если есть силы, от города к городу, а доставать их скрытно и неожиданно, все время применяя против врага разные хитрости, которыми прежде сами половцы не раз одерживали победы над руссами.

Так вот внезапно, скрытно были опрокинуты половцы Китана, а потом взяты половецкие вежи, так же неожиданно был и этот выход руссов с той стороны Днепра.

Год за годом, месяц за месяцем накапливал Мономах военный опыт в начавшейся уже давно нескончаемой войне с половцами, и только теперь к нему пришли первые громкие победы, хотя и прежде гонял он их от города к городу.

Но оставался еще другой страшный враг — Боняк, который сумел подчинить себе многие половецкие колена, рос и новый опасный противник молодой хан Шарукан, за которым также шли несметные вежи.

Половецкая степь объединялась в борьбе против Руси, которая по-прежнему раздиралась междоусобиями и несогласием князей, а самый опытный из них в военном деле — Владимир Мономах все еще не имел власти, чтобы заставить их объединиться в борьбе со страшным врагом всей Русской земли.