Полководцы Древней Руси.

* * *

Осень и зиму Мономах провел в Переяславле, тщетно ожидая согласия князей на договоренный поход в степь. Он посылал гонцов в Киев и Чернигов; Святополк и Святославичи отмалчивались, но не отказывались от похода. В середине зимы Мономах двинулся в Смоленск. Он несколько лет не был в этом городе, где совсем еще недавно сидел Олег Святославич, отрезанный им от родного Чернигова, от связей с половцами, и теперь Мономах хотел еще и еще раз утвердить князей во мнении, что Смоленск — это прирожденный город Всеволодовой отчины. Была у него и еще скрытая цель. Он вызвал в Смоленск сына Мстислава, князя новгородского. Тот подтвердил, что люди Святополка бегают по Новгороду, требуют, чтобы город вновь отошел к киевскому столу, приспешники Мономаха бьют их, но покоя в Новгороде нет. Все нити смут и беспокойств идут в Киев, а это значит, что упрямый Святополк не отступится, пока вновь не пот садит в Новгороде киевского наместника.

Мстислав сидел в горнице напротив отца — невысокий, широкоплечий, с темными, глубоко посаженными глазами, которые смотрели из-под густых черных бровей ухватисто и быстро; темные жесткие волосы его, несмотря на молодость, уже кое-где тронула седина. Новгородский князь слушал, что говорил ему отец, иногда переспрашивал, бросал быстрые короткие вопросы. Мстислав никогда ни в чем не сомневался, был тверд и жесток в решениях, ретив и исполнителен во всем, что ему наказывал отец.

А Мономах неторопливо, с мягкой усмешкой плел свою нить: «Святополк за участие в походе против половцев будет торговаться, просить в обмен новгородский стол, предлагать Владимир-Волынский, возможно, придется ему уступить, иначе будет новая распря». Мстислав внимательно слушал. «…Ho и отдавать Новгород из нашего дома нельзя, уже долгие годы, начиная от отца Всеволода, владели мы новгородским столом. Новгород прикрывает с северо-запада наши ростово-суздальские земли, а вместе с ними, со Смоленском и Переяславлем составляет половину Руси. Надо осторожно поговорить с боярами, с владыкой, с гостями, хотят ли они отдать го-род в руки Киева».

Мстислав понимал, что отец затевает хитрое дело, хочет руками самих новгородцев, не споря со Святополком, оставить за собой Новгород и вовлечь Святополка в общерусский поход в степь. Мстислав понимал также, что все это опасная, острая игра, которая неизвестно чем кончится, но он привык доверяться отцу и обещал ему сделать все, как он советует.

Начало 1101 года Владимир снова провел в Переяславле, ссылаясь гонцами с двоюродными братьями, а поздней весной, оставив Гиту чреватой десятым по счету ребенком после семи сыновей и двух дочерей — Марии и Евфимии, отправился по своим северным владениям — сначала снова в Смоленск, а потом в Ростов, чтобы самолично подготовить войско к будущему походу. Смоленская и ростово-суздальская дружины были ему хорошо известны, и его заботой в этом краю были прежде всего пешцы, вооруженные ремесленники и смерды. Уже во время прежних боев со степняками он приметил, что половцы, лихо сражавшиеся с конными русскими дружинами, не выдерживали спокойных, неторопливых действий простых пеших воев, яростные конные наскоки разбивались об их сомкнутый щитами строй, о выставленные прямо в конские груди копья. Свою железную хватку пешцы показали даже во время злосчастной битвы у Треполя, задержав на берегу Стугны половецкую конницу. И теперь Владимир хотел перебрать все свои волости, вычислив вместе с посадниками, тысяцкими и сотскими количество воев, которых можно было здесь собрать, а также распорядиться о том, чтобы пешцев хорошо вооружили, чтобы были у них с собой и топор, и копье, и щит, и лук со стрелами.

Во время пребывания в Смоленске туда пришла весть из Полоцка, что преставился долго болевший Всеслав, князь полоцкий. Мономах выслушал весть со смешанным чувством облегчения и скорби: из жизни ушел его постоянный враг и враг всех Ярославичей, князь, который никому не давал покоя в течение нескольких десятков лет; и в то же время ушел из жизни живой человек, живая душа, подобная всем остальным обитающим на земле людям и напоминающая, что каждый в сем мире тленен.

Но лишь ненадолго задержались мысли Мономаха на Полоцке — там долго еще будут разбираться между собой сыновья Всеслава, ему же предстояло через две недели заложить в Смоленске каменный соборный храм святой Богородицы.

Владимир мыслил сделать это 2 мая, когда Константинопольская церковь ежегодно праздновала заложение храма Богородицы во Влахернах, великой охранительницы Византии от внешних врагов. Здесь, в Смоленске, Мономах накануне похода в степь хотел иметь свою святыню, помощницу в борьбе с неверными с тем, чтобы всякий русский человек возгорался высоким воинским помыслом при одном взгляде на соборный храм, заложенный во спасение Русской земли.

Действо в этот день было заранее продумано. Мономах сам спустился в яму, заготовленную для основания храма, и под одобрительный гуд великого множества смолян взял ловко на мастерок известковый раствор, бросил его на прокладку из битого камня и аккуратно положил на раствор кирпич. Тут же пропели молебен, а епископ смоленский освятил заложение храма.

В тот день на смоленском дворе Мономаха для всякого люда было выставлено великое множество провар, меду и ествы. До поздней ночи праздновал Смоленск великое событие, а уже наутро тиуны Мономаха пошли по дворам, набирая людей в пеший полк. И будто в награду за это святое дело бог послал ему нежданную радость — поднял мятеж против Святополка его племянник Ярослав Ярополчич, княживший в Бресте, и снова замутилась киевская земля. Теперь Святополку уже будет не до Новгорода.

Но с которой киевский князь справился на удивление быстро и уже к лету позвал Владимира и Святославичей — Давыда, Олега и Ярослава на реку Золотчу для переговоров с половцами. И стало ясно: пока Владимир не покладая рук трудился над тем, чтобы уже в 1101 году поднять князей в поход против степняков, — Святополк и Святославичи так же упорно ратовали за мирный исход всего дела. И вот теперь на Золотчу в назначенный срок должны были прибыть послы от всех крупных ханов донских и приднепровских половецких колен — Шарукана, Боняка, Аепы, другого Аепы, Алтунопы и прочих, чтобы на этом свещании выслушать русских князей и потом уже передать их речи своим ханам.

Речь держал один Святополк. Он выговорил послам все русские обиды, вспомнил все нарушения половцами роты и теперь предлагал ханам съехаться той же осенью у Сакова, чтобы утвердить вечный мир, сняв с Руси ежегодный денежный откуп.

Послы слушали, молчали. Судя по тому, с какой поспешностью направили их ханы на Золотчу, Владимиру было видно, что половцы узнали через своих людей о подготовке руссами похода в степь и теперь хотели во что бы то ни стало предотвратить его. Мир им был не нужен. Кочевникам, живущим ежегодным переходом с летовища на зимовку, постоянными облавами южнорусских земель, нужна была эта веками заведенная война — внезапный выход из степи, проход через русские крепостицы на высоких берегах приднепровских рек и речек, удар по слабозащищенным городам и совсем открытым селам, захват полона, а потом столь же быстрый уход от быстроконных русских дружин. Изменить этот порядок жизни означало бы для половецких колен, и для ханов, и для всех воинов лишиться веками уготованного для них источника доходов и всех тех богатств, которые ожидали их при продаже русских невольников на причерноморских рынках. И в борьбе за этот порядок хороши были все средства, в том числе и бесчисленные ложные миры, которые заключали ханы с русскими князьями, чтобы уже ближайшей осенью нарушить их и направить своих сытых коней на север. И один хан не отвечал за другого, и два хана не отвечали за третьего, и кто из них двинется в очередной поход на Русь — предсказать было невозможно.

Святополк говорил речь от имени всех князей, а Владимир смотрел на него и думал о том, что и сам Святополк, и Святославичи хорошо понимают никчемность и этой встречи, и последующей, потому что долгими годами было проверено: с половцами не может быть вечного мира. Просто и киевский князь, и Святославичи до последнего откладывают такой нужный для всей Руси поход в степь, стараясь перевалить все тяготы борьбы с кочевниками на переяславского пограничного князя. И он не прочь взвалить на себя эти тяготы и возглавить движение в степь, и он недаром заложил на виду всей Руси храм в Смоленске во славу новых побед над ее врагами, по сегодня надо быть терпеливым: пусть Святополк хитрит, пусть Святославичи отговариваются хворью, безлюдьем, безденежьем, уже в который раз. Вое равно придет наконец и его день.

Мономах умел ждать, умел терпеть, наверное, как никто другой из князей. Правильно определив движение русской жизни и жизни окрестных стран и народов, оп ждал, что время рано или поздно возьмет свое. А сейчас оп мягко улыбался и кивал головой — да, вечный мир желателен. Он думал, какими же глупцами в это время считают и его и других князей эти бессловесные ханские посланцы.

В начале сентября в Саков прибыли половецкие ханы.

Впервые в таком количестве они собрались все вместе с русскими князьями. Поле у Сакова на левом берегу Днепра было заставлено многочисленными шатрами — и русскими и половецкими. Ханы приехали с небольшим числом телохранителей: с малыми дружинами были и русские князья.

Первое свещание произошло в шатре Святополка. Сидели тесно на лавках, укрытых дорогими коврами. Как и следовало ожидать, все началось с взаимных попреков: Святополк выговаривал ханам все их клятвопреступления и неправды, ханы крутили головами, отговаривались тем, что русские князья не держали слова и не присылали вовремя ежегодных даней. Старый враг Боняк сидел напротив Мономаха. Владимир видел его настороженный взгляд, быстрые рысьи движения. Хан бросал в его сторону резкие слова: это переяславский князь не держит роты, это он задерживает денежные выплаты за мир, это он, нарушив посольский обычай, избил ханов Итларя и Китана, а потом перерезал всю их чадь.

Мономах молча слушал гневные слова Боняка и вспоминал, как они со Святополком уже не раз гнались за этим увертливым степным хищником, стараясь отбить у него полон, а тот все ускользал от них, заметал следы, обманывал их на бродах. Как было бы пригоже сейчас, как в Переяславле с Итларем, покончить со всеми ханами вместе. Но ведь не это решает успех дела. Появятся новые ханы. Половцы сильны своим множеством, своими табунами, только походы в степь и удары по их станам могут впредь обезопасить русские земли.

Он спокойно отвечал Боняку, и лишь тихий голос и бледность, разлившаяся по щекам, выдавали его волнение и негодование.

Потом был пир около Святополкова шатра, а наутро снова многие разговоры. На этот раз свещание проходило в шатре старого Аепы; князья и ханы сидели на устланной кошмами и: коврами земле. Около входа в шатер стояли недвижимыми истуканами телохранители Аепы, и Мономах поймал себя на мысли: а что, если они вот так вот возьмут и без лишних хлопот прикончат всех князей разом, и снова на ум пришло, что появятся новые князья и нескончаемая война продолжится. Нет, только походы в степь могут приостановить этот вековой натиск кочевников. Он не предполагал, что в ходе этого натиска можно уничтожить половцев как народ; народ вообще нельзя уничтожить, и те, кто мечтает об этом, — слепцы или безумцы, но подавить военную силу этого народа — так, чтобы она не могла подняться долгие годы, — можно.

Ханы снова ловчили, жаловались на русские неправды, а князья ловили их на словах и радовались этому как малые дети, и было видно, что все это игра, которая должна была прикрыть простое нежелание Святополка и Святославичей постоять за Русскую землю, взять на себя заботы и тяготы предстоящих походов, и была еще скрытая мысль, что если начнется новый выход половцев на Русь, то Мономах как переяславский князь сам будет отбиваться от них.

После недельных пустых переговоров свещание наконец завершилось. 15 сентября 1101 года князья и ханы дали роту в том, что во веки веков они будут хранить мир друг к другу, не порушат чужих рубежей, что русские земли отныне перестанут платить ежегодные денежные уклады половецким коленам и путь на обе стороны для послов и гостей будет чист.

На следующий день шатры были свернуты и поле под Саковом очистилось: ханы ускакали в степи, а князья разъехались по своим городам.

Конец 1101 и первая половина 1102 года прошли спокойно. Степь будто вымерла. Исчезли далекие половецкие сторожи, которые постоянно толклись на краю поля, прекратились нападения половцев на купеческие караваны и на приграничные села и городки. Неужели ханы и впрямь решили соблюдать мирное устроение? В Киеве и Чернигове ликовали. В Переяславле сомневался и недоумевал Владимир Мономах. Теперь уже нелепой казалась его мысль о походе в глубь степи всеми русскими воинскими силами. И все-таки Мономах не расстался с ней. Он не верил ханам — да и как можно было им верить, когда целых сорок лет, почти ежегодно, вся жизнь доказывала обратное.

Переяславский князь исподволь готовил к походу большое войско, перебирал народ в Переяславле и волости, снова выехал в Смоленск, а оттуда в Ростов, к сыну Святославу, встречался опять в Смоленске с Мстиславом. К этому времени Гита родила своего восьмого сына, которого нарекли Андреем в честь греческого святого Андрея Стратилата. После этого она занемогла и на долгие недели оставалась в Переяславле, не сопровождая, как обычно, мужа в его поездках по городам и волостям.

Осенью 1102 года во время пребывания Владимира в Смоленске туда пришла весть из Киева, поданная Святополком через срочного гонца. Тот, как всегда бывало в таких случаях, вошел в горницу, мотаясь из стороны в сторону от усталости, весь облепленный октябрьской грязью, и лишь вымолвил несколько слов: «Князь, иди в Переяславль, Боняк вошел в твою землю, ограбил волость, идет к городкам на Суле».

Мономах не удивился. Ему казалось, что он постоянно ожидал эти вести, и теперь он действовал скоро и четко. Послал одного гонца в Ростов к Святославу, чтобы высылал дружину и воев к Чернигову. Другого направил в Киев сказать Святополку, что идет в Киев сам, третьего погнал в Переяславль к Ярополку сказать, чтобы блюл город от поганых, а его, Мономахову, дружину отпустил бы к Киеву.

Когда, загнав на пути, как в юности, коней, он появился в Киеве, Святополк был уже готов к походу. Братья не сказали друг другу ни слова ни о свещании в Сакове, ни о несбывшихся надеждах на вечный мир. Да и чего было говорить: все было ясно — половцы получили год хорошей передышки, раскололи намечавшийся единый строй русских князей и ныне, по осени, как обычно, на сытых конях после летовища ринулись в Русь. Боняк — старый и коварный враг — оказался первым. Теперь иные ханы отрекутся от него, скажут, что они за него не в ответе, но что замыслят они завтра?

Решили не ждать подхода дружины из Переяславля. Налицо была конная рать Святополка, дружинники из Смоленска. С пешцами здесь не поспеешь — надо быстро заградить Боняку путь в глубь русских земель, немедленно выйти на Сулу и, опираясь на города сторожевой линии — Ромен, Лубен, Лукомль, Горошин, — сбить половцев.

Но когда в конце концов объединенная киевско-переяславско-смоленская рать подошла к Суле, то оказалось что Боняк, разграбив и спалив попавшие ему на пути городки и села, ушел через Днепр к Роси. Теперь возникла прямая опасность Киеву и его пригородным слободам. Видимо, Боняк решил повторить свой дерзкий выход 1096 года, когда за малым он не въехал в город.

Впоследствии Мономах в нескольких строках своего «Поучения» вспомнил эту отчаянную и бесплодную погоню: «И опять со Святополком гнались за Боняком и не настигли их. И потом за Боняком же гнались за Рось, и снова не настигли его».

Не слезая по нескольку дней с коня, Мономах во время этой яростной гонки не раз с горечью думал о том, что все начинается сначала. Снова они идут за половцами по русским пепелищам, а те, как и прежде, не вступая в решающее сражение, стараются уйти загодя, до прихода русских дружин, не позволяя руссам обойти их сзади, перерезать обратный путь, отобрать полон. Они петляли среди поселений и дубрав, неожиданно переходили вброд реки, и никто не мог знать, где они появятся через несколько часов — лишь пожарища и трупы убитых людей указывали путь, по которому они шли по русским землям, и князья послушно погоняли коней вослед степнякам.

Боняк ушел в приднепровскую степь, и Святополк с Владимиром Мономахом, так и не догнав врага, не сумев перенять на обратной дороге, возвращались в Киев.

Князья ехали рядом; Мономах говорил: «Ну что, брат, снова будем посылать за ханами, просить у них мира1, меняться талями К Не пора ли заняться делом и идти в степь». Святополк сумрачно молчал, но было ясно, что теперь его не придется уговаривать, как прежде. «Вспомни, брат, — продолжал Мономах, — как мы с тобой брали их вежи после избиения Итларевой чади, как гнали в наши города скот, и коней, и верблюдов, и челядь, как освободили пленных русичей». Святополк продолжал молчать. Замолчал и Мономах. Лишь на самом подходе к Владимиру сказал: «Посылай гонцов к Святославичам. Пусть едут ко мне, к Долобскому озеру, там соберемся все вместе и уговоримся о выходе в степь». Святополк согласно кивнул головой.

В Киеве Мономах задержался лишь на несколько дней. Он пришел к своей мачехе, к Всеволодовой княгине Анпе, у которой жила теперь его сводная сестра Евпраксия. Она вернулась в Киев еще в 4099 году вместе с посольством Ярополка Святополчича.

И вот теперь она сидела перед братом, молодая еще женщина, ей исполнилось всего лишь тридцать один год, но в глазах ее уже не было жизни. Она коротко отвечала на вопросы Мономаха, говорила, что будет жить в Андреевском монастыре у Янки, молиться за все грехи, что совершила она в жизни. Владимир смотрел на ее еще красивое лицо, в котором угадывалась горделивая и чистая русская краса и резкость и страстность половчанки, и думал о том, что не удалась жизнь у детей Всеволода и Анны: Ростислав погиб в сече, горячий был витязь; Евпраксии на долю выпало слишком много страстей, в которые она окунулась полностью, и все-таки он, спокойный и уравновешенный, так любил их обоих — молодых, пылких… Он звал сестру в Переяславль, обещал найти ей мужа, шутил, но Евпраксия серьезно и даже удивленно отвечала ему, что она ведь замужем, а она христианка и не может выходить вновь при живом муже. Теперь про себя удивился Мономах: Генриха IV, этого негодяя и развратника, она называет своим мужем…

На следующий день Святополк позвал Мономаха к себе. Они сидели в бывшей Изяславовой палате, где еще молодым княэем-отроком не раз сидел Мономах, выслушивая старших князей Ярославичей. И теперь он вынужден был выслушивать, что говорил ему, отводя глаза в сторону, великий князь киевский — вечно неустойчивый, неуловимый, когда заходила речь о его помощи другим, и жесткий, неуступчивый по любой мелочи, задевавшей его личные интересы…

Святополк требовал в обмен на помощь против половцев Новгород, предлагал вывести Мстислава во Владимир-Волынский. Мономах не спорил. Это возможное требование Святополка он уже обсудил с Мстиславом и теперь быстро согласился с двоюродным братом, взяв с него обещание ранней весной прибыть к Долобскому озеру.

Мономах отбыл из Киева. Перед тем он в присутствии Святополка послал гонцов в Новгород с наказом Мстиславу тотчас же прибыть в Киев и согласиться с просьбой великого князя киевского оставить Новгород для Владимира-Волынского.

Перед приездом в Киев Мстислав побывал в Переяславле и появился в Киеве в сопровождении Мономахова гонца, который передал Святополку слова Мономаха о том, что вот он посылает сына к нему, что сын покинул Новгород и готов ехать на Волынь, а он, Мономах, согласен, чтобы сын Святополка владел Новгородом. В ответном слове киевский князь благодарил Мономаха и сказал, что он пошлет свой наказ в Новгород.

В Киев Мстислав прибыл с видными новгородскими мужами — посадником, тысяцким, боярами, богатыми гостями, был среди новгородцев и посол от владыки. Этим людям надлежало отпустить Мстислава из Новгорода и принять в город Святополкова сына.

В гриднице, где начались переговоры, Мстислав сложил с себя чин новгородского князя и просил Святополка, как договорились старшие князья, отправить его во Владимир. Тогда встали новгородские мужи и сказали Святополку от всех новгородцев: «Не хотим ни тебя, Святополк, ни сына твоего. Если же две головы у сына твоего, то посылай его; а Мстислава дал нам еще Всеволод Ярославич, и вскормили мы сами себе князя, а ты ушел от нас».

Пораженный Святополк слушал новгородцев и смотрел на Мстислава, а тот тихо сидел, положив руки на стол, и лишь пальцы его словно струились в ответ на речи своих приспешников. Святополк и уговаривал, и грозил им, но все было безуспешно. Пря[56] закончилась тем, что новгородцы взяли Мстислава и увели на свое подворье. Перед уходом новгородский князь просил у Святополка прощения, и тот с досадой лишь развел руками.