Больше чем просто дом (сборник).

Больше чем просто дом[43].

[43].

I.

К подобного рода сценкам Льюис успел привыкнуть, уже порядком поварившись в этом соку. Ты поднимаешься на крыльцо и входишь в холл очередного особняка — иногда узкий, в новоанглийском колониальном стиле, а иногда относительно просторный. Встречая тебя, хозяин дома говорит своей супруге: «Клэр… — или „Вирджиния“, или просто „дорогая“ —…познакомься с мистером Лаури». Жена говорит: «Как поживаете, мистер Лаури?» — а Лью в ответ: «Как поживаете, миссис Такая-то?» Затем хозяин предлагает: «Как насчет бокала коктейля?» — и Лью, подняв брови домиком, отвечает: «С удовольствием» — этаким особым тоном, подразумевающим: «Ах, как вы гостеприимны, как внимательны и любезны!» Эти бутерброды на шпажках — просто чудо! «Мм! Мадам, а это что? Сыр с плесенью? Очень жаль, что он у вас подпортился».

Такие сбои еще случались, но Лью понемногу шел в гору, обзаведясь шестью новыми костюмами на любой случай жизни и все увереннее вписываясь в приличное общество. Он удостоился членства в солидном клубе и уже присмотрел себе очень стильные холостяцкие апартаменты с множеством решетчатых дверей из кованого железа (даже на лестничных пролетах — словно он был несмышленым ребенком, могущим нечаянно скатиться вниз). Но затем вышло так, что он спас жизнь девушке из семейства Гюнтер, и это повлекло за собой существенные перемены в его эстетических пристрастиях.

Случилось это в 1925 году, еще до испано-американской… хотя нет, та война была раньше,[44] но это случилось до многих других, не менее важных вещей. На станции сестры Гюнтер умудрились выйти из вагона не в ту сторону и шагали под ручку прямо по путям, когда за спиной Аманды показался быстро приближающийся маневровый паровоз. Аманда была девушкой высокой, золотоволосой и полной достоинства, а паровозик был коренаст, чумаз и нагло-напорист. Впрочем, Лью некогда было прикидывать шансы обоих при столкновении; в прыжке он дотянулся до Джин, которая была ближе к нему; обе сестры, вздрогнув от неожиданности, крепче вцепились друг в дружку, и Лью выдернул Аманду с рельсов в самый последний миг, так что поршень паровоза задел край ее плаща.

И вот это происшествие в конечном счете обусловило пересмотр вкусов Льюиса Лаури касательно архитектуры и интерьеров. В доме Гюнтеров ежедневно в половине пятого подавали чай, горячий либо со льдом, а к чаю — кексы, имбирные пряники и свежеиспеченные булочки. Попав туда впервые, он чувствовал себя неловко из-за навязанного ему героического статуса, но это длилось всего пять минут. Затем он узнал, что во время Гражданской войны бабушка девиц Гюнтер была спасена ее собственной бабушкой из горящего дома в округе Монтгомери; что их отец однажды спас в море десять человек и был представлен к медали Фонда Карнеги; что, когда Джин была еще совсем маленькой, один мужчина спас ее от неожиданно мощной волны на линии прибоя в Кейп-Мэй, — собственно говоря, на протяжении последнего полувека все Гюнтеры кого-нибудь спасали либо были кем-то спасены, так что реальной заслугой Лью было лишь то, что он не дал прерваться этой традиции.

Чаепитие происходило на очень широкой, увитой виноградными лозами веранде («Будь я хозяином, первым делом снес бы это уродство», — сказал о веранде гостивший здесь архитектор), возведенной около 1880 года и почти полностью окружавшей большую квадратную коробку дома. Трое сестер периодически попадали в поле зрения Лью, пока он пил чай и беседовал со старшими членами семьи. В ту пору самому Лью было всего двадцать шесть лет, и ему очень хотелось получше разглядеть Аманду, но из этой троицы достаточно долго на виду оставалась только шестнадцатилетняя Бесс, тогда как две старшие находились в плотном бело-фланелевом оцеплении молодых людей.

— Тут все дело в быстроте реакции, — рассуждал мистер Гюнтер, меряя шагами соломенный коврик. — У вас была только секунда на принятие решения. Попытайтесь вы предупредить их криком — это бы не помогло. Вы успели подсознательно отметить, что они держатся друг за друга, так что, схватив одну, вы потянете за ней и другую. Одна секунда, одна мысль, одно движение. Я вспоминаю, как в тысяча девятьсот четвертом году…

— Может, мистер Лаури съест еще кусочек кекса? — спросила бабушка.

— Папа, почему бы тебе не показать мистеру Лаури апостольские ложки?[45] — предложила Бесс.

— Что? — Ее отец перестал мерить шагами коврик. — Мистер Лаури интересуется старинными ложками?

Лью более всего интересовало, чем в данный момент занимается Аманда где-то на пространстве между затененной верандой и залитыми солнцем теннисными кортами.

— Ложки? У меня уже есть ложка, спасибо.

— Это старинные апостольские ложки, — пояснила Бесс. — У папы одна из лучших коллекций в Америке. Он показывает ее только тем из гостей, кто этого достоин. И я подумала, раз уж вы спасли Аманду…

В тот день ему лишь однажды удалось перемолвиться несколькими фразами с Амандой — это произошло в паре шагов от крыльца, причем стоявший рядом с ней молодой человек жонглировал теннисной ракеткой, ловя ту за ручку и нетерпеливо приплясывая на месте. Лучи солнца, пробиваясь сквозь листву, сверкали в золотистых прядях ее волос, скользили по нежно-розовым, тронутым загаром щекам и по оголенным рукам, и она в ходе разговора рассеянно следила взглядом за солнечными пятнами.

— Это непросто: благодарить человека, спасшего твою жизнь, мистер Лаури, — сказала она. — Может, вам и не следовало этого делать. Может, я и не стою того, чтобы меня спасать.

— Да нет же, вы того стоите, — произнес Лью с несколько излишней горячностью и тут же смутился.

— Хотелось бы верить, что это так. — Она повернулась к молодому человеку. — А что ты об этом думаешь, Аллен?

— Жизнь — вполне стоящая штука, — изрек Аллен, — особенно если проводить ее в компании хорошеньких блондинок.

Какое-то мгновение она с легкой улыбкой смотрела прямо на Лью, а затем сместила взгляд чуть в сторону — как будто отвела фонарик, слепящий ему глаза.

— Я навсегда перед вами в долгу, мистер Лаури. Моя жизнь принадлежит вам, и за вами останется право в любой момент вернуть меня на те самые рельсы и поставить перед разогнавшимся паровозом.

Ее надменная гримаска показала, что она слегка переигрывает, однако Лью этого не заметил. Судя по всему, Аманде не нравилось быть кому-либо обязанной, и уж, по крайней мере, она предпочла бы быть спасенной человеком своего круга. Семейство Гюнтер отличалось снобизмом и высокомерием сверх всякой логики — и все это лишь потому, что мистер Гюнтер однажды побывал на приеме при британском дворе и с той поры так и не оправился от легкой формы мании величия. Даже юная Бесс успела заразиться этим высокомерием.

— Здесь очень мило, — нарочито небрежно заметила она, в конце дня провожая Лью до его машины. — Мы собирались подновить и перестроить дом, но потом на семейном совете решили вместо этого сделать ремонт бассейна.

Лью поднял взгляд от Бесс — во многом похожей на Аманду, только более хрупкой и с подростковыми брекетами на зубах — на здание позади нее, украшенное декоративными балкончиками под окнами, вычурными фронтонами, золотыми девизами в стиле швейцарских шале и вздутиями многочисленных эркеров. Будучи не в состоянии оценить все это критически, он искренне посчитал дом Гюнтеров одним из прекраснейших строений, когда-либо им виденных.

— Конечно, мы живем далековато от города, но здесь всегда полно людей. После рождественских каникул мы вернемся в школу, а папа с мамой уедут отдыхать на юг.

«Это больше чем просто дом», — сделал вывод Лью на обратном пути. Это было место, где одновременно происходило множество самых разных событий, — старшие поколения жили в собственном мирке, а у каждой из девушек была своя жизнь и свои привязанности. Он попытался выкроить здесь местечко и для себя, избрав таковым кресло-качалку под сенью виноградных лоз в углу веранды. Но это было в 1925 году, когда его годовой доход в десять тысяч еще не позволял с легкостью преодолевать социальные барьеры. Хотя он и был принят в доме Гюнтеров, те держали его на почтительном расстоянии и лишь постепенно стали замечать в нем достоинства, изначально скрытые смущением и неловкостью. Симпатичный молодой человек, задавшийся целью подняться по социальной лестнице, должен быстро извлекать уроки и пускать в ход обретенные знания; с той самой поры Лью перестали восхищать модерновые загородные особняки и всякие стильные новшества в архитектуре.

Уже наступил сентябрь, когда он наконец получил от Гюнтеров приглашение на один из «приемов для своих» — да и то лишь потому, что на этом настояла мама Аманды.

— Не забывай, что ты обязана ему жизнью. И я хочу, чтобы его позвали на эту вечеринку.

Но Аманда никак не могла простить ему свое спасение.

— Это же просто танцульки для близких друзей, — возразила она. — Лучше пригласим его на бал в октябре, когда у Джин будет первый выход в свет, — все подумают, что это кто-то из папиных деловых партнеров. В конце концов, если хочешь проявить любезность к кому-либо, вовсе не обязательно бросаться ему в объятия.

Миссис Гюнтер правильно перевела эту фразу как: «Ты вполне можешь вести себя бестактно по отношению к другим людям, если они об этом не подозревают» — и резко осадила дочь:

— Если хочешь иметь преимущества, не забывай об обязательствах.

Приглашение явилось для Лью полной неожиданностью, так что он в рассеянных чувствах надел черный смокинг вместо малинового, более подходящего для таких случаев. К Гюнтерам он приехал слишком рано, и Аманда воспользовалась этим, чтобы уделить ему минимально необходимую долю внимания еще до прибытия остальных гостей, для чего пригласила его прогуляться по старому запущенному саду. Она собиралась ограничиться несколькими холодно-любезными фразами, но неожиданно была обезоружена открытостью и живой энергией собеседника, что побудило ее впервые взглянуть на него внимательно.

— Как я слышала тут и там, вам предрекают большое будущее, — сказала она.

Лью признал, что такие прогнозы есть. Он лишь самую малость прихвастнул, говоря о себе, однако предпочел умолчать о том, что сумел наконец-то выяснить, почему на него так действовали чары дома Гюнтеров. Дело в том, что, когда Лью было пять лет, его отец служил садовником в одной усадьбе в Мэриленде, очень похожей на эту. Мама помогла ему воскресить в памяти некоторые впечатления из раннего детства после того, как он рассказал ей о своем первом визите к Гюнтерам. А теперь он гулял по этому саду, пронизанному лучами предзакатного солнца, и Аманда в платье с цветочным узором казалась самым прекрасным из здешних цветов. Он так и сказал это в порыве откровенности; она же, взволнованно предвкушая скорую встречу с другим мужчиной, не потрудилась охладить пыл новоявленного поклонника. Лью никогда в жизни не был так счастлив, как в те немногие минуты, — вплоть до момента, когда она поднялась со скамьи и, легонько коснувшись его руки, сказала:

— Вы мне нравитесь. У вас очень располагающая внешность — вам это известно?

Под танцплощадку было выделено Г-образное помещение, образованное тремя смежными комнатами, из которых вынесли всю лишнюю мебель. Молодежи собралось человек тридцать, плюс еще с дюжину людей постарше, однако толчеи не возникало, поскольку были открыты высокие, до пола, окна, выходящие на веранду, и часть гостей танцевала там, на черном фоне бездонной ночи. Деревенский оркестр чередовался с патефоном, все угощались фруктовым пуншем умеренной крепости, а книжные шкафы вдоль стен библиотеки и портреты маслом в гостиной создавали ощущение надежности и долговечности — мол, вот еще один из бесконечной череды балов, что проходили здесь в прошлом и будут проходить впредь.

— Я уж начала думать, что вы меня так и не пригласите, — сказала Бесс, танцуя с Лью. — Было бы очень глупо с вашей стороны. Я танцую куда лучше сестер, и еще я соображаю лучше их обеих, вместе взятых. Джин у нас модница, она любит кокетничать и вешается на шею каждому второму парню — по мне, так это моветон. Аманда у нас красотка, и ничего больше. А я в этой семье буду Золушкой, мистер Лаури. Они будут злыми старшими сестрами, но вы постепенно оцените меня по достоинству и поймете, что они мне и в подметки не годятся…

Прошло немало времени, прежде чем Лью удалось перехватить Аманду и увести ее в дальний угол веранды. Вид у нее был сияющий и довольный. С неожиданной легкостью согласившись составить компанию Лью, она попыталась использовать эту паузу, чтобы немного передохнуть, и опустилась в скрипнувшее кресло. Но чутье подсказало ей, что сейчас что-то произойдет.

Лью запомнил возмущенную реплику Джин об одном из ухажеров: «Он попросил моей руки, хотя перед тем меня даже не целовал». Увы, он тоже не был готов накинуться на Аманду с поцелуями, однако же твердо решился именно сейчас поведать ей о своих чувствах.

— Возможно, вы этого не ожидали, — начал он, — или, напротив, давно обо всем догадались. Словом, я хотел бы попасть в список тех, для кого еще не потеряны шансы.

Эта просьба ее не удивила, хотя и застала врасплох, поскольку в тот момент она была погружена в себя. Понимая, что передохнуть теперь уже не удастся, она приподнялась из полулежачего положения.

— Мистер Лаури, можно перейти на «ты»? Или, пожалуй, не стоит… хотя, почему бы и нет, ведь теперь ты мне нравишься. Но поначалу я тебя невзлюбила, это верно. Годится откровенность за откровенность?

— И это все, что ты хотела мне сказать?

— Отнюдь нет. Дело вот в чем. Ты ведь знаешь мистера Нортона из Нью-Йорка — высокого мужчину с такой несколько старомодной прической?

— Да, — сказал Лаури, и сердце его сжалось от недоброго предчувствия.

— Я с ним помолвлена. Ты первый, кому я об этом сообщаю, — хотя мама, конечно, догадывается. Вот так! Тебе я говорю, потому что ты спас мою жизнь и в некотором смысле мною владеешь, — ведь я сейчас не была бы помолвлена, если бы не ты. — Тут она заметила выражение его лица и осеклась. — Боже, да что с тобой такое? — Еще несколько секунд она внимательно в него вглядывалась. — Только не говори, что ты был тайно влюблен в меня на протяжении всех этих месяцев. Почему я об этом не знала? А сейчас уже слишком поздно.

Лью попытался выдавить из себя смешок.

— Я тебя едва знаю, — признался он. — У меня просто не было времени влюбиться в тебя по-настоящему.

— Возможно, я сужу поспешно. В любом случае, если ты все же в меня влюбился, тебе придется это забыть, и мы останемся друзьями. — Она нашарила в темноте руку Лью и крепко ее сжала. — Сегодня большая ночь для этой маленькой девочки, мистер Лью. Сегодня решается моя судьба. В последние два дня я страшилась любой случайности: вдруг заклинит ящик его письменного стола или вдруг отключат горячую воду и это подтолкнет его к отъезду в более цивилизованные края.

С минуту оба молчали, а потом он спросил:

— Ты очень сильно его любишь?

— Ну конечно же! То есть я не знаю наверняка. Как я могу это знать, если я уже столько раз влюблялась в самых разных людей? В любом случае я буду рада покинуть эту дыру.

— Ты стремишься отсюда уехать? Но почему? Это же прекрасный старый дом.

Она взглянула на Лью изумленно, а потом внезапно разразилась гневной речью:

— Чертов склеп! Да это главная причина, почему я выхожу за Джорджа Нортона! Двадцать лет я проторчала здесь как проклятая! Сколько раз я на коленях умоляла родителей переехать отсюда в город! В этой трухлявой хибаре каждый слышит чужие слова, произнесенные через три комнаты, отец не может позволить себе радио, и даже телефон установили только прошлым летом. Я боюсь приглашать в гости школьных подруг — вдруг кто-нибудь из них ветреной ночью свихнется от страха, слушая вой в щелях, скрип стен и грохот ставней…

— И все же это очень славный старый дом, — повторил он уже скорее по инерции.

— Да, в нем есть своеобразие, — согласилась она. — Рада, что он тебе понравился. Он зачастую нравится людям, которым не приходится тут жить постоянно. А видел бы ты, что здесь творится, когда мы одни, — если где-то в семье происходит ссора, все остальные, хочешь не хочешь, должны часами выслушивать эту перебранку. А все из-за желания отца обитать как минимум в пятидесяти милях от любых значительных населенных пунктов, — и вот мы гнием тут в глуши. Да я предпочла бы жить в скромной трехкомнатной квартире, но только в городе! — Тут она прервалась, похоже несколько ошарашенная собственной горячностью. — Конечно, ты можешь считать его славным, но для нас этот дом — сущее проклятье…

Тут, раздвинув виноградные лозы, их обнаружил какой-то мужчина, который поднял Аманду из кресла и утащил ее обратно к веселящейся компании. Лью не последовал за ними, а перемахнул через перила веранды и углубился в заросли. Он шел долго, пока огни и музыка дома не слились в нечто смутно-цельное — подобно далекому порту, когда его наблюдаешь ночью с палубы подплывающего корабля.

«Я общался с ней только четыре раза, — говорил он себе. — Не бог весть как много. Раз-два-три-четыре — да и то мельком. Разве может за четыре коротких встречи развиться серьезное чувство?».

Однако его не отпускал какой-то необъяснимый страх. Что такое ему вдруг открылось, чего он мог бы никогда и не узнать? Что произошло в те минуты в саду вскоре после его приезда, когда все существо его вдруг исполнилось радостного волнения, но затем эта радость была уничтожена в зародыше? Нет, он совсем не хотел вечно носить в душе едва сформировавшийся образ Аманды. И понемногу ему открылась истинная причина его страданий: он появился в жизни Аманды слишком поздно, а она начала ускользать от него еще задолго до их первой встречи. Год за годом он мучительно пробивал себе дорогу в этой жизни, а когда наконец-то ощутил под ногами твердую почву и огляделся по сторонам в поисках единственной и неповторимой, оказалось, что та уже удаляется прочь, выбрав другой путь. «Извините, меня здесь нет, я ушла навсегда». Слишком поздно во всех отношениях — даже для этого дома. Именно так: обдумывая ее последнюю тираду, Лью понял, что он появился слишком поздно и для дома, — это был дом их детства, из которого трое девочек теперь стремились вырваться на волю. Созданный для старших поколений семьи, дом их вполне устраивал, но последнему поколению он уже представлялся чем-то закостеневшим, не поддающимся изменениям и улучшениям. Дом просто-напросто состарился.

Однако ему тут же вспомнилось холодное бездушие других, куда более величественных и роскошных особняков, — по крайней мере они представлялись ему бездушными с той поры, как он впервые посетил дом Гюнтеров три месяца назад. С распадом этой семьи могли исчезнуть некие человеческие ценности, не определяемые цифрами и суммами. Сам же по себе дом, некогда идеально подходивший для чтения длинных викторианских романов вечерами перед горящим камином, теперь не представлял интереса даже как архитектурный памятник своей эпохи.

Лью пересек подъездную аллею и сделал остановку под увитым розами навесом, а вскоре неподалеку объявилась парочка, также удалявшаяся от дома; по голосам он опознал Джин и Аллена Паркса.

— Лично я собираюсь переселиться в Нью-Йорк, — говорила Джин. — И неважно, с разрешения родителей или без него… Нет, оставь свои глупости, я сейчас не в том настроении.

— А в каком ты сейчас настроении?

— Ни в каком. Просто я завидую Аманде, которая подцепила этого господинчика и теперь уедет на Лонг-Айленд, чтобы жить в нормальном доме вместо здешней развалюхи. Беспроигрышный вариант — быть этакой милой простушкой…

Они вышли за пределы слышимости. Наступила пауза между танцами, и гости хлынули на веранду, заполнив ее светлыми пятнами платьев и проблесками сорочек в вырезах смокингов. Лью перевел взгляд на второй этаж, в окнах которого замелькал свет. Он ни разу не бывал на втором этаже этого дома и представлял его сплошь обклеенным старыми фотографиями, заполненным баулами всякого барахла, сундуками со старой одеждой и выкройками, кукольными домиками, старыми игрушками и стопками книг вдоль стен — все это были перемешанные между собой ровесники разных поколений, здесь выросших.

По алле со стороны дома к нему приблизилась еще одна парочка. Лью понял, что непреднамеренно занял удобную позицию для подслушивания, и уже собрался потихоньку удалиться, когда узнал голоса Аманды и ее нью-йоркского избранника.

— А как бы ты отнесся к известию, что сегодня мне было сделано еще одно предложение?

— Это меня ничуть не удивило бы.

— Кстати, очень достойный молодой человек. Однажды он спас мне жизнь… И почему ты не оказался там вместо него? Я уверена, ты сделал бы это как-нибудь эффектнее…

Постояв на аллее прямо напротив фасада здания, Лью вгляделся в него более пристально. Казалось, этот дом был ему чем-то сродни — даже с учетом того, что дом практически отжил свой век, а Лью еще только начинал жить. В сущности, это напоминало чувства, какие вдумчивый молодой человек испытывает к умудренному годами старцу. Больше чем просто дом. Лью был бы рад прожить такую же долгую и полезную жизнь, прежде чем придет его срок обратиться во прах. И вознамерившись, пока это было еще возможно, сделать для дома хоть что-то хорошее — пусть даже просто станцевать с непоседливой младшей сестрой, — он прошелся по волосам карманной расческой и зашагал к веранде.

II.

Мужчина с улыбкой, похожей на шрам, рассекающий нижнюю часть лица, уже в который раз приблизился к Лью.

— Мне кажется, это самый многолюдный прием из всех, когда-либо устроенных в Нью-Йорке, — заявил он.

— И я снова с вами согласен, — в который раз бодро откликнулся Лью.

— С другой стороны, — продолжил мужчина, — я был того же мнения об одной вечеринке двухлетней давности, в двадцать седьмом. Похоже, они набирают размах год от года. Вы играете в поло, не так ли?

— Только у себя на заднем дворе, — сказал Лью. — Я говорил, что люблю поло, но я деловой человек, а не спортсмен.

— А кто-то сказал мне, что вы звезда в этом виде спорта. — Собеседник был как будто слегка разочарован. — А я писатель — гуман… гуманитарий. Из этих самых соображений сейчас пытался вытащить на свежий воздух девицу, застрявшую в зале с шампанским. Видно, что из приличной семьи, но при этом, черт возьми, она единственная в той комнате, кто неспособен о себе позаботиться.

— Никогда не пытайтесь заботиться о других, — посоветовал ему Лью. — Они вас за это возненавидят.

Хотя отведенное для приема помещение (точнее, множество помещений на верхних этажах и пентхаусах) было лучшим, что может предоставить для таких целей центр Нью-Йорка, оно все же имело свои пределы, и уже на рассвете, лавируя меж поредевших танцоров, Лью случайно забрел в комнату, о которой говорил ему тот мужчина. Сначала он не узнал девушку, служившую развлечением для стеклянноглазой публики, в порядке естественного отбора сконцентрировавшейся здесь как образчики морального и физического упадка; но затем, когда она обратилась к компании бродвейских девиц с общим приглашением погостить в ее мэрилендских владениях, Лью опознал Джин Гюнтер.

Он теперь жил в Нью-Йорке и не видел никого из Гюнтеров уже четыре года, со времени свадьбы Аманды. Спустя четверть часа, везя Джин с приема, Лью постарался вытянуть из нее как можно больше сведений до того, как в лучах утреннего солнца высадил ее перед подъездом — помятую, растрепанную и нетвердо стоящую на ногах, но все еще высокомерную, судя по нелепой чопорности, с какой она прощалась и желала ему спокойной ночи.

На следующий день он ее проведал и пригласил попить чаю в Центральном парке.

— Я — дитя этого времени, — заявила она в процессе чаепития. — Многие люди называют себя детьми своего времени, но я — его истинное дитя. И я этим наслаждаюсь, веселюсь на полную катушку.

Вспомнив о другом периоде ее жизни — о молодежи на теннисных кортах, о жарком полуденном солнце, о побегах плюща и глицинии, обвивающих резное ограждение веранды, — Лью вдруг ощутил позыв к морализаторству, насколько таковое было возможно летом достопамятного 1929 года.[46].

— И что ты с этого имеешь? Почему бы тебе не найти опору в каком-нибудь надежном мужчине — хотя бы ради финансовой стабильности?

— Мужчины могут быть полезны в финансовых делах, — сказала она, уклоняясь от прямого ответа. — В прошлом году один такой доброхот помог растянуть мои трехмесячные расходы на десять месяцев.

— Но как насчет брака с подходящим кандидатом?

— У меня нет любимого человека, — сказала она. — Вообще-то, я знаю четверых — или пятерых — нет, шестерых миллионеров, за которых, наверное, смогла бы выйти. Маленькая пробивная девчонка из округа Кэрролл. Этого даже слишком много. Но если встретится кто-то, имеющий все, что нужно… — Тут она окинула Лью оценивающим взглядом. — Ты, кстати, выглядишь куда лучше прежнего.

— Что есть, то есть, — признал он со смехом. — Я даже стал ходить на бродвейские премьеры. Но мое основное достоинство в том, что я не забываю старых друзей, в числе которых — чудесные девушки из семьи Гюнтер в округе Кэрролл.

— Очень мило с твоей стороны. Кажется, ты был жуть как влюблен в Аманду?

— Во всяком случае, я тогда так думал.

— Я с ней виделась на прошлой неделе. Она живет на Парк-авеню[47] и со дня на день ожидает пополнения в своем аристократическом семействе. Меня она считает «позорящей честь семьи», а своим знакомым вовсю заливает о наших роскошных родовых поместьях на старом Юге.

— Ты хоть иногда посещаешь Мэриленд?

— Посещаю ли? Я как раз уезжаю туда вечером в воскресенье и пробуду в тех краях два месяца, сэкономлю деньги для дальнейшей жизни здесь. Когда умерла мама… — Она сделала паузу. — Я полагаю, ты в курсе, что она умерла? Мне по завещанию перепало немного денег, и я их еще не все потратила, но деньги нужно растягивать, понимаешь? — Она отложила свою салфетку на угол стола. — Нужно вкладывать их с умом. Думаю, очередным этапом станет скромный отдых на ферме в течение всего лета.

Следующим вечером Лью повел ее в театр, на сей раз при встрече испытав странное волнение. Суматошная энергия послевоенной эпохи нашла в ней достойное воплощение; взяв ее за руку, он уловил сильно учащенный пульс, — впрочем, большинство знакомых ему молодых женщин также отличались повышенной возбудимостью, исключая лишь тех, кто полностью посвятил себя семейной жизни.

Он не высказал никаких критических замечаний, — собственно, у него и духу не хватило бы ее критиковать. Поднявшись из низов общества, Лью при оценке других не мог не учитывать, кем сам он являлся еще в недавнем прошлом. И он был крайне далек от того, чтобы учить Джин Гюнтер, как ей следует жить.

Три недели спустя, когда он сошел с поезда в Балтиморе, стояла тяжелая духота, обычно предвещающая грозу. Пройдя мимо привокзальной шеренги такси, он нанял лимузин для долгой поездки в округ Кэрролл и, проезжая в туннеле из густой, уже начинающей увядать июльской листвы, меж мелькающих по обе стороны дороги белых изгородей, снова почувствовал себя тем жаждущим домашнего уюта юнцом, который впервые прибыл в дом Гюнтеров четыре года назад. Теперь он имел двенадцатикомнатные апартаменты в Нью-Йорке, а летом снимал особняк на Лонг-Айленде, но за время одинокой жизни, уже порядком очерствев душой и привыкнув к перемене мест, он с непонятным упорством раз за разом мысленно возвращался именно в этот дом.

Как и следовало ожидать, тот оказался меньше, чем представал в его воспоминаниях, — довольно вместительный, но вряд ли подходящий под определение «просторный». С виду тут ничего не изменилось — та же скудная цветовая гамма из зеленых побегов и коричневых, выгоревших на солнце стен; та же конюшня, покосившаяся на манер Пизанской башни; тот же запущенный, беспорядочно разросшийся сад.

Джин он застал на веранде — но, вопреки ее собственным предсказаниям, отнюдь не в облике простой селянки в клетчатом платье или наездницы в бриджах. Лежа в кресле-качалке с подсунутыми под спину подушечками, она скорее напоминала модницу, недавно вернувшуюся с прогулки по рю де ля Пэ.[48] При ней находился дородный темнокожий слуга, которого Лью помнил по прошлым приездам и который с типично лакейской угодливостью притворился, будто прекрасно помнит Лью. Он отнес чемодан гостя в бывшую комнату Аманды, и Лью успел бегло осмотреть ее, перед тем как спуститься вниз. Джин и Бесс ждали его на веранде у столика с коктейлями.

Его поразило, как сильно изменилась Бесс за переходный период от девочки-подростка к почти что взрослой женщине. В ее созревающей красоте заключалась какая-то отрешенность, едва ли не раздражение, как будто она вовсе не просила у природы этот дар и воспринимала его скорее как обузу; на молодых людей слишком серьезное выражение ее лица вполне могло действовать отпугивающе.

— Как поживает ваш отец? — спросил Лью.

— Он сегодня к нам не спустится, — сказала Бесс. — Неважно себя чувствует. Ему ведь уже за семьдесят, и общение с чужими его утомляет. Когда к нам приезжают гости, он ужинает наверху.

— Было бы лучше, если бы он все время сидел наверху, — заметила Джин, наполняя бокалы.

— Ничего подобного, — возразила Бесс. — Врачи говорят, ему нужно больше двигаться. И спорить тут не о чем.

Джин резко обернулась к Лью:

— Уже больше года Бесс торчит здесь почти безвылазно. Мы могли бы…

— Что за чушь! — нетерпеливо прервала ее сестра. — Я катаюсь верхом каждое утро.

— …Мы могли бы нанять для отца сиделку, которая справлялась бы ничуть не хуже.

Стол был сервирован, как для званого ужина при свечах, обе дамы надели вечерние платья. Но многого в доме не хватало в сравнении с прошлым, и прежде всего — чувства бурлящей, набирающей силу жизни. Все, что могло сделать сократившееся семейство, так это поддерживать дом в обитаемом состоянии. Движения вперед больше не было; они как будто застряли во времени между исчезающим прошлым и непредсказуемым будущим.

В ходе ужина, когда возникла пауза в разговоре, Лью поднял голову, прислушиваясь к чему-то, что сначала принял за отдаленный раскат грома. Но это был протяжный стон, донесшийся со второго этажа, а за ним последовала отчетливо слышимая речь, прерванная резким скрипящим звуком, — это Бесс отодвинула стул, поднимаясь из-за стола:

— Вы же знаете мои распоряжения. Пока я остаюсь главой семьи…

— Это отец. — Джин быстро взглянула на Лью, как будто находя ситуацию слегка комичной, но заметила его обеспокоенность и продолжила серьезно: — Полагаю, тебе можно об этом сказать. Старческое слабоумие. Ничего опасного. Временами он абсолютно вменяемый. Но Бесс очень переживает по этому поводу.

Бесс так и не спустилась до конца ужина. Лью и Джин вышли в сад, по листве которого уже шлепали первые капли, предвестники надвигавшегося ливня. В зеленых шелестящих сумерках перед Лью маячило ее длинное платье, усеянное ярко-красными розами, — новомодный фасон, тогда увиденный им впервые. В напряженной предгрозовой тишине у него вдруг возникла иллюзия давней близости с Джин, словно они много лет поверяли друг другу все свои тайны; и когда она при раскате грома схватила его за руку, он другой рукой медленно развернул ее и поцеловал в четко очерченные горделивые губы.

— Что ж, хотя бы одну из сестер Гюнтер тебе поцеловать удалось, — сказала Джин весело. — Ну и как, понравилось? А тебе не кажется, что ты злоупотребляешь нашим гостеприимством, пользуясь тем, что мы здесь одиноки и беззащитны?

Он заглянул ей в лицо, дабы удостовериться, что она шутит, и Джин с быстрым смешком снова схватила его за руку. К тому моменту дождь уже набрал силу, и они поспешно вернулись в дом. Бесс была в библиотеке и разводила огонь, присев перед камином.

— С папой все в порядке, — заверила она. — Я не спешила давать ему лекарство и сделала это в последнюю минуту. Он все болтал о каком-то человеке, одолжившем ему двадцатку в тысяча восемьсот девяносто втором.

Она осознавала себя третьей лишней, но задержалась в комнате, считая своим долгом — как некогда поступала их мать — перед уходом как-то поспособствовать дружескому сближению остающихся. Гроза разразилась в полную силу, заливая комнату ослепительно-белыми вспышками молний, и Бесс вышла, чтобы закрыть окна на втором этаже. Однако уже через минуту вернулась.

— Телефон пытается зазвонить. Как думаете, не опасно снимать трубку в грозу?

— Ничуть, — откликнулась Джин. — Ведь на том конце они ее сняли.

Она подошла почти вплотную к Льюису; теперь оба стояли в центре комнаты, подальше от озаряемых молниями окон.

— Как странно видеть тебя здесь и сейчас. Признаюсь, я рада, что ты приехал. Но и без тебя нам было бы ничуть не хуже.

— Может, помочь Бесс справиться с окнами? — предложил Лью.

Почти одновременно сверху донесся голос Бесс:

— Похоже, на том конце провода никого нет, и я не хочу долго держать трубку.

Оглушительный удар грома потряс дом, Джин прижалась к Лью, но отпрянула, когда Бесс в смятении бегом спустилась по лестнице.

— Наверху отключилось электричество, — сообщила она. — А ведь в детстве я совсем не боялась гроз. Иногда в грозу папа заставлял нас сидеть на веранде, помнишь?

Слепящий свет разом ворвался во все окна первого этажа, многократно отражаясь в зеркалах и распространяясь из комнаты в комнату; за ним последовал звук, подобный треску миллиона одновременно зажигаемых спичек, — столь пронзительный и жуткий, что сопровождавшие его раскаты грома показались уже вторичными; затем сквозь треск и грохот прорвался крик Бесс:

— Угодило в дом!

Вновь сверкнула молния, и под звуки адских раскатов они заметались от окна к окну, пока Джин не воскликнула:

— Комната Уильяма! На нее упало дерево!

Миг спустя Лью распахнул дверь кухни и сразу увидел, что произошло: огромное дерево рухнуло на пристройку с односкатной крышей и фактически отсекло ее от остального дома.

— Уильям там? — спросил он.

— Возможно. То есть должен быть там.

Собравшись с духом, Лью промчался двадцать футов по открытому — и уже затопленному — пространству до ближайшего окна пристройки и высадил его ударом взятой на кухне увесистой вафельницы. Хотя гром и проливной дождь не прекращались, он заметил, что грозовой фронт уже начал удаляться, и, приободренный, закричал во все горло:

— Уильям? Ты цел?

Ответа не последовало.

— Уильям!

Он подождал и наконец расслышал слабый голос изнутри:

— Кто там?

— Ты цел?

— Кто меня зовет?

— На тебя упало дерево. Ты цел?

Внезапно из пристройки донесся взрыв смеха: Уильям вернулся к реальности из тьмы своих атавистических кошмаров. Вновь и вновь повторялись эти приступы хохота.

— Цел? Да-да, я цел. Меня не задело. Как говорится, лучше не бывает. Живехонек-здоровехонек.

Стоя перед окном в насквозь промокшей одежде, Лью начал испытывать раздражение.

— Ну, цел ты там или нет, а завалило тебя основательно. Попытайся вылезти через это окно. Дерево слишком большое, своими силами нам его не убрать.

Полчаса спустя, у себя в комнате, Лью стянул мокрую одежду при свете единственной свечи. Улегшись голышом на кровать, он пожалел о том, что так некстати довел себя до плачевного состояния, потратив массу сил на извлечение толстяка-слуги из полуразрушенной пристройки. Затем сквозь приглушенные громовые раскаты он услышал бряканье телефона в холле и голос Бесс: «Алло, я вас не понимаю. Попробуйте перезвонить» — и секунд через тридцать задремал, чтобы еще чуть погодя проснуться от скрипа отворяемой двери.

— Кто здесь? — спросил он, прикрываясь одеялом.

Дверь продолжала медленно отворяться.

— Кто здесь?

Рядом послышалось кряхтенье; последний отблеск далекой молнии высветил тощую кисть руки с набухшими голубыми венами, и мужской голос прошептал:

— Я только хотел проверить, спишь ли ты уже, милая. Я о вас беспокоюсь… я беспокоюсь…

Дверь осторожно прикрылась, и Лью понял, что старый Гюнтер совершает свой сомнамбулический ночной обход. Спать расхотелось, и он облачился в единственную смену одежды, взятую им с собой, попутно слушая, как Бесс в третий раз пытается с кем-то объясниться по телефону.

— …До утра, — говорила она. — Разве это не может подождать? У нас тут связь нарушена, я вас едва слышу.

Внизу он увидел Джин, которая стояла перед огнем камина, в своем платье удивительно похожая на фею или сильфиду. Она призывно помахала рукой, и Лью приблизился, но почему-то не испытал желания ее поцеловать, хотя она явно ждала этого. Стараясь разобраться в собственных чувствах, он легонько погладил ее по плечу.

— Ваш отец бродит по дому. Заходил ко мне в комнату. Ты не думаешь, что…

— Он каждый вечер это делает, — сказала Джин. — Проверяет, спим мы или еще нет.

Лью взглянул на нее пристально, и некое смутное подозрение, до сих пор формировавшееся подсознательно, начало обретать более определенную форму. Лицо ее было безмятежно-красиво, но внимание Лью уже переключилось на голос Бесс, продолжавшей разбираться с телефонным собеседником.

— Хорошо, попробуем записать по буквам… Эс-ка-оу-эн… так, выходит «скон»… че-аа-эл-ааа-эс… «Скончалась»? — В ее голосе появились панические нотки. — Как вы сказали: Аманда Гюнтер скончалась?

Джин игриво взглянула на Лью:

— И чего Бесс приспичило возиться с телефонограммами? Почему бы не…

— Тише! — скомандовал он. — Тут дело серьезное.

— Я не понимаю…

Встревоженный внезапно наступившей наверху тишиной, Лью взбежал по лестнице и обнаружил Бесс у телефонного столика с трубкой на коленях. Она судорожно хватала ртом воздух, глядя в пустоту. Он взял трубку и принял остаток телефонного послания: «Аманда скончалась при родах, дав жизнь сыну».

Лью попытался поднять Бесс со стула, но она рухнула обратно, захлебываясь беззвучными рыданиями.

— До утра не говори папе.

Что могло бы за ночь измениться в захламленной обрывками воспоминаний голове старого Гюнтера? Однако для Бесс это имело значение.

— Уходи, — прошептала она. — Скажи Джин.

Между тем до Джин дошло, что здесь что-то неладно, и к моменту его появления на лестнице она уже стояла у ее подножия.

— Что случилось?

Он бережно взял ее под локоть и повел обратно в библиотеку.

— Аманда умерла, — сказал он, по-прежнему ее поддерживая.

Джин издала громкий воющий звук, но он тут же прикрыл ее рот ладонью.

— Ты сегодня много выпила, — сказал он. — Постарайся держать себя в руках. Не взваливай еще и это бремя на свою сестру.

И она как-то сразу подтянулась — сперва вернули горделивый изгиб ее губы, затем выпрямилось все тело. Но то, что в другом случае можно было бы принять за героическое усилие воли, теперь показалось Льюису всего лишь примитивным животным рефлексом — и его зарождавшееся было чувство к Джин развеялось в мгновение ока.

Через два часа все в доме более или менее успокоились, чему способствовала нехитрая, но эффективная помощь бывшей кухарки, за которой послала Бесс. Джин уснула, приняв снотворное, которое дал ей врач, прибывший из Элликот-Сити. За всей этой суетой Лью впервые по-настоящему задумался о смерти Аманды лишь перед отходом ко сну и несколько мгновений опасно балансировал на грани нервного срыва. Она покинула этот мир, его вторая, нет, его третья любовь пала в поединке со смертью. Он подумал о плачущем дождевыми каплями саде, о внезапно затихшей природе под теперь уже чистым ночным небом. Не будь Лью так измотан, он бы вновь оделся и прошел через густые заросли папоротника, чтобы издали еще раз — теперь более беспристрастно — взглянуть на этот дом и его обитателей: на сломленную старость и на молодость, постепенно ломающуюся и стареющую вместе с ней либо стремящуюся забыться в беспутстве большого мира. Продолжая эту воображаемую ночную прогулку, он добрался до дерева, проломившего крышу пристройки, и мысленно задержался там, в темной тени, пытаясь собрать из кусочков цельную картину своих представлений о Гюнтерах.

— Это деградация, — заключил он. — Попытки цепляться за прошлое ведут к деградации. Я тогда был неправ. Кто-то из нас идет вперед, а эти люди со своим старьем — просто балласт, затрудняющий движение. Я с радостью покину этот дом, чтобы завтра вернуться к чему-то живому, новому и свежему у себя на Уолл-стрит.

Среди ночи он проснулся лишь однажды, разбуженный громким брюзжанием старика по поводу двадцати долларов, которые он занял у кого-то в 1892 году. Затем он расслышал голос Бесс, успокаивавшей отца, а чуть погодя, уже вновь засыпая, — и голос старой негритянки, перекрывший два первых.

III.

По делам Лью часто приходилось бывать в Балтиморе, но со временем этот город перестал вызывать у него ассоциации с Гюнтерами. Он периодически вспоминал о них, но ни разу не посетил старый дом со дня смерти Аманды. К 1933 году роль, которую это семейство сыграло в его жизни, казалась давней и малосущественной — исключая тот факт, что они помогли ему сформировать собственный взгляд на жизнь, — и он мог спокойно проезжать по Фредерик-роуд вглубь округа Кэрролл, не тревожимый чувством узнавания. Но в этот раз, повинуясь какому-то неясному импульсу, он остановил машину.

Стояла поздняя осень; через дорогу перед ним пробежал кролик, по толстой изогнутой ветке ближайшего дерева скакала белка. Дом Гюнтеров находился в пяти минутах езды от ближайшего перекрестка — всего через полчаса он сможет их повидать и полностью удовлетворить свое любопытство; однако он колебался. Когда-то он уже попытался вернуться в прошлое, и об этой попытке ему до сих пор было больно вспоминать. Еще недавно он промчался бы мимо с ощущением, что сбросил лишний балласт; но с некоторых пор он начал понимать, что жизнь не всегда является движением вперед, к новым горизонтам. Гюнтеры стали частью его самого; он никогда не смог бы с нынешними друзьями заново пережить то, что пережил вместе с Гюнтерами. И если воспоминания о них постепенно отмирали, вместе с ними отмирало и нечто в его душе.

Белка на ветвях, колыхание листвы под ветерком, отдаленный петушиный крик, чуть заметное скольжение солнечных пятен — все это погружало его в ностальгический транс, и он откинулся на кожаную спинку сиденья, позволив себе не думать ни о каких проблемах. Так прошло минут десять, пока из-за поворота дороги не донеслось цоканье копыт. Вскоре показалась и лошадь со всадницей в бриджах — и Лью, подавшись к ветровому стеклу, узнал Бесс Гюнтер.

Он выбрался из машины. Лошадь привстала на дыбы, когда Бесс, в свою очередь, узнала Лью и резко натянула поводья.

— Кого я вижу — мистер Лаури!.. Кто бы мог подумать!.. Откуда вы едете? Что, машина сломалась?

У нее было прелестное — и печальное — лицо, но выражение этого лица показалось Лью более юным, чем прежде, словно Бесс наконец-то избавилась от гнетущей ответственности, так старившей ее четыре года назад.

— Я вспоминал обо всех вас, — сказал он. — Собирался нанести визит.

Заметив, что она как будто встревожилась, он рассмеялся и поспешил добавить:

— Просто проведать, не набиваясь в нахлебники. Я в деньгах не нуждаюсь — увы, в наше время визитерам приходится предупреждать об этом заранее.

Она также рассмеялась:

— Я всего-навсего прикидывала, где тебя разместить, — у нас в доме сейчас полно народу.

— Собственно, я направляюсь в Балтимор. Может, слезешь с коня-качалки, и мы немного поболтаем, сидя в машине?

Она привязала лошадь к дереву и пристроилась на соседнем сиденье.

Ранее он и не подозревал, что такой тип сияющей юной красоты может сохраняться далеко за двадцать, — только когда она не улыбалась, три тоненькие задумчивые морщинки на лбу напоминали ему, что она всегда была очень серьезной девушкой. Тотчас же в его памяти всплыл образ Аманды при их встрече одним августовским вечером, и, глядя сейчас на Бесс, он узнал в ней все, что помнил о тогдашней Аманде.

— Как твой отец?

— Папа умер в прошлом году. Перед тем он целый год не вставал с постели. — Голос ее звучал без напряжения, как говорят что-то, уже многократно повторенное. — Так что оно, пожалуй, и к лучшему.

— Сочувствую. А как поживает Джин? Где она сейчас?

— Джин вышла замуж за китайца — в смысле, за человека, живущего в Китае. Я его никогда не видела.

— Значит, ты живешь одна?

— Нет, здесь еще моя тетя. — Она помедлила, прежде чем продолжить: — Кстати, у меня на следующей неделе свадьба.

И вновь, как много лет назад, он испытал необъяснимое ощущение утраты.

— Поздравляю! И кто этот несчастный…

— Он из Филадельфии. Все наши гости сегодня отправились на ипподром, и только я осталась, чтобы в последний раз прокатиться на Джунипер.

— Ты будешь жить в Филадельфии?

— Еще не уверена. Мы подумываем о том, чтобы снести дом и построить на этом месте что-то современное. Впрочем, можно попробовать перестроить старый, не снося его полностью.

— Оно того стоит?

— Почему бы и нет? — быстро сказала она. — Архитекторы считают, что часть его можно использовать.

— Ты ведь любишь этот дом, правда?

Бесс помолчала.

— Скажем так, он не очень-то вяжется с моими представлениями о современном жилище, но я всегда была «домашней девчонкой». — Последние слова она произнесла насмешливо. — Я не пользовалась большим успехом у балтиморских кавалеров — была, так сказать, семейным недоразумением. И не крутила романы налево-направо, как Аманда и Джин.

— Может, ты просто этого не хотела.

— Я думала, что хочу, когда была совсем юной.

Кобыла нетерпеливо заржала, и Бесс начала вылезать из кабины.

— Вот, Лью Лаури, ты и узнал историю последней из сестер Гюнтер. Ты ведь всегда был к нам неравнодушен, верно?

— Еще как неравнодушен! Если мне удастся задержаться в Балтиморе, я напрошусь к тебе на свадьбу.

Потерянное выражение, промелькнувшее на ее лице, заставило его задуматься: кому же она вручает себя, такую драгоценную себя? Он теперь лучше разбирался в людях и чувствовал в ней стальной стержень под мягкой оболочкой, угадывал жесткие линии скул под нежными округлостями щек и подбородка. Она была натурой исключительной, и Лью надеялся, что муж ее окажется достойным человеком.

Она свернула с дороги и поскакала напрямик через луг, а он покатил дальше в направлении Балтимора. Так закрылась еще одна глава его жизни, оставив невоплощенными идеи и образы, с ней связанные, — например, что было бы, женись он на одной из сестер… Прошлое ускользало прочь под колесами его машины, унося остатки былых иллюзий.

— Возможно, я всегда был для этой семьи лишь навязчивым чужаком… — рассуждал он. — Однако странное дело: почему эта девчонка разъезжает верхом в домашних тапочках?

Он остановился у магазинчика на перекрестке, чтобы купить сигарет. Юный продавец отсчитывал сдачу с типично деревенской медлительностью.

— Большая свадьба грядет в доме Гюнтеров, — мимоходом заметил Лью.

— Да ну? Неужто мисс Бесс выходит замуж?

— На следующей неделе. Сейчас у них полон дом гостей.

— Угораздило их, однако! На чем же они будут спать, если Марк Бурн вывез из дома всю мебель?

— Что? Что такое?

— Месяц назад Марк Бурн забрал мебель и все прочее, пока мисс Бесс каталась на лошади, — они заложили все имущество незадолго до смерти старого Гюнтера. Местные поговаривают, у нее вообще ничего не осталось, кроме одежки, в которой она верхом ездила. Марк Бурн был чертовски зол. По его словам, они успели продать самое лучшее из мебели без его ведома… Значит, так, я должен вам десять центов…

— Но где же они с тетей живут?

— Никогда не слыхал о ее тете — я сам-то всего год как в эти места перебрался. Кормится она со своего огорода, а у нас покупает только сахар, соль и кофе.

Чего только не случалось в это депрессивное время, и все же Лью не мог не подивиться фантастической гордости, подвигнувшей девчонку на такую ложь.

Он развернул машину и поехал обратно к усадьбе Гюнтеров. Дом пребывал в жутком состоянии; сад превратился в настоящие джунгли; одна сторона веранды соскользнула с кирпичных опор и сползла на траву; стекло в окне библиотеки было разбито. Дырявую крышу когда-то давно начали покрывать дранкой, но так и забросили это дело, и некрашеная дранка уже успела прогнить.

В дом он вошел без стука. Из столовой донесся недовольный окрик, и он последовал туда, громко топая по голому полу; через комнаты, в которых не было абсолютно ничего, кроме пыли. Бесс Гюнтер, в дешевеньком домашнем платье, поднялась с упаковочного ящика, служившего ей сиденьем; в глазах ее был испуг. Оловянная ложка брякнулась на другой ящик, выполнявший функции стола.

— Зачем было меня обманывать? — с ходу спросил он. — И вот так ты живешь?

— А, это ты… — Она улыбнулась с заметным облегчением, после чего не без усилия перешла к обязанностям гостеприимной хозяйки.

— Присаживайтесь на этот ящик, мистер Лаури. Он из-под консервов и потому будет покрепче других. К вашим услугам все открытое пространство дома. Угоститесь сигарой и бокалом шампанского, тушеный кролик удался на славу. Да, и познакомьтесь с моим женихом.

— Хватит паясничать.

— Ладно, хватит так хватит, — согласилась она.

— Почему ты не переедешь жить к кому-нибудь из родственников?

— У меня не осталось родственников. Только Джин, а она уехала в Китай.

— И как ты живешь? Что думаешь делать дальше?

— Так вот и жила, дожидаясь тебя все это время.

— То есть как это?

— Ну, мне казалось, что когда-нибудь ты непременно объявишься, и тогда я пущу в ход все свои чары. Но когда мы внезапно встретились, я решила: нет уж, лучше совру. Мне не хватает обаяния, которого всегда было полно у моих сестер.

Лью поднял ее с ящика, взяв за запястье:

— Только не для меня.

За час, прошедший со времени их встречи на дороге, из нее, казалось, вытекла жизненная сила. Она глядела на Лью снизу вверх, едва держась на ногах.

— Значит, ты действительно неравнодушен к Гюнтерам, — прошептала она, — ко всем нам.

Лью попытался осмыслить происходящее, но сердце его колотилось так сильно, что он смог лишь опустить Бесс обратно на ящик и начал расхаживать вдоль голых стен комнаты.

— Мы поженимся, — объявил он. — Не знаю, люблю ли я тебя — я тебя даже не знаю толком, — но я знаю, что сама мысль о том, что ты находишься в беде или в нужде, доставляет мне физическую боль. — Внезапно он рухнул на колени перед ней, и лица их оказались на одном уровне, так что она уже не выглядела столь невыносимо маленькой и беззащитной. — Мисс Бесс Гюнтер, похоже на то, что это именно вас я в действительности любил все это время.

— Можешь не изощряться в речах, — рассмеялась она. — Я ведь не привыкла быть любимой. И я не знаю, как надо реагировать на ухаживания; никогда с этим не сталкивалась. — Она глядела на него, усталая и смущенная. — Такие вот дела. А ведь я еще много лет назад предсказала, что из меня выйдет недурная Золушка.

Он дотронулся до ее руки; она инстинктивно отстранилась, но потом сама вложила свою ладонь в его руку.

— Извини. Я не привыкла даже к тому, чтобы ко мне прикасались. Но тебя я не боюсь, если только будешь вести себя тихо и не делать слишком резких движений.

Эта сдержанность, непостижимая для Лью, опять же уходила корнями глубоко в прошлое. Имея дело с этими сестрами, в любой момент можно было столкнуться с чем-то неожиданным, долго дремавшим в тихом омуте и вдруг прорвавшимся на поверхность; их реакции и предпочтения было невозможно предугадать человеку, привыкшему говорить и действовать прямолинейно.

— Из нас троих я всегда была самой консервативной, — сказала Бесс. — Я ничуть не меньше сестер любила всякие развлечения и удовольствия, но кому-то ведь надо было играть роль мальчишки в девчоночьей компании, и эта роль закрепилась за мной… Да, прикоснись ко мне вот так. Погладь по щеке. Мне так хочется, чтобы меня трогали, чтобы меня держали в объятиях. И я рада, что это делаешь ты; но только не торопись, будь осторожен. Боюсь, я принадлежу к типу людей, которые что-либо делают без оглядки, раз и навсегда. Я буду жить с тобой и умру ради тебя, но я никогда не пойму, каково это — остановиться на полпути… Да, это моя ладонь. Она тебе нравится? За последний месяц я вдоволь нагляделась на себя, и это было забавно, потому что из всех вещей в доме осталось только зеркало наверху, такое большое, что они не смогли его унести.

Лью поднялся с колен.

— Хорошо, вот с чего мы начнем: я сделаю все для того, чтобы к тебе вернулись силы и здоровье.

— Неплохая идея, — согласилась она.

— И первым делом давай спалим этот старый дом.

— О нет! — Она приняла его слова всерьез. — Во-первых, дом застрахован, во-вторых…

— Ладно, тогда просто уберемся отсюда. Поженимся в Балтиморе или в Элликот-Сити, на твой выбор.

— А что будет с Джунипер? Я не могу уехать, оставив ее здесь.

— Мы отдадим ее под присмотр того парня в магазине.

— Дом мне уже не принадлежит. Он заложен-перезаложен и подлежит изъятию в счет долгов, но они позволили мне пока что жить здесь, — наверное, совесть проснулась после того, как они забрали даже ноты и альбомы с семейными фотографиями. Да и не так-то просто им было бы меня отсюда выжить.

С каждой минутой Лью узнавал о ней все больше, и ему все больше нравилось то, что он узнавал. Но он видел, что за годы самопожертвования ростки любви в ней почти зачахли, так что их предстояло бережно взращивать вновь. И эта задача была ему очень даже по душе.

— Ты прекрасна! — говорил он ей. — Ты просто прелесть! Мы выживем, и все у нас будет хорошо, потому что ты прекрасна и потому что я в этом твердо убежден.

— А Джунипер — она выживет, если мы отсюда уедем?

— С Джунипер все тоже будет хорошо.

Она нахмурила брови, но потом улыбнулась — на сей раз по-настоящему улыбнулась — и сказала:

— Мне кажется, ты начинаешь влюбляться.

— Говори за себя. Но я полагаю, это будет наилучшим из всего, что когда-либо со мной случалось.

— Я хочу тебе в этом помочь. Я настаиваю…

Они покинули дом вместе. Бесс переоделась в костюм для верховой езды — и это было единственное, что она взяла с собой. Идя по высокой спутанной траве через сад, Лью оглянулся на дом:

— На следующей неделе мы решим, что с этим делать.

Яркое солнце опускалось к горизонту, и розоватый закатный свет скользил по синему кузову машины и по их бездумно-счастливым лицам, не обделяя вниманием останки старого дома — заклинившую дверь ледника, ржавые водосточные трубы, болтающиеся вкривь и вкось ставни, потрескавшийся бетон подъездной дорожки, теннисный корт с грудой золы на том месте, где жгли прошлогодний мусор. Что бы ни ждало этот дом впредь, цель его существования была достигнута, функция выполнена, точка поставлена. Это было одно бесконечно долгое усилие, предпринятое ради соединения человеческих судеб, — усилие, которое нам сложно оценить в полной мере, зато его последствия мы ощущаем на себе.