Персидские юмористические и сатирические рассказы.

Браки бывают разные.

I.

В жизни нашего общества, широко подверженного новым веяниям, особняком стоит проблема женитьбы. Здесь дела порою оборачиваются самым непредвиденным образом.

У меня в Исфахане есть знакомая семья Хомреи. Предки их были красильщиками, но со временем разбогатели, и теперь это одно из самых уважаемых семейств города.

Её младший представитель Хамзе Хомреи — красивый, интеллигентный, неглупый молодой человек, которого, как говорится, перехвалить трудно.

После окончания средней школы в своём родном городе он отправился в Америку и целых десять лет изучал в одном из бесчисленных тамошних университетов психоанализ, в чем и преуспел необыкновенно.

— Американцы предлагали мне остаться и заняться преподаванием психоанализа,— рассказывал Хамзе,— но я очень тосковал по Ирану, особенно по родному своему Исфахану. Сел в самолёт и через два дня снова очутился в городе своего детства.

Не успел я прийти в себя после дороги, как родители и многочисленная родня приступили ко мне с уговорами, что пора, мол, и жениться.

— Я давно уже лелею мечту,— говорила мать со слезами на глазах,— понянчить на старости лет внуков, побаюкать их в колыбелях.

В Америке у меня, конечно, были знакомые девушки, но я головы не терял и жениться на них не собирался. Однако теперь родители настаивали, и мне пришлось уступить. «Будь что будет,— подумал я,— ведь в конце концов даже в самом важном деле зачастую все решает случай, но главное — не торопиться». Прояви я хоть малейшую слабость, меня тут же свели бы с первой попавшейся девушкой. Однако я твёрдо заявил, что мне необходимо оглядеться.

Моя мать, сестра и тётка принялись подыскивать мне подходящую невесту и вошли в тесный контакт со свахами, взяли на учёт каждый дом, где были девушки на выданье, и наконец облюбовали дюжину невест, одна другой лучше — все красивые, стройные, благовоспитанные, с хорошими манерами.

По вечерам в кругу семьи в ожидании ужина обсуждались дневные новости. Говорили только о девушках, расписывая их прелести так, что у меня слюнки текли… Сам великий Низами[30] не мог быть красноречивее. Выходило, что каждая из красавиц затмевала солнце и луну четырнадцатой ночи[31].

А что касается образования, воспитания и начитанности — это само собой разумелось. Но, как говорится, «лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать». И мои родители начали устраивать приёмы, пускались на всякие хитрости и уловки, чтобы я смог лично ознакомиться с результатами их розысков.

Иные из девушек ещё не успели окунуться в омут современной морали, и святые обычаи старины были им милее модной европомании. С такими трудно было завязывать знакомство и находить общий язык. В разговоре они то краснели, то бледнели и на все вопросы отвечали однозначно: «да», «нет». Женская эмансипация, отмена чадры их словно не касались. Они по-прежнему прятали лицо и даже с позволения родителей не решались снять с головы покрывало. И хотя, бесспорно, в тринадцатый день Ноуруза[32] каждая из них завязывала на траве узелки[33], мечтая поскорее выйти замуж и родить ребёнка, они страшились подать мужчине руку и ограничивались простым поклоном. Короче говоря, эти девушки ещё пребывали в оковах традиционных предрассудков. Я сразу понял, что они не для меня, человека многоопытного, повидавшего мир, и вычеркнул их из списка кандидатур, предоставив воле Аллаха.

Другие девицы, считавшие себя современными, просвещёнными и образованными, выступающими против всяческих предрассудков и суеверий (одна из них хвасталась тем, что собственноручно отрубила курице голову), с меньшим смущением (а вернее сказать — с большей бесцеремонностью) встречались с предполагаемым женихом. Они нюхом чуяли, что дело пахнет свадьбой, и являлись передо мною не только без покрывала, но частенько в вечерних туалетах с весьма откровенным декольте, непомерно накрашенные, с распущенными волосами и весьма умело и соблазнительно кокетничали. Такие с первой же встречи вели себя непринуждённо, будто мы знакомы многие годы и находимся чуть ли не в интимных отношениях. Они называли меня Хам-зе-джан и заставляли пить за дружбу из своего бокала, на котором оставались следы помады. Их взгляды и речи были полны страсти и такого откровенного признания в любви, что даже их родители от изумления разевали рты.

Теперь вы не станете отрицать, что выбор подруги жизни— дело нелёгкое. Короче говоря, я утратил сон и аппетит.

В конце концов после долгих сомнений я сделал выбор. Родители поздравили нас и стали готовиться к помолвке. Однако внутренний голос не давал мне покоя: «Смотри, парень, не оступись, не дай себя околпачить! А то ведь потом поздно будет!» Я не спал ночи напролёт, мучаясь кошмарами. «Что ни говори,— размышлял я,— я ведь совсем не знаю эту — бесспорно прелестную— девушку, которая должна стать спутницей моей жизни».

Наконец я решил прибегнуть к помощи научно-технических средств как отечественных, так и зарубежных, тем более что последние были предметом моего пристального изучения в течение долгих лет. С этой целью я отправился к местному ахунду[34] и попросил его погадать, стоит ли мне жениться. Он погадал и сказал, что ответ получился положительный. Тогда я попросил его погадать, расстанемся мы с невестой или нет. Ответ и на этот раз оказался положительный. Удивлённый и растерянный, я вернулся домой, заперся в своей комнате, взял диван Хафиза[35] и, поклявшись, как принято, что действую с «чистыми помыслами», попросил его открыть мне истину. Я зажмурился и указательным пальцем правой руки раскрыл книгу на сотой странице. Газель[36] начиналась следующим бейтом:

Я воздал должное поэтическому дару автора, но, как ни ломал голову, не мог понять, какое отношение имеет это двустишие к моим заботам. Переведя взгляд на первые строки следующей газели, я прочёл:

Скудный жребий, крутая дорога, унижения… Как ни пытался я найти подходящее толкование этому откровению, ничего не получилось.

Наверное, мои помыслы были недостаточно чистыми!

Осталось уповать на виденные мною в Америке замечательные машины, считающиеся чудом нашего века. По своей чувствительности они подобны человеческому мозгу, но вместо сосудов и нервов у них провода. Называются эти машины счётно-вычислительными. Они выполняют самые разнообразные операции и в кратчайшие сроки решают сложнейшие научно-технические проблемы. Говоря словами поэта, «за одну ночь они проделывают путь в сто лет», отвечая на любой вопрос, каким бы головоломным он ни был. В том самом университете, где я многие годы учился, тоже была такая машина. Со всех концов мира в университет поступали вопросы из области политики, экономики и даже военной стратегии, и машина незамедлительно давала каждому клиенту полный, исчерпывающий ответ. Так почему бы мне самому не воспользоваться этой возможностью?

Я заперся в своей комнате, закурил сигарету и приступил к делу. Метод работы мне был знаком. Я достал металлическую коробочку с разноцветными карточками, которые захватил с собой из Америки, и, усевшись за письменный стол, начал заполнять их так, как меня учили в университете. Я изложил данные о своей внешности и характере, а также о внешнем и внутреннем облике той девушки, на которой собирался жениться. Не упустил ни единой мелочи: рост, объем груди и бёдер, длину шеи, ширину лба, художественный вкус и т. д. и т. п. вплоть до таких тонкостей, что я люблю баклажанную икру и шербет, а девушка отдаёт предпочтение картофельному пюре и яблочному соку. Ясным и чётким почерком на английском языке я описал все скрытые и явные комплексы как свои, так и моей нареченной (естественно, те, которые мне удалось заметить). Затем пронумеровал все карточки, рассортировал их, вложил в полотняный пакет, прошил суровой ниткой, запечатал сургучом и отправил заказным письмом авиапочтой в адрес университета с просьбой заложить вопросы в чудо-машину и как можно скорее прислать мне ответ и счёт за услуги.

Вскоре я получил ответ с сердечными поздравлениями по случаю моей помолвки и будущей свадьбы. Плата за услуги вместе с почтовыми расходами достигала пятисот пятидесяти долларов, которые я и перевёл в США через Иранский национальный банк.

Снова заперся я в своей комнате, уселся в углу, скрестив ноги, как индийский йог, и с трепетом сердечным стал изучать ответ, решавший мою судьбу. Предначертание рока представляло собою тонкую картонную карточку, испещрённую, наподобие мелкого сита, многочисленными круглыми, треугольными и квадратными отверстиями, вертикальными и горизонтальными линиями и математическими знаками сложения, вычитания, умножения и деления. Все это весьма походило на заклинания против нечистой силы, составленные ахундом. Я умел разбирать эти загадочные письмена и хорошо знал значение каждого кодового знака. И все же прошло немало времени, пока наконец текст был расшифрован. Вот примерный перевод этой абракадабры: «Синонимичный горизонт достоин частоты, и птицы Даниила убеждены и целенаправленны. Стрелки поверхности перегорожены силой левой руки с предсказанием выше сказанного бесконечного голубого изумруда революционной связи и похвалы».

Все мои старания понять, что это означает, оказались безрезультатными. Тут я вспомнил, что у меня в библиотеке есть большой американский трёхтомный толковый словарь по психоанализу. Я достал его и снова засел за расшифровку. Каждое слово имело настолько несовместимые, противоположные значения, что, несмотря на довольно значительный опыт в этой области, мне пришлось сдаться. Я попробовал было обратиться к книгам основателя психоанализа Фрейда, но мысли его оказались столь запутаны и сложны, что я побоялся окончательно потерять рассудок.

В растерянности я несколько дней бродил молча по дому, не разговаривая даже с родителями. В конце концов, разочаровавшись во всех научных и ненаучных способах, я прибег к нашему излюбленному верному методу «орёл или решка». Я достал из кошелька новенькую двухриаловую монету и сказал себе: «Выпадет «решка», будь что будет, но останусь холостым; выпадет «орёл», так и быть — женюсь!».

Монета взлетела в воздух и, перевернувшись несколько раз, упала на землю. «Орёл!» Я воздал хвалу Аллаху за то, что его волею наконец освободился от мучительных сомнений, направился к матери и сказал, чтобы как можно быстрее готовили свадьбу.

Мать подскочила от радости, осыпала меня поцелуями и поспешила к отцу сообщить ему эту радостную весть.

И вот уже закончены все приготовления и в соответствии с гороскопом выбран день свадьбы. Свадьба была пышная. Невесту я брал богатую, поэтому, помимо огромных расходов непосредственно на свадьбу, пришлось согласиться на махр[39], в результате долгих переговоров сниженный до шестидесяти пяти тысяч. На следующий день после торжественного бракосочетания мы отправились в собственном автомобиле в десятидневное свадебное путешествие на берег Каспийского моря.

Ах, упоительные дни! У меня не хватает слов, чтобы описать радости нашего медового месяца. Жена моя была покорной, ласковой, нежной. Она получала истинное наслаждение, любуясь красотами природы, цветами, звёздами. Щебетанье птиц, шум морского прибоя, песни местных рыбаков доводили её до экстаза, и она в полном забытьи падала ко мне в объятия. Я тоже был порядком увлечён и, утопив в пучине Каспия все премудрости, которым обучался в Америке, забыл и думать о каких-либо рационалистических материях. Я будто вновь родился. Ежеминутно я повторял своей молодой жене то, что говорят все молодожёны: «Мой ангел. Обожаю тебя!» Она же, как и положено, услаждала моё сердце и душу ласковыми ответами. Когда наши взгляды останавливались на белокрылых морских чайках, реющих над нами с протяжным криком, нам казалось, что мы вместе с ними парим в бескрайних просторах неба. Я мечтал о том, чтобы эти десять дней продолжались тысячу лет, никогда не кончались!..

К сожалению, пора бездумного блаженства, как и все прекрасное на свете, оказалась преходящей. Мало-помалу я начал замечать, что мы повторяем одни и те же банальности и что все это достаточно пошло.

Я полагал, что Зина (так звали мою жену) хорошо знает английскую и французскую литературу. В первые дни нашего знакомства она заводила речь о писателях, поэтах и даже о философах и мыслителях Запада, любила цитировать их афоризмы. Позже, когда мы познакомились ближе, я понял, что она черпала свою эрудицию отнюдь не из первоисточников, что знания её ограниченнее, чем кажется поначалу, и она лишь пускала мне пыль в глаза. Правда, нельзя не признать, что Зина знала много заграничных, особенно американских, песенок и непрестанно их напевала. Содержание их глубиной не отличалось: страсти, поцелуи, пламенная любовь. Голосок у Зины был фальшивый.

Короче говоря, мы с удовольствием вернулись в Исфахан, чтобы начать супружескую жизнь в квартире, которая была для нас приготовлена.

Зина была девушкой из богатой семьи, а все богачи в нашей стране, как правило, живут одинаково. Жизнь их состоит из забот об приумножении богатства и приобретении новых должностей, общения с сильными мира сего, развлечений, хождения по гостям, пиров и забав, карточной игры, любовных интриг и т. д.

В первый же вечер после приезда в нашу новую квартиру, богато убранную и обставленную для нас родителями, когда мы отужинали и прислуга убрала со стола, моя молодая жена, закурив сигарету, спросила:

— Что мы будем делать?

— Что ты имеешь в виду?

— Не станем же мы весь вечер сидеть дома! Так можно с ума сойти!

— А чем плохо побыть дома? — возразил я.

— Мы не арестанты, чтобы сидеть взаперти. Да это и не принято!

— Что ты предлагаешь?

— Не знаю. Решай сам.

— Я ничего не могу придумать. А чего бы тебе хотелось?

— Пойдём в кино!

— Пойдём.

Фильм оказался плохой, и мы с испорченным настроением, злясь друг на друга, в мрачном молчании вернулись домой.

— Ты во всем виноват! — вдруг заявила Зина.

— Я?! Но почему?!

— Не надо было вести меня на этот дурацкий фильм! Чувствуя, что мы вот-вот поссоримся, я не стал отвечать.

— Что ты молчишь? — обиженно спросила она.

Так начались разногласия. Ссоры и примирения следовали чередой.

На следующий вечер после ужина Зина завела вчерашнюю песню.

— Что мы делаем вечером? — сердитым и недовольным тоном осведомилась она.

— А что бы ты хотела? Побудем дома,— как можно спокойнее ответил я.

— Что значит «побудем дома»? — с притворным удивлением переспросила Зина.

— Ну разве все наши друзья, такие же, как мы, молодожёны, каждый вечер отправляются куда-нибудь?

— Ты их не трогай! Они другое дело! Между нами большая разница!

— Какая же разница?

— Если ты имеешь в виду молодых Фархадианов, так они оба учителя, весь день проводят в школе, с детьми, а вечером усталые и разбитые возвращаются домой с единственной мыслью отдохнуть и посидеть в тишине.

— Все люди, как правило, днем работают, а вечером отдыхают дома,— заметил я.

— Ты просто издеваешься надо мной! — возмутилась Зина.— Тебе, видно, хочется, как в старые времена, держать жену взаперти. Не думала я, что ты можешь так грубо и жестоко обращаться с женщиной!

Постепенно мне стало ясно, что Зину ни истинно иранской, ни современной европейской девушкой не назовёшь. Так, если я ей говорил: «Зина-джан, у меня на рубашке оторвалась пуговица, пришей, пожалуйста»,— она принималась ворчать: «Ну вот ещё, домашнюю портниху себе нашёл! Я женщина двадцатого века, и рабыни из меня не получится! Я вышла замуж не для того, чтобы обшивать мужа и латать его одежду!» Но когда я просил поиграть её на фортепьяно, в ответ раздавалось: «Ещё чего! Мосье полагает, что привёл к себе в дом европейскую девицу! Нет, ошиблись! Я, слава богу, воспитана как подобает иранской девушке и горжусь тем, что мои соотечественницы своим призванием всегда считали стряпню, шитье, стирку, домоводство и уход за детьми!».

День ото дня Зина становилась все придирчивее и капризнее. Всякий разговор у нас сводился к спорам и препирательствам. Одним словом, жизнь наша превратилась в сущий ад!

Психоаналитики учат, что, когда супруги в своих отношениях доходят до взаимных оскорблений и ругани, хорошего не жди. Я знал это. Известно мне было и старое житейское правило: горе тому мужчине, который спасует перед женщиной. И вот теперь я думал сокрушённо: «Не зря говорится: «Голову кошке следует отрубать на пороге спальни невесты!»[40] Теперь уже поздно, я упустил момент! Она раскусила меня и поняла, что я не способен взять верх над нею!».

Наступал вечер, и жена спрашивала:

— Что, снова ага[41] собирается отсиживаться дома? Терпение моё лопнуло! За какие грехи Аллах наградил меня таким мужем!

И мы снова шли к кому-нибудь в гости, и жена моя сразу усаживалась за карточный стол. (Она была отчаянной картёжницей.) Однажды, когда в два часа ночи мы вернулись домой, выяснилось, что моя супруга проиграла две с половиной тысячи туманов.

Тут уж я заупрямился и несколько вечеров подряд категорически отказывался ходить по гостям и возвращаться домой с пустым кошельком. Но на Зину это не произвело ни малейшего впечатления. Она уходила из дома одна, и я не знал, когда она возвращается.

Каждый раз при мысли о том, что, едва прислуга уберёт после ужина со стола, Зина спросит: «Что мы будем делать сегодня?» — и снова начнутся упрёки, я чувствовал себя совершенно несчастным и беспомощным. Препираться с нею было бесполезно, это лишь раздражало её.

Я не знал, как быть. Иногда внутренний голос подсказывал мне: «В конце концов мужчина ты или нет? Задай ей хорошую трёпку, авось образумится!» Но это было не в моих правилах. Я твёрдо запомнил ещё со школьной скамьи, что самый верный показатель культуры народа — отношение к женщине, степень её свободы, и понимал, что избить жену все равно не смогу — я просто перестану себя уважать.

Наконец наступил вечер, когда я сказал себе: «Будь что будет, но я должен проявить твёрдость характера!» — и на обычный Зинин вопрос: «Что будем делать вечером?» — решительно ответил: «Я остаюсь дома!».

— И чем же ты собираешься заниматься? — поинтересовалась она.

— Буду возносить хвалу всевышнему! — ответил я.

— Шутки в сторону! В самом деле, что ты собираешься делать?

— Хочу почитать книгу.

— Книги читают в школе! — поучительно сказала Зина.

— Нет, в школу ходят затем, чтобы научиться читать книги! — пояснил я.

— Но разве чтение — занятие? — удивилась она.

— А как же! И притом самое моё любимое! Оставайся и ты, почитаем вместе. Я уверен, что тебе будет интересно. Вот увидишь, ты потом сама пристрастишься к чтению!

Зина раздражённо швырнула сумку на стол и, плюхнувшись в кресло, протянула:

— Ну что ж, давай попробуем…

Сначала я решил взять хрестоматию и прочесть стихи каких-нибудь великих средневековых поэтов или поучения знаменитых суфиев[42], но, поразмыслив, подумал, что это все равно что читать молитвы ослу. Лучше взять книгу, которая с первой же главы заинтересует её. И я достал из шкафа роман Виктора Гюго «Отверженные» и спросил:

— Ты читала это?

— Одно название тоску нагоняет! — презрительно заявила жена, поджав губки.— Сразу видно, что это о голодных, раздетых, несчастных людях. Только нам, молодожёнам, её и читать!

— Хочешь, почитаю тебе анекдоты муллы Насреддина? — предложил я.

— Шутить изволите? — пожав плечами, ответила она. — Эти анекдоты давно уже всем набили оскомину. Мы их слышим чаще, чем проклятия шайтану!

— Могу прочесть главу из «Психоанализа», которую я перевёл на персидский язык.

— Психоанализом занимаются больные и сумасшедшие. А я, слава богу, при всех своих недостатках, не принадлежу к таковым.

— Если не возражаешь, почитаем отрывки из «Божественной комедии».

— Комедия — это что-то смешное, да? А разве смешное может быть божественным? Боюсь, это какая-нибудь антирелигиозная книга и читать её — грех!

— Да это произведение крупнейшего итальянского поэта, шедевр мировой литературы!

— У нас у самих масса знаменитых поэтов и шедевров! — с саркастической улыбкой отвечала Зина. — К чему тратить время на какого-то иностранного?

— Тогда возьмём «Историю Бейхаки»[43].

Это моё предложение было встречено громким смехом.

— Лучше не говори о ней! Мне совершенно непонятна эта тарабарщина, и, кроме того, я терпеть не могу историю!

— Может быть, почитать тебе газели Хафиза?

— Ну и придумал! Хафиз хорош для гадания. А читать? Кто же его читает?

— Так что же нам почитать?

— В конце концов мы с тобой молодожёны, нам сам бог велел читать про любовь.

— Дорогая, хочешь в таком случае я тебе почитаю «Семь красавиц» Низами о любовных похождениях Бахрама[44].

— Что тут читать? Знаменитый правитель каждую ночь проводил с одной из семи своих жён. Все это слишком банально. Такая любовь не задевает душу!

— Ну, назови мне сама какую-нибудь книгу.

— Я слышала, у одного английского писателя есть роман о том, как аристократка занималась любовью со своим садовником. Вот об этом почитать стоит!

— Ты, наверное, имеешь в виду «Любовника леди Чатерлей» Лоуренса?[45] Кстати, эта книга переведена на персидский язык, и у нас она есть. Это неплохая мысль, сейчас я тебе её почитаю!

Я достал книгу и сказал:

— Теперь усаживайся поудобнее и слушай!

Зина закурила сигарету, забралась с ногами на диван и свернулась клубочком, как избалованная кошечка.

— Я слушаю. Только читай помедленнее.

Я раскрыл книгу. Перевод был неудачный, некоторые фразы я совсем не понимал, но не подавал виду и продолжал чтение. Через некоторое время я заметил, что Зина меня совсем не слушает, и, взглянув на неё, увидел, что бедняжка уснула.

— Ты уже видишь седьмой сон,— ласково разбудив её, сказал я. — Отложим чтение на другой раз. Ложись-ка ты в постель.

— Мне наскучили разглагольствования этого героя. Когда же будут интересные подробности? Вообще все это скучно. Ты прав, пойду лучше спать. Спокойной ночи!

На следующее утро за завтраком она сидела надутая и недовольная. По опыту я знал уже, что в таких случаях ни ласка, ни шутка не подействуют, все кончится истерикой и ссорой. Лучше уж молчать и делать вид, что ничего не замечаешь.

Не докончив еду, она встала и сердито бросила:

— Мы давно не виделись с мамочкой! Я по ней соскучилась. Поеду навещу её. Если к обеду не вернусь, не жди меня, обедай один.

Через четверть часа взревел мотор автомобиля, и я понял, что она уехала.

В полдень зазвонил телефон. Говорил отец:

— Приезжай, пообедаем вместе! Твоя мать приготовила стамбульский плов и хочет угостить тебя.

Я поехал к родителям. Встретили меня очень холодно, и я понял, что они чем-то недовольны. Выяснять причину мне не хотелось. Я хорошо изучил своих стариков и знал, что они раздражаются по пустякам, но скоро отходят. Наконец отец не выдержал и сам заговорил:

— Скажи нам, пожалуйста, что там у вас происходит? Почему ты мучаешь бедную женщину?

— Если говорить откровенно, так она слишком много капризничает, и я не знаю, что тут можно сделать,— ответил я.

Моя мать, сидевшая в углу комнаты за кальяном[46], так и подскочила:

— Что за глупости! Да будет проклято это европейское образование! До чего дошло! Даже от родителей у него секреты!

— Не понимаю, о чем речь. Чего вы сердитесь.

— То есть как не понимаешь? Не прикидывайся идиотом! Мы все знаем! Её родители приходили к нам жаловаться на тебя. Они считают, что ты обращаешься с их единственной дочерью как со своим заклятым врагом! Мы, говорят, выдали дочку замуж, надеясь, что она будет жить счастливо и беззаботно, а ваш сын решил, что бедная девочка отдана ему на воспитание. Нечего сказать, нашёл себе покорную ученицу! Стоит над ней с плёткой в руках! Кроме как о книгах и о чтении, ни о чем другом и слышать не хочет! Совсем измучил нашу дорогую дочурку!

И родители наперебой стали излагать мне свои претензии и корить за проступки. Отец взялся подсчитывать, сколько он потратил средств на моё образование, и, кажется, собирался тут же с карандашом в руках произвести точные расчёты. Едва он умолкал, вступала мать:

— Аллах свидетель,— жалобно причитала она. — Эти бедняги правы. За какие грехи им достался такой зять? У молодёжи в нашем городе тысячи способов развлечься. Веселись, кути, пируй ночи напролёт, смейся, наслаждайся жизнью, молодостью. А ты? Превратил жизнь бедной девочки в сущий ад! Всё книги да книги. Днем книги, ночью книги! Проклятие на все эти книги, которые отнимают у человека покой и разрушают семью! Главное в доме — спальня с супружеской постелью, а не библиотека! Книги хороши для мышей и червей, а не для современной молодой женщины, которая всем сердцем жаждет радости и веселья!

Родители рта не давали мне открыть в своё оправдание. Я хотел было улизнуть — не тут-то было. Оба увлеклись ролью адвокатов своей невестки, говорили о богатстве и знатности её семьи, обвиняли меня во всех грехах и ничего не хотели слушать.

А я между тем задумался о своих сокурсниках, которые, с великим трудом получив образование, собирались жениться. Но поскольку они были из бедных семей, знатные и богатые родители не желали выдавать за них своих образованных и воспитанных дочерей. А бедных и необразованных девушек они сами не брали в жены, считая, что те им не пара. Эти же девушки не хотели — и тоже по-своему были правы — выходить замуж за молодых людей, у которых в кармане пусто. Да, женитьба для бедняков — дело не простое. Тут я подумал, что у меня, слава богу, все склады пилось иначе. Я не был бедным неудачником, мне посчастливилось получить хорошее образование и воспитание. Моя жена также имела кое-какое состояние… В чем же загвоздка, почему мы никак не можем найти общий язык? В чем причина? И тут родители наконец дали мне слово.

— Наши отношения с Зиной зашли в тупик. Единственный выход — положить им конец! — заговорил я.

— В тупик ты сам себя завёл, сам из него и выбирайся! — хором ответили они. — Девушка тебе досталась воспитанная, образованная, нечего издеваться над нею!

— Да, теперь в нашей стране, слава богу, девушки учатся наравне с юношами и ни в чем им не уступают. Они сейчас являются полноправными членами общества. Я сам считал Зину образованной, умной, воспитанной и думал, что она будет мне достойной женой. Как выяснилось, я ошибся, она обманула мои ожидания. Но теперь-то к чему оставаться жертвой своей собственной ошибки?

— Ну и ну!— усмехнулся отец. — «Ошибка»… Зачем же в таком случае было семнадцать лет учиться? На что потрачено столько средств? Ты утверждаешь, что стал доктором психологии, у тебя столько претензий, ты докопался до тайных глубин человеческой души, не признаешь никаких авторитетов, сыплешь направо и налево самыми смелыми, рискованными высказываниями и после всего этого ещё смеешь утверждать, что молоденькая девушка, можно сказать, цыплёночек, только что вылупившийся из яйца, обманула тебя, взяла над тобой верх. И ты не в силах с нею справиться, подобно слепому котёнку, только мяукаешь и беспомощно бродишь в потёмках? Браво! Браво!

— Я никогда не верил в судьбу, счастье, предопределение и не оперировал этими ненаучными категориями,— оправдывался я. — Но теперь у меня раскрылись глаза, и я вижу, что между теорией и практикой — огромная пропасть! Несмотря на множество толстых, объёмистых книг, трактующих проблемы брака, в целом супружество — это лотерея или, как ещё говорят, «случай»! Боюсь, что все умные рассуждения — голая теория, порождение сухой логики и при отсутствии достаточной практики они не имеют под собой никакой основы.

Родители пристально смотрели на меня, и я чувствовал, что им непонятны мои речи и смешна моя горячность. Тут я ещё раз убедился в разобщённости поколений. Все ветви на древе жизни растут в разные, стороны, хотя корни у них общие. Отцы и дети не понимают друг друга, и никто из них в этом не виноват.

Мне жалко было своих родителей, и, хотя я сам нуждался в сочувствии, я пытался оградить их от неприятностей и волнений. Но они не желали понять меня. Мать расплакалась, а слезы матери — страшная вещь! Верно говорят, что это самое сильное оружие женщины. Не в силах сопротивляться, я сдался. Размяк, расчувствовался, пообещал выполнять любое желание Зины. Родители были довольны.

— Ты должен пойти к ним! — радостно воскликнули они. — Извинись, уговори её вернуться домой!

Я и на это дал согласие и, поборов в себе чувства, именуемые гордостью, достоинством и самолюбием, отправился с покаянием в дом свёкра.

Через несколько дней все пошло по-старому. Зина продолжала своевольничать, я тоже не хотел ей уступать — возобладало упрямство. Мы продолжали мучить друг друга. Теперь, по прошествии стольких лет, я понимаю, что никто из нас не был виноват в этом. Настоящими виновниками были среда, традиции, воспитание и различие наших характеров и привычек. Мы оба оказались их жертвами.

Терпение у нас обоих лопнуло. Наша супружеская жизнь превратилась в вынужденное сожительство двух заклятых врагов, и ничье вмешательство не могло ничего изменить. Дни и ночи, которые мы поневоле проводили вместе, лишь увеличивали нашу отчуждённость. Как сказал поэт: «Мы были похожи на два глаза, соседствующие друг с другом, но никогда друг друга не видящие». Мы ели за одним столом, для всех считались супругами, на людях старались сохранить внешнюю благопристойность, делая вид, что нежно любим друг друга, но мало кто верил в это. Как только мы оказывались наедине, все менялось, и мы отдалялись друг от друга на целые фарсахи[47] и становились совсем не такими, какими хотели казаться при посторонних. Одним словом, наши отношения не походили на отношения двух молодых людей, намеревающихся создать семью и воспитать достойных детей.

И вот настал день, которого оба мы с нетерпением ожидали. Под предлогом того, что она соскучилась по своей мамочке, Зина снова села в автомобиль и уехала — уехала, чтобы больше не возвращаться. Ни её, ни автомобиля я больше в глаза не видел. Тут и наши родители наконец поняли, что гнилой зуб надо выдирать с корнем, и заговорили о разводе. После долгой волокиты все кончилось обоюдным согласием, хотя развод — вещь достаточно неприятная, и я не пожелаю ни одному честному, порядочному молодому человеку познакомиться с этой процедурой. Тем не менее я получил его, уплатив оговорённые при помолвке шестьдесят пять тысяч туманов.

В тот день исполнилось четыре месяца и тринадцать дней со времени нашей свадьбы, с той поры, когда мы опрометчиво обещали друг другу пройти по жизни рука об руку до самой могилы, вместе жить, вместе умереть и вместе быть похороненными. Мы разошлись и так быстро обо всем забыли, что, казалось, никогда и знакомы не были. Теперь, вспоминая то время, я благодарю аллаха и говорю себе: «Близка была беда, да, слава богу, миновала!».

Впрочем, пережитое пошло мне на пользу, обогатив мои знания в области психоанализа. Я твёрдо уяснил себе, что женитьба — самая важная и самая сложная проблема в жизни человека. Ч ещё раз убедился в том, сколь велика разница в отношениях между мужчиной и женщиной до и после свадьбы. Я поверил и справедливость старой истины, гласящей, что женатый мужчина обязательно когда-нибудь пожалеет о том, что обзавёлся семьёй, а холостой — о том, что остался холост. Я понял, почему мужчину сравнивают с рыбой, которая хватает наживку, а потом бьётся на крючке и помышляет лишь о том, как бы обрести прежнюю свободу. И счастлив тот, кому неведомо все это.

II.

Я рассказал вам правдивую историю о двух влюблённых— Хамзе и Зине, окончившуюся так печально. Теперь послушайте рассказ о другой молодой паре.

В том же Исфахане, где жили Хамзе и Зина, где они поженились, а потом разошлись, я знавал две семьи, которые были связаны узами родства и очень походили одна на другую. Оба семейства были богаты, знатного происхождения и жили по соседству. Я с детства дружил с отцами этих семейств, и в письмах своих они называют меня братом.

В первой семье — Ахмадабади — был сын двадцати трёх лет по имени Мортаза. Окончив среднюю школу и изучив английский язык и финансовое дело, он работал в конторе своего отца, и семья питала надежду, что впоследствии, набравшись опыта, он будет достойным преемником отца и не оставит без куска хлеба многочисленных домочадцев.

Вторая семья — Магазеи — не только занималась торговлей, по и владела земельными участками. Во всем городе и в окрестностях Исфахана она пользовалась уважением. В этой семье была восемнадцатилетняя дочь Амене. После окончания девяти классов ей наняли учителя, который давал ей уроки истории, географии, математики и литературы, привил девушке любовь к чтению, а мать и другие родственницы научили её шить, вышивать, стряпать и присматривать за прислугой — одним словом, всему, что необходимо знать хорошей хозяйке. Следует добавить, что Амене понимала по-английски и, если, например, кто-нибудь говорил ей: «Good afternoon!»[48],— могла ответить: «Thank you!»[49].

Обе семьи жили душа в душу. Амене с самого рождения прочили в жены её двоюродному брату Мортазе. Само собой разумелось, что в будущем они поженятся.

Я, как сказано, был давним другом обеих семей — мы знали друг друга лет тридцать пять,— и потому, когда я приехал в свой родной Исфахан, они приняли меня с радушием, которого я никогда не забуду.

В этот свой приезд я близко сошёлся и с молодёжью, то есть Мортазой и Амене. Они по нескольку раз на дню забегали ко мне, считая своим долгом развлекать прибывшего издалека гостя. Каждый стремился превзойти другого в радушии и гостеприимстве. Я же, в свою очередь, как только выдавалась свободная минутка, шёл к ним, рассказывал о Европе — не без того, естественно, чтобы кое-что приукрасить и прибавить.

И тут я стал замечать, что эти двое нареченных очень холодно, без малейшей симпатии, относятся друг к другу. Я подумал: они молоды, а молодёжь часто по пустякам ссорится. Все это своего рода кокетство, и как сказал поэт: «Они разрывают узы любви, чтобы, связав их снова, стать ещё ближе друг к другу!» В такого рода дела лучше постороннему не вмешиваться.

Но однажды Мортаза пришёл ко мне один. Он был чем-то расстроен и сказал, что хотел бы поговорить со мной, но не решается.

— Ты мне как сын,— успокоил я его,— и не должен ничего скрывать. Скажи откровенно, чем ты так огорчён? Можешь положиться на меня как на самого искреннего друга.

— Так я и сделаю,— ответил он. — Только прошу вас — пусть этот разговор останется между нами!

— Не беспокойся! Уверяю тебя, никто ни о чем не узнает, как говорится, «ни один стежок в этом шве не разойдётся»!

— Вы, наверное, знаете,— нерешительно начал Мортаза,— что наши родители с детства помолвили меня с Амене и на днях собираются устроить пышную свадьбу.

— Что же может быть лучше? Поздравляю! Вы оба словно созданы друг для друга. Прекрасная пара! Не зря говорится, что двоюродного брата и сестру само небо соединяет. Очень рад, очень рад. Ни тебе, ни ей лучшей пары не найти!

— По правде говоря,— краснея и смущаясь, промолвил Мортаза,— мы росли вместе и привыкли друг к другу, как брат и сестра. Но тех чувств, о которых говорят влюблённые, между нами нет. А, как известно, в супружестве без любви счастья не бывает. Кому нужен такой брак?

Я подумал, что он, пожалуй, прав, но разобраться сразу во всем было сложно, и начал успокаивать его.

— Ты ведь не станешь отрицать, что твои родители очень любят тебя? Ты их единственный сын, и они всей душой желают тебе добра, только о твоём счастье и пекутся.

— Я согласен с вами,— ответил он,— но тут, похоже, они мне не счастья, а горя желают! Все знают, что браки между близкими родственниками к хорошему не ведут. Говорят даже, что дети от таких браков рождаются уродами.

— Ну, не совсем так. И потом, где ты найдёшь такую девушку, как Амене? Это же бесценный жемчуг! Она совсем не похожа на современных развязных девиц. Амене будет прекрасной женой тебе и заботливой матерью твоим детям, будет умело вести твой дом, помогать тебе во всех твоих делах.

— Вы говорите о бесценном жемчуге, а мне нужна женщина, которую я любил бы и которая любила бы меня. Зачем мне тот жемчуг, я ведь не собираюсь открывать ювелирный магазин!

— Сейчас ты ещё не представляешь себе, насколько ты привязан к Амене,— уговаривал я его. — И можешь быть уверен, она тоже очень любит тебя. А все эти сомнения — пустое. Как только вы поженитесь, вы поймёте, что родители поступили так во имя вашего же блага.

— Любовь и привязанность, о которой ни та, ни другая сторона не имеют ни малейшего представления… Да это все равно что сунуть перец в кувшин, полить его уксусом и ждать, когда он замаринуется! — в запальчивости воскликнул Мортаза.

— А я бы не прочь был отведать такого перчика! — рассмеялся я. — Послушай меня, человека, которому нельзя отказать в кое-каком жизненном опыте. Говорю тебе, что вы любите друг друга и созданы один для другого. Оба вы сейчас неопытны и ещё сами не можете судить о своих чувствах и привязанностях.

— Да услышит Аллах эти слова из ваших уст! — перебил он меня. — Но если вам удастся за время пребывания в Исфахане отговорить наших родителей от их замысла, и я и Амене до конца жизни будем молиться за вас.

Слезы заблестели на его глазах, он вскочил и выбежал из комнаты.

«Молодой человек прав,— снова подумал я. — Разве мало в этом городе девушек? Почему он должен обязательно жениться па своей двоюродной сестре? Правда, такие браки всегда были традицией в нашей стране, и многие наши соотечественники не задумываются о порочности этого старого обычая. Но, пожалуй, пора нам отвыкать от старины и приобщаться к требованиям современной мировой культуры».

Вот такого рода мысли занимали меня, когда в комнату вошла Амене, грустная, с поникшей головой. Казалось, она чем-то огорчена, но застенчивость и стыд не позволяют ей рассказать о своём горе. Я сразу догадался, в чем дело, но не подал виду.

— Что нового, Амене-ханум? Почему ты сегодня такая печальная? Что-нибудь случилось?

Слезы хлынули из её глаз.

— Разве я рабыня, чтобы меня продавали кому вздумается? — с плачем заговорила она. — Не нужна мне эта свадьба! Умоляю вас, сделайте что-нибудь. Помогите мне! За что мне такое наказание?

Как ни пытался я успокоить её, она продолжала плакать и совершенно меня не слушала. Кончилось тем, что вся в слезах она убежала прочь, накинув на голову платок.

Расстроенный и огорчённый, я вышел из дому и побрёл в сторону Заяндеруда[50].

Пройдя несколько улиц и переулков, я оказался на берегу реки, спустился к самой воде и сел, погрузившись в мрачные раздумья. Я вспомнил историю Хамзе и Зины и покачал головой: «Где же в этом мире счастье?!» Сколько я ни ломал себе голову, как помочь Мортазе и Амене, так ничего и не придумал. Наконец я решил, что обязан поговорить с их родителями и постараться как-то внушить им, что многое теперь изменилось, что живём мы не в средние века и пора им менять свои взгляды и представления.

Одним словом, судьба двух молодых людей, близких и дорогих мне, очень тревожила меня, но я был в растерянности и не знал, как подступиться к их родителям. Вдруг подумают: «Этот человек ничего толком не знает, приехал неведомо откуда, собственных детей не имеет, а нас учить вздумал! Какое он имеет право вмешиваться в нашу жизнь?!».

Вечером того же дня Мортаза снова пришёл ко мне.

— Ну, как дела? Какие новости принёс? — поинтересовался я.

Он изменился в лице, схватился за голову и срывающимся голосом закричал:

— Аллах свидетель, я покончу с собой! Мы называем себя цивилизованными людьми, толкуем о правах человека!.. А что в результате? Словно рабам, нам надевают на шею ярмо и живыми закапывают в могилу! Даю вам слово, я пущу себе пулю в лоб!

— Лучше дай мне слово, что оставишь эти безумные мысли,— сказал я, обняв его. — Я же, в свою очередь, клянусь завтра же сделать все от меня зависящее, чтобы помочь тебе!

Но назавтра началась вторая мировая война. Меня разбудили раньше, чем обычно, и сообщили, что Гитлер напал на Польшу. Я стал торопливо собирать вещи, чтобы срочно вернуться обратно в Швейцарию. Однако перед тем как сесть в самолёт, я отозвал в сторону отца Мортазы и отца Амене и, набравшись храбрости, высказал им то, что считал должным сказать.

— Помните, нельзя играть судьбой детей. Сегодня молодые люди не те, что вчера, и в таком важном для каждого человека деле, как женитьба, нельзя прибегать к насилию!

Оба рассмеялись, и на сладостном моему уху исфаханском диалекте ответили мне:

— Не тревожься, брат, все будет в порядке! Мы вырастили наших детей и знаем их лучше, чем они себя. У них ещё молоко на губах не обсохло, как же могут они судить о том, что для них лучше, а что хуже, тем более в таком деле, как любовь и брак?! Они что-то где-то слышали, читали о Лейли и Меджнуне, посмотрели несколько фильмов о любви — и потеряли рассудок. А у нас бороды побелели не на мельнице, мы отдаём себе отчёт в каждом своём шаге, хорошо понимаем, что делается в мире, и, подобно опытному погонщику, знаем, где следует уложить верблюда. Мы уверены, что они будут счастливы. А пока они ещё дети, и мы обязаны думать за них. Уезжай спокойно и знай: мы не сделаем ничего такого, о чем бы потом пришлось жалеть.

Я попрощался с ними, сел в самолёт, и война на долгие годы разлучила нас.

Все это время мир был залит кровью, охвачен огнём. В нем царили жестокость и голод. Человечность, справедливость, доброта— всему этому не было места в отношениях между людьми. «Друзья не только позабыли, что такое любовь»[51], но, казалось, заодно вычеркнули из памяти всякое представление о добрых отношениях. Каждый думал только о себе, позабыв всех и вся. Но поскольку в этом страшном мире все рано или поздно кончается, пришёл конец и войне.

Заброшенный судьбою в центр Европы, я так же, как и все человечество, облегчённо вздохнул, огляделся по сторонам и, осознав, что жив и здоров, подумал о своих близких. Как говорится, слон вспомнил об Индии[52] и, как только были открыты границы, поехал в Иран.

Если Шираз[53] именуют «родинкой на губах семи стран», то Исфахан с его Заяндерудом, бесспорно,— «свет очей Ирана». И если кто-нибудь, побывав в Иране, не посетит Исфахан, его можно сравнить лишь с тем, кто съездил в Мекку и не увидел Каабы[54]. Он будет проклят и в этом и в том мире! А потому, закончив дела в Тегеране, я помчался в родной Исфахан.

Узнав о моем приезде, друзья выехали мне навстречу. Ах, слезы радости после долгой разлуки — бесценный дар! Ласковые улыбки привета — отрада для взора!

Сердце моё билось, несказанная радость охватила все моё существо. Я походил на ребёнка, мне хотелось кричать, прыгать от восторга. ещё раз я убедился в том, что любовь к родине — чувство ни с чем не сравнимое и присуще самой человеческой натуре.

И — что больше всего обрадовало и поразило меня — среди друзей, пришедших меня встретить, я увидел Мортазу и Амене. Они стояли улыбающиеся и счастливые. Мортаза держал за руку кудрявую девочку лет шести, пухленькую и румяную, а к Амене прижимался четырёхлетний мальчик и, вытянув тонкую шейку, смотрел на всех огромными сияющими глазами. Вы сами можете представить себе, что я испытал при этом зрелище! Мы подбежали друг к другу, обнялись и расцеловались. Их лица без слов сказали мне, что жизнь у них полна радости и счастья.

Мортаза возмужал, стал представительным. Отцовство ему очень шло. А Амене, которая и всегда была очаровательна, расцвела и превратилась в прекрасную молодую женщину. Вся она светилась любовью и радостью. Она была словно распустившийся дивный цветок. Даже шрамик от пендинки[55] на губе не портил её, а придавал ей особое очарование. Мне даже показалось, что она стала выше ростом. Эта молодая пара с двумя прелестными детьми была, в полном смысле слова, воплощением счастья.

Друзья сразу повезли меня к себе домой и отвели мне ту же самую комнату с большим айваном[56], выходящим в сад. Мы шутили, вспоминали остроумные исфаханские анекдоты — это был один из лучших дней в моей жизни. Наконец после ужина, когда мы всласть наговорились, я, выкурив кальян, отправился в свою комнату. Все в доме стихло, я вышел на айван, сел в кресло и погрузился в воспоминания о минувшем. Как странно, думал я, Хамзе — человек образованный, много повидавший, обладающий глубокими познаниями в области психоанализа и социальных проблем, женившийся после стольких сомнений и раздумий, обращавшийся даже к гаданию и американским чудодейственным машинам, был несчастлив в браке. Он оплатил этот ложный шаг ценою долгих и мучительных душевных переживаний, не говоря уж об огромной сумме выкупа. Он собственными руками похоронил свои сладкие мечты. Теперь он кусает локти и, боюсь, никогда больше не пожелает даже во сне помышлять о свадьбе и супружестве. И в то же время Мортаза и Амене, неопытные, наивные, не знавшие даже азов любви, не имевшие никакого представления о психоанализе, грозившие покончить с собой, если свершится то, что задумали их родители, сегодня предстают перед нами радостными и счастливыми супругами. Они смеются над всей этой наукой, над социологией и психоанализом, и жизнь даёт им право смеяться и радуется вместе с ними.

И мне пришло на ум, что может быть, следовало бы добавить в современные учёные книги о проблемах брака ещё одну главу о том, что в этом мире все относительно и каждое научное правило, каким бы точным и категоричным оно ни представлялось, имеет исключения. Недаром говорят учёные: «Случайность есть форма проявления закономерности».

С такими мыслями я отправился спать, а когда проснулся, солнце уже стояло высоко над головой.