Возвращение Колдуньи.

Глава 10. Долг Румпельштильцхена.

Тюрьма Пиноккио служила пристанищем для самых опасных преступников всех королевств. Мрачная крепость эта стояла на вершине высокой скалы посреди длинного полуострова, огибающего Русалочий залив на юге Восточного королевства. Из каждого окна внутрь и наружу торчали острые пики, поэтому сбежать из тюрьмы или пробраться в неё было невозможно.

В узких каменных коридорах на страже стояли заколдованные деревянные солдаты, которые не спускали глаз с преступников, томящихся за решеткой. По большей части здесь держали огров, промышляющих кражей овец, ведьм, похищающих детей, и хищников-людоедов, пойманных до того, как все звери бежали в Гномьи леса.

Тюрьма была загадочным местом: когда проклятье погрузило Восточное королевство в столетний сон, тюремную крепость оно почему-то не затронуло. И пока остальные жители королевства почивали, все солдаты и заключённые бодрствовали.

Недавно загадка стала ещё непонятнее, когда заколдованные ползучие растения и терновник заполонили всё королевство, обойдя стороной только тюрьму.

Ошибкой это было или чудом, так и осталось тайной.

Многие считали, что тюрьма просто-напросто находится слишком далеко от королевства и проклятье её не достало. И никто – ни солдаты, ни заключённые – даже не догадывался, что тёмное заклятие не коснулось стен тюрьмы из-за узника, заточённого в темнице на тринадцатом этаже.

Шёл сто двадцать седьмой год заключения Румпельштильцхена. Он был приземистый, с большими глазами, под которыми набрякли мешки, и носом пуговкой; коротко остриженные волосы облепили его голову, как шлем. Одет он был в просторную рубаху с воротником, узкие штаны обтягивали его тоненькие ножки, а его остроносые красные башмаки с бубенчиками позвякивали при ходьбе.

После неудачной попытки похищения первенца прежней королевы Восточного королевства Румпельштильцхен пустился в бега. Но спустя несколько лет его стало мучить чувство вины за едва не свершённое злодеяние, и тогда, сто двадцать семь лет тому назад, он решил сдаться в руки правосудия, и с той поры жил в тюрьме Пиноккио.

Румпельштильцхену отвели отдельную крохотную каморку с двумя зарешёченными оконцами: одно было в массивной двери его камеры, второе – в стене, обращённой к Русалочьему заливу. Но располагались они так высоко, что ему с его росточком было даже не допрыгнуть, посему день за днём он смотрел лишь на пол, вымощенный тёмным камнем, да на стены.

Его жизнь в тюрьме текла неприхотливо. Спал он на большом стоге сена в углу и ел за крошечным столом, придвинутым к стене, довольствуясь всего одной ложкой и одной миской. Румпельштильцхен обладал самыми разными магическими способностями, но, приняв решение провести остаток дней в заточении, он не прибегал к ним – боялся, что волшебство до добра не доведёт.

В первые десять лет своего заключения Румпельштильцхен чувствовал небывалое одиночество, но однажды у него появился неожиданный сосед. Как-то раз с океана дул сильный ветер и принёс в камеру семечко, а неделю спустя между двумя плитами в полу проклюнулся крохотный росток – то была маргаритка.

Румпельштильцхена это поразило до глубины души. Как такая красота зародилась в столь неприглядном месте? Почему из всех уголков на всём белом свете она выбрала этот? Некоторое время он размышлял над этими вопросами, радуясь возможности скрасить одиночество и забыть о чувстве вины.

В конце концов он решил, что цветку, как и ему самому, нужен друг, и что его появление в этой камере не случайность. И тогда он окружил маргаритку любовью и заботой, рьяно выхаживая её: делился с нею водой, рассказывал ей разные истории. Когда цветок начал чахнуть, Румпельштильцхен стоял на цыпочках у окна со своей ложкой и отражал на растеньице солнечные лучи, пока оно не поправилось.

Любой другой человек счёл бы весьма странным проводить время в обществе цветка, но для Румпельштильцхена он стал самым близким другом.

Цветок никогда не высмеивал его наряд, как это делали в прошлом люди. Никогда не осуждал его за то, что он хотел взять от жизни всё. Никогда не использовал его, чтобы получить власть. Никогда не порицал его за ошибки прошлого. Цветок был способен лишь на одно – делиться с ним своей красотой.

Если так подумать, в тюрьме Румпельштильцхен провёл самые счастливые дни в своей жизни и обрёл самые значимые отношения. Впрочем, он пошёл на добровольное заточение не только ради очистки совести – он хотел ещё и спрятаться от врагов, нажитых в прошлом. И как это ни прискорбно, спустя много лет прошлое его настигло.

Незадолго до заката снаружи будто бы загрохотал гром. С каждой секундой шум нарастал, что-то хрустело, трещало и щёлкало всё громче и громче. Тюрьма затряслась. Миска и ложка Румпельштильцхена запрыгали по столу. Нечто ужасное неумолимо приближалось к крепости.

Румпельштильцхен подбежал к окну и принялся подскакивать как можно выше, пытаясь разглядеть, что творится снаружи. И увидел он страшную картину: терновник и ползучие растения, словно громадные разъярённые змеи, прорывали себе дорогу к тюрьме.

– О нет! – ахнул Румпельштильцхен, прижав ладони ко рту и оглядывая свою камеру. Лишь один-единственный человек способен был сотворить такую сильную магию, и спустя сто двадцать семь лет она его нашла.

Насмерть перепуганные деревянные солдаты в панике метались по коридорам.

– Терновник и ползучие растения приближаются к тюрьме! – кричал один.

– Приготовьтесь к нападению! – вопил другой.

Румпельштильцхен взглянул на маргаритку – она будто дрожала от страха.

– Не бойся, цветочек, – проговорил он, ласково поглаживая его лепестки. – Всё будет хорошо. Я тебя спрячу.

Он быстро взял со стола плошку и бережно накрыл ею маргаритку.

Заколдованные растения с размаху врезались в крепость, и она содрогнулась от удара. Затем они поползли по стенам, как змеи, обвивая её со всех сторон и заслоняя окна, пока тюрьма не погрузилась в полумрак.

Несколько минут всё было тихо; потом по зданию прокатился глухой рокот – словно гигантское сердце отсчитывало удары. Каждый удар был сильнее предыдущего и доносился с нижних этажей под камерой Румпельштильцхена. Что-то медленно прокладывало путь наверх.

До Румпельштильцхена доносился топот ног деревянных солдат – они мчались вниз сражаться с неизвестным врагом. Из коридоров слышалось бряцание оружия, но, судя по звукам, бились не только с заколдованными растениями.

По нарастающему шуму Румпельштильцхен понял, что битва достигла тринадцатого этажа. От страха он не мог даже пошевелиться. Тут он учуял запах гари, и в камеру сквозь щель между дверью и полом начал заползать дым. За душераздирающими воплями деревянных солдат последовала череда громких ударов – один за другим они валились как подкошенные на каменный пол.

Всё стихло. Потом за дверью послышались тихие шаги, и кто-то остановился перед камерой. Румпельштильцхен трясся от страха, уверенный, что через несколько мгновений распрощается с жизнью.

Полыхнула ярко-фиолетовая вспышка – и дверь разлетелась на части, превратившись в груды щепок. Румпельштильцхена засыпало обломками. Когда дым от взрыва рассеялся, несчастный узник наконец увидел того, кто учинил этот погром.

В дверном проёме стояла красивая высокая женщина. Длинные фиолетовые волосы струились у неё за спиной подобно всполохам пламени. Глаза у неё были тоже фиолетовые, и их окаймляли неправдоподобно длинные, пушистые ресницы. Одета она была в фиолетовое платье с высоким воротником и перчатками в тон. С плеч ниспадала невесомая накидка, будто сотканная из клубов дыма, заполнивших весь коридор.

– Эзмия? – выдавил оторопевший от страха Румпельштильцхен.

Колдунья изогнула в усмешке ярко-красные губы.

– Здравствуй, Румпель, – проговорила она игривым, беззаботным тоном. – Как же я по тебе соскучилась.

Эзмия перешагнула порог и оглядела тесную каморку. Вслед за нею в камеру заползли лозы и терновник, оплетая стены камеры и поглощая тюрьму изнутри.

– Мне нравится, как ты тут устроился, – насмешливо заметила Эзмия, проходя мимо вороха соломы, служившего Румпельштильцхену постелью. – Вот только человеку с таким утончённым вкусом здесь совсем не место, правда? Ума не приложу, почему ты предпочёл меня почти ста тридцати годам жизни здесь.

Румпельштильцхен сидел не шелохнувшись: в клетке с хищником лучше не делать резких движений, не то он может наброситься.

– Ты пришла меня убить? – спросил он, выбивая зубами дробь.

Колдунья излишне громко расхохоталась, и это напугало его ещё сильнее.

– Зачем же мне убивать старого доброго друга? – осведомилась она, зловеще улыбаясь. – К тому же если б я хотела тебя убить, то сделала бы это давным-давно. – Она перестала кривить губы в улыбке и уставилась на Румпеля своими фиолетовыми глазами. – Не задумывался ли ты, почему тебя обходили стороной все проклятия, которые я насылала на королевство?

Румпельштильцхену и раньше приходило в голову, что, видимо, это происходило из-за него.

– Раз ты не намерена меня убивать, то зачем сюда явилась? – спросил он, пуще прежнего дрожа от страха. Если ему уготована не смерть, значит, его ждёт участь куда хуже.

– Ты только взгляни на себя, Румпель – всё такой же беспомощный, что и в день нашей встречи, – с жалостью сказала Эзмия. – Когда мы познакомились, ты был всего лишь жалким гномом, работавшим в шахтах. Но я увидела в тебе родственную душу. Мы оба хотели получить от жизни всё, и нас обоих из-за этого не принимали люди.

– Я вовсе не хотел тебя рассердить, – понурил голову Румпельштильцхен. – Мне пришлось прийти с повинной, потому что я не мог спокойно жить после того, что наделал…

– Точнее, не сделал, – перебила его Эзмия. – Но я тебя простила.

Румпельштильцхен знал её хорошо и не верил ни единому слову. Эзмия точно что-то задумала.

– Что тебе от меня нужно? – спросил он без обиняков.

Эзмия подошла к окну. Лозы и терновник, оплетающие его снаружи, раздвинулись, и ей открылся вид на залив.

– Нравится тебе это или нет, но мы заключили сделку, – сказала она. – И вернулась я для того, чтобы ты наконец выполнил свой долг. Я избавила тебя от беспросветной жизни в шахтах, сделала своим учеником и обучила магии, а взамен попросила всего лишь твоей помощи.

– Но ты не предупреждала, что мне нужно будет похитить ребёнка! – воскликнул Румпельштильцхен. – Да к тому же принцессу!

– Я облегчила тебе задачу до невозможности, – резко бросила Эзмия, начиная сердиться. – Я заколдовала короля так, что он захотел себе жену, умеющую прясть золото из соломы! Я выбрала крестьянку, которой он приказал это сделать! Я продумала сделку, которую ты с ней заключил! А от тебя требовалось всего лишь забрать ребёнка!

– Ты хотела, чтобы я сделал за тебя грязную работу, – пропищал Румпельштильцхен. – Хотела, чтобы моё, а не твоё имя было запятнано, если план сорвётся.

– Разумеется, – без тени сожаления согласилась Колдунья. – Я же тогда была членом Содружества «Долго и счастливо» и не могла допустить, чтобы меня уличили в похищении новорождённой принцессы. Феи считали, что я одна из них.

– Я тоже так считал, между прочим! – вскричал Румпельштильцхен. – Я наивно думал, что поступаю в ученики к могущественной фее, а не к Колдунье, которая втайне намеревается захватить мир.

Эзмия с удовольствием вспоминала, как водила всех за нос.

– О да, все несказанно удивились. Мой обман раскрылся, когда феи узнали, что ты работаешь на меня, и не пригласили меня на крестины. Я разозлилась и наложила смертельное заклинание на всё королевство. И все бы умерли, если бы не Фея-крёстная, которая превратила моё проклятие в жалкий сон.

Колдунья закрыла глаза и потёрла висок.

– С тех пор Спящая Красавица превратилась в мой собственный кошмарный сон. Видел бы ты её лицо, когда я напала на неё в лесу! Этакая королева-великомученица, дрожащая от страха… Очень забавно! – Эзмия улыбнулась воспоминаниям и довольно усмехнулась.

– Ты приказала мне её похитить во младенчестве, потом прокляла её на целый век, а теперь наслала на её королевство заколдованные растения, – перечислил деяния Колдуньи Румпельштильцхен. – За что же ты так ненавидишь Спящую Красавицу?

Эзмия искоса посмотрела на него, раздумывая, стоит ли ответить честно или лучше солгать. Впрочем, в любых её словах крылась недосказанность.

– Все неправильно истолковывают мои действия, – заговорила Эзмия. – Скрывать не буду: мне доставляет ни с чем несравнимое удовольствие видеть Восточное королевство в таком упадке. Когда моё отменное смертельное заклятие превратили в бесконечный сон, это задело моё самолюбие, так что сейчас я просто отыгралась. Но напала я на Восточное королевство вовсе не из-за королевы Спящей Красавицы.

– Зачем тогда ты устроила такую разруху? – спросил Румпельштильцхен, с опаской поглядывая на ползучие растения и терновник.

– Всему есть причина, – гордо заявила Эзмия, зловеще поблёскивая глазами. – Я очень давно не появлялась на людях, и все думали, что я умерла. Мне хотелось показать им, что я вернулась стократ сильнее, чем раньше. И праздник в честь избавления от моего предыдущего проклятия – самый подходящий день для моего триумфального возвращения. Ну разве это не зло в чистом виде? – Эзмия снова закрыла глаза и широко улыбнулась.

– Что я должен сделать, чтобы вернуть долг? – поинтересовался Румпельштильцхен. – Полагаю, Спящую Красавицу больше похищать не нужно?

– Да не в Спящей Красавице дело! – сердито воскликнула Эзмия и принялась расхаживать по камере. – Спящая Красавица это… Спящая Красавица то… Да её бы даже не назвали этим дурацким именем, если б не я!

Румпельштильцхен совсем запутался:

– Тогда что тебе было нужно?

– Ребёнок мне был нужен! – выпалила Эзмия. – Точнее, ребёнок, в чьих жилах течёт королевская кровь. А кроме него ещё множество вещей для одного особенного дела, которое я задумала.

– Особенное дело? – переспросил Румпельштильцхен. – Под этим надо понимать захват всего мира? Ведь именно этого ты всегда жаждала, верно?

Эзмия посмотрела ему прямо в глаза.

– Верно, да не совсем, – ответила она. – И сделать это куда сложнее, чем кажется. Незадолго до нашего знакомства я узнала, как претворить в жизнь мой план. Это колдовство – очень сложное заклинание, для которого нужны кое-какие ценности, мне не принадлежащие, и особые волшебные силы. Как только мне удастся сложить всё это воедино, меня не остановит даже Фея-крёстная.

– Я не видел тебя больше века, – заметил Румпельштильцхен. – Почему ты решила нанести удар спустя столько лет?

Эзмия взмахнула рукой – и каменные плиты в полу выросли, превратившись в стул.

– Ты был далеко, Румпель, – проговорила Колдунья, усаживаясь на стул. – Пока ты сидел здесь взаперти, в моей жизни за этот век произошло немало событий. Я сложа руки не сидела. Меня предали, отравили ядом, но я вырвалась из лап смерти, став ещё сильнее и могущественнее, чем раньше.

– Отравили? – удивился Румпельштильцхен. – Кто?

– Эвли. – Эзмия так выплюнула это имя, будто оно заразное.

– Эвли? – переспросил Румпельштильцхен. – Кто это?

– Я думала, что она – решение всех моих проблем, а она оказалась разочарованием, каких свет не видывал.

Колдунья ещё раз взмахнула рукой, и из камней появился второй стул для Румпельштильцхена.

– Это длинная история, присаживайся, – велела Эзмия.

Румпельштильцхен послушно занял стул.

– После того как я наслала проклятие на Восточное королевство, я затаилась. Пусть я и была самой могущественной феей в мире, но всех фей разом не одолела бы. И я понимала, что нельзя наносить следующий удар, пока я не осуществлю свой план, точнее, пока не зайду так далеко, что пути назад уже не будет. Так что я держала в тайне свой коварный план и не спускала глаз со всех королевств – ведь мне нужно было кое-что от них получить, чтобы осуществить задуманное.

Я построила небольшой замок на северо-востоке страны, где никто не мог меня найти, и продумывала следующий шаг. Но мне пришлось запастись терпением: оказалось, что нужные мне предметы достать непросто. Тогда я решила взять кого-нибудь в ученики, но все эти несчастные, которых я приводила в замок, разочаровывали меня – и каждый новый был гораздо хуже предыдущего…

Однажды, несколько лет спустя, когда покойный король Честер был ещё принцем Прекрасного королевства, в его дворец поздно ночью явилась незваная гостья. Юная девушка стучалась в двери и просила пустить её под крышу – дождь лил как из ведра. Честер влюбился в неё с первого взгляда и попросил родителей благословить брак. Но те были приверженцами старых традиций и сказали сыну, что он может жениться на девушке, если она докажет, что в ней течёт голубая кровь. Принц придумал, как это проверить: он велел сложить стопкой дюжину перин в гостевых покоях, а под самой нижней спрятать горошину – особа королевской крови, как уверял родителей принц, непременно почувствует неудобство.

Наутро девушка жаловалась на бессонную ночь, ну а Честер убедился, что нашёл свою наречённую, и сделал ей предложение. Но девушка ему отказала. Дело в том, что она скрывала тайну: она ворочалась всю ночь без сна не из-за горошины под перинами, а потому что ждала ребёнка. И была она никакой не принцессой, а обыкновенной крестьянкой, которая попала в беду и бежала от позора. Из дворца она исчезла столь же быстро, как и появилась, и принц Честер больше никогда её не видел. Узнав об этой якобы беременной принцессе, я насторожилась – ведь мне был нужен ребёнок королевской крови. Я выследила её в лесу, где она жила одна в лачуге, – к тому времени она уже была на сносях, чему я очень обрадовалась. Тогда я предложила ей сделку, от которой она не смогла отказаться: в обмен на ребёнка я посулила, что до конца дней своих она будет жить в богатстве и достатке, какие ей и не снились. Всё как всегда. Она согласилась, сделка состоялась. Но, увы, незадолго до рождения ребёнка она передумала и сбежала в соседнюю деревню, где и умерла, родив девочку, которую назвали Эвли.

Вскоре я узнала, что девушка та не была принцессой, а значит, Эвли мне не нужна. Я позволила фермерам её вырастить, а сама тем временем продумывала другой план, для которого пригодилась бы Эвли. Я хотела, чтобы она соблазнила принца Уайта из Северного королевства и вышла за него замуж. Потом она родила бы от него наследника, и я наконец-таки получила бы ребёнка королевской крови.

К сожалению, когда я пришла забрать Эвли, оказалось, что она по уши влюблена в одного мальчишку из деревни, жалкого стихоплёта по имени Мира. Я увела Эвли в свой замок и начала её обучать, но эта девчонка целыми днями и ночами лила слёзы и ныла, что скучает по Мире. Я привела его к ней и заточила в Волшебное зеркало.

Мне казалось, я сделала доброе дело, но Эвли после этого только сильнее озлобилась и придумала собственный план, как избавиться от меня. Она влезла в комнату, где я хранила разные зелья, и приготовила такой сильный яд, что стоило ей капнуть из окна несколько капель на землю – и все деревья и растения на много миль вокруг погибли.

Эвли окунула кинжал в зелье и вонзила его в меня. Яд этот едва меня не убил. Я лишилась всего: своей волшебной силы, красоты, надежды когда-нибудь осуществить задуманное – и превратилась в умирающего человека. Я бежала куда глаза глядят, только бы подальше оттуда, боясь, что Эвли попытается меня добить, но глупая девчонка не думала ни о чём, кроме спасения Миры, и напрочь обо мне забыла.

Меня, едва живую, нашла в лесу старая ведьма Агата. Она сразу меня узнала и поняла, что я отравлена ядом. Агата привела меня в свою лачугу в Гномьих лесах и выходила. Я стала её ученицей, но обращалась она со мной скверно – пользовалась тем, что останется безнаказанной. Поручала мне самую чёрную работу и заставляла спать снаружи как какую-нибудь скотину.

Как ни странно, яд меня также и спас: с тех пор как я наложила проклятье на Восточное королевство, Содружество «Долго и счастливо» с ног сбилось, разыскивая меня по всей стране, а в таком жалком виде меня было не узнать, и все решили, что я мертва.

Однажды, несколько десятков лет спустя, мы с Агатой отправились к Терновой яме набрать терновника, который она постоянно сажала вокруг своей лачуги. Там она заставила меня ломать ветки, и я до крови исцарапала руки шипами, а сама она даже пальцем не пошевелила! Помню, разозлилась я тогда не на шутку. Меня привело в неописуемую ярость то, что я, раньше не имевшая себе равных по силе и могуществу, теперь превратилась в рабыню старой карги.

И вместе со злостью я ощутила кое-что ещё, совсем другое. Внезапно я почувствовала себя живой, будто во мне снова загорелся некогда потухший огонь.

Спустя столько лет моё тело наконец-то оправилось от яда, и мои силы вернулись.

Верно говорят: всё, что тебя не убивает, делает тебя сильнее – и я живое тому доказательство. Я стала гораздо могущественнее, чем прежде. Но силы мои изменились: раньше я жила среди фей и пользовалась светлой магией, поэтому все мои проклятия можно было разрушить поцелуем или просто любовью. Но теперь это осталось в прошлом. Теперь моя магия стала несокрушимой.

Я спихнула Агату в яму и заколдовала растения так, чтобы они утаскивали на дно всякого, кто к ним приблизится.

– Так это ты столкнула её в Терновую яму? – опешил Румпельштильцхен. – Стало быть, всё это время твоя магия довлела над этим проклятым местом?

– Совершенно верно, – хвастливо выпятив грудь, сказала Колдунья. – Поверь, я хотела, чтобы все об этом знали, но мне нужно было завершить работу, прежде чем снова появиться на людях. Я вернулась в замок и забрала все свои вещи – я была готова завершить дело, начатое много лет назад.

Но я понимала, что нужно набраться терпения. Королевства проживали Золотую эру: Золушка и Прекрасный принц поженились, Спящая Красавица недавно проснулась, Белоснежка стала королевой… и я знала: если я дождусь подходящего времени, моё возвращение будет прямо-таки триумфальным. Так и вышло.

Румпельштильцхен опасался за будущее королевств – что она с ними сотворит, пустив в ход свою новообретённую силу?

– Я никогда тебя не понимал, – промолвил он. – Когда-то тебя все любили и ценили – разве тебе этого мало? Почему ты так изменилась?

Колдунья презрительно скривилась:

– Люди тебя любят только до тех пор, пока получают от тебя выгоду, но стоит сказать или сделать что-то, что им не понравится, хорошее отношение куда-то исчезает.

– Но почему ты так зациклилась на могуществе? – осторожно спросил Румпельштильцхен. – Зачем тебе целый мир, Эзмия?

Колдунья протяжно вздохнула.

– Причины у меня есть, – резко бросила она. – И, честно говоря, мне совершенно наплевать, поймёшь ли меня ты или кто другой.

Повисла напряжённая пауза, но злилась Эзмия не на Румпельштильцхена, а на весь мир.

– А я-то тебе зачем? Раз ты теперь такая могущественная, зачем тебе понадобился я?

– Ну, на этот вопрос ответ простой. Из всех моих учеников ты, Румпель, был самым верным. Именно ты начал дело, о котором я тебя попросила, а теперь должен его закончить. Ну и к тому же неплохо будет иметь под рукой друга, когда я приду к власти.

Эзмия и Румпельштильцхен посмотрели друг на друга исподлобья: оба знали, что их отношения очень далеки от дружбы.

– Снова дело в ребёнке? – у Румпельштильцхена потяжелело на сердце, потому что он заранее знал ответ. – Ты хочешь, чтобы я похитил ещё одного ребёнка.

– Именно, – кивнула Колдунья.

Румпельштильцхен понурил голову и закрыл глаза. Он понимал, что выбора у него нет: отказ означал неминуемую смерть.

– Всё, хватит на сегодня разговоров. – Эзмия встала и направилась к двери лёгким скользящим шагом. – Пойдём, Румпель. Дел у нас по горло. Я ждала этого почти двести лет, так что, сам понимаешь, мне не терпится приступить.

Камни мгновенно сровнялись с полом, и Румпельштильцхен упал на спину.

– Куда мы пойдём?

– В старую хижину Агаты, – сказала Колдунья. – Год назад мой замок разрушили, и с тех пор я большую часть времени живу там. Видел бы ты, как я переделала эту лачугу! Толика магии – и в Гномьих лесах уже не так скверно.

Румпельштильцхен с грустью оглядел свою крохотную каморку. До этой минуты он даже не осознавал, что чувствовал себя здесь как дома, а осознал, только когда его заставили уйти.

– Мне нужно попрощаться, – печально проговорил Румпельштильцхен.

Эзмия, не понимая, с кем он тут собрался прощаться, вздёрнула бровь. Быть может, тюрьма повлияла на её друга куда сильнее, чем она думала?

Румпельштильцхен присел на корточки и убрал плошку, под которой спрятал маргаритку.

– Мне нужно уйти, – прошептал он, едва сдерживая слёзы. – Пожалуйста, не смотри на меня с укором. Ты справишься. – Он легонько погладил белый лепесток. – Прощай, цветочек. Береги себя.

Потом он встал и вышел из камеры, которую не покидал целых сто двадцать семь лет, но теперь его ждала неволя стократ хуже тюрьмы.

Эзмия стояла в дверном проёме и не сводила сердитого взгляда с цветка. Почему столь маленькое и ничтожное создание так превозносят, защищают и любят? В груди у неё от злости разгорелось пламя.

Колдунья взмахнула рукой – и маргаритка рухнула наземь, тотчас рассыпавшись пылью. А Эзмия, довольная, что погубила даже это маленькое создание, расплылась в улыбке.