Фвонк.
* * *
38) На следующую ночь все повторилось. В волчье время в дверь позвонил жилец. Процедура та же — извинения, чай, борода, срочные документы, Фвонк дремлет в кресле. Ни один из них не формулирует этого, но им приятно в обществе друг друга, тепло и хорошо, оба этим не избалованы.
39) Жилец отложил свои бумаги и уставился на Фвонка.
«Какой твой любимый палиндром?» — спросил он.
Фвонк задумался.
«У меня нет любимого палиндрома», — подумав, ответил он.
«А у меня: Yo, banana boy».
Фвонк покивал. Что это за человек перед ним?
40) Полчаса спустя жилец снова отложил свои бумаги.
«Ты ведь не думаешь, что у меня не жизнь, а малина?» — спрашивает он.
«Нет, конечно», — отвечает Фвонк.
«Это хорошо. А как ты сам живешь? Легко?».
«Нет».
«Но поверь, ты просто не представляешь, насколько нелегка моя жизнь. Я не могу позволить себе даже кризиса среднего возраста».
«Бедняга».
«Меня это просто бесит!».
«Приходи злиться сюда ко мне, — предлагает Фвонк. — Я привык, что люди злятся».
«Эх, как раз сейчас я мирный».
Жилец опускает глаза в бумаги и тут же снова поднимает их на Фвонка.
«Ты простой человек?» — спрашивает он.
«Не знаю, — отвечает Фвонк, — но, наверное, да, некоторым образом».
«Мне надо больше общаться с народом, с простыми людьми», — говорит жилец.
«Народ, — повторяет за ним Фвонк, пробуя слово на вкус, — это тролль со многими головами».
Жилец заходится смехом:
«Черт побери, а ты прав!».
41) «Меня разбудил сон, — говорит бородатый, — я поэтому сюда пришел».
«Правда?».
«За мной гналась всадница, она норовила затравить меня и все время кричала таким голосом, как эхо: „Кто в Норвегии всех сильнее?“ — а в руке у нее, представляешь, было ядовитое яблоко. Фу, кошмар».
«Да, звучит малоприятно. А что это была за всадница?».
«Фрукточница».
«Фрукточница?»[3].
«Яблочная дива».
Фвонк кивает, как будто теперь ему все ясно.
«Яблоко было отравленное, — говорит жилец, — у него был такой типичный вид отравы: очень красное, очень большое, очень красивое, видно, что опасное».
«И ты проснулся?».
«Да, проснулся и подумал, что чашечка чая могла бы приглушить кошмар».
«Я не умею толковать сны и не знаю, что бы это могло означать, но, по-моему, часто сны оказываются вздором, возможно, этот тоже».
«Ты прав! — говорит жилец. — Совершенно прав — сон ничего не означает, даже смешно — бояться яблока, ой не могу».
«Вот видишь, — говорит Фвонк, — совсем другое дело».
42) «Два вопроса», — говорит Фвонк жильцу, собравшемуся идти к себе вниз.
«Да?».
«Нахальство с моей стороны спрашивать об этом, но у меня сейчас, я бы сказал, тревожный период в жизни, поэтому мне было бы спокойнее знать, кто ты и кто твои друзья. Мне не хочется без нужды изводить себя лишним беспокойством».
Жилец долго смотрит на него, видно, он обескуражен вопросом.
«Какие друзья?» — спрашивает он наконец.
«Остальные двое, — говорит Фвонк. — Те другие двое жильцов, из второй комнаты».
«Ах эти! Какие они мне друзья? Я не могу поговорить с ними фактически ни о чем, они просто ходят со мной везде, нет, не пойми меня превратно, они по-своему симпатичные люди, но у меня с ними ничего общего».
Жилец грустно чешет в бороде, и, хотя он делает это очень осторожно, она вдруг начинает елозить по подбородку туда-сюда, как накладная. Жилец сам это замечает, резко отнимает руку, кидает беглый взгляд на Фвонка, соображает, что все это выглядит странно, и глупо улыбается.
«От этой бороды одни проблемы, — говорит он, — да, но мне пора, доктор прописал мне почаще оставаться наедине с самим собой, чтобы расслабиться, иметь время подумать, так что я, пожалуй, пойду к себе, да, но спасибо преогромное за чай».
Он встает и протягивает Фвонку руку. Тот кивает и жмет ее. Жилец бредет в прихожую, надевает кроссовки, поправляет бороду, одергивает пижаму и застегивает у горла верхнюю пуговку — на лестнице холодно.
«Не хотел бы показаться назойливым, — говорит Фвонк, — я не сую нос в чужие дела, но в данном случае вынужден спросить — кто ты?».
«Я как-то не уверен, что тебе следует это знать», — отвечает жилец.
«Не знаю, — говорит теперь Фвонк, — но на днях, вернее, в прошлое воскресенье я видел тебя или третьего из жильцов на заднем сиденье автомобиля, когда те, кого нельзя назвать твоими, то есть его, друзьями, выезжали из гаража, и в тот момент он или ты, короче, третий в машине был без бороды, что бросается в глаза и странно, поэтому я хочу спросить, как ты можешь все это объяснить. Я не собираюсь ни во что вмешиваться, но я должен знать, что все в порядке и что наш договор найма выдерживает, так сказать, свет дня».
Жилец молчит.
«Ты, — говорит Фвонк, — ты ведь… я подозреваю, что на самом деле ты… скажем так: тот ли ты человек, о ком я подумал?».
Утвердительный кивок.
«Да, — говорит он. — Боюсь, я и есть он».
Фвонк инстинктивно вытягивается во фрунт.
«Прошу простить, — говорит он. — Я, видимо, зашел слишком далеко, я не собирался совать нос куда не надо, у тебя, безусловно, были свои резоны, приношу извинения».
Мужчина смотрит на Фвонка, и можно подумать, что ему легче на душе оттого, что его разоблачили.
«Я с самого начала говорил, что идея с накладной бородой идиотская и что работать она не будет, как оно и вышло, но разве кто-нибудь слушает? Устроили театр. Чем они думают?» Он покачал головой.
«Не такая уж и плохая идея, — отвечает Фвонк, — просто приклеенная борода требует особого к себе внимания, плюс тебе надо научиться чесать ее аккуратно».
Мужчина кивает.
«Мне пора, сбегаю поспать хоть пару часов», — говорит он.
«Как мне тебя называть? — спрашивает Фвонк. — Как ни крути, я должен как-то тебя называть».
«Ну да, — говорит жилец и задумывается в нерешительности. — Что-то ничего на ум не приходит, — тянет он, — так что зови меня Йенс[4], — заканчивает он. — Но только не говори никому, что я сейчас здесь или что я иногда тут бываю, никому, сам понимаешь, будь другом, пообещай мне это».
«Само собой, — говорит Фвонк. — Еще не хватало!».
«Чтоб тебя прирезали десять раз, если обманешь, да?» — спрашивает жилец.
«Да хоть двенадцать, — отвечает Фвонк, — даже пятнадцать такого случая ради».
«Десяти хватит», — говорит Йенс.
43) Премьер-министр на постое. Вот ровно этого не хватало. Брюхатым такая диспозиция вряд ли понравится. Фвонку важно производить впечатление человека, который завязал с сомнительным прошлым, а эта новая история льет воду на старую мельницу, и не обойдется без накладок, и брюхатые потеряют покой и сон и станут следить за ним еще пристальнее. Фвонк не мог заснуть несколько часов, лежал с открытыми глазами, руки на одеяле, освещенный лишь узкой лунной дорожкой внизу большого черного окна, и был похож на жалкого и одинокого героя мультика.
44) На следующий день Фвонк прочел в газете о бывшем главе водоснабжения сельского района, который был тот еще ходок по денежной части и тем самым вывел экономическую неверность и разложение нравов на совершенно другие высоты. То, что он вытворял, было цинично, бестактно, поговаривают о фальшивых контрактах, о десятках машин и объектов недвижимости в стране и за границей, и все это настолько масштабно и продуманно, что у Фвонка как будто светлеет на душе. Я не один такой выродок, думает он, я просто не доложил о том, что происходило у меня под носом, но сам инициативы не проявлял, другие зашли гораздо дальше, а я по сравнению с ними — ноль без палочки, мелкая рыбешка, утянутая в вечный Ниагарский водопад падения нравов.
45) Однажды Фвонк сидел в кресле у окна, рисуя, когда Йенс, без бороды и в сопровождении душевно не очень близких ему остальных двоих, вернулся с лыжной прогулки. Йенс поднял глаза, увидел в окне Фвонка и кивнул, Фвонк радостно закивал в ответ и, от полноты чувств, как-то незаметно раззадорился. Я здороваюсь с премьер-министром, ага, съели, у нас с ним особые отношения, ничтожный я и всесильный он! Загудели трубы. Твоя воля, теперь они моются в душе, опять, распереживался Фвонк, немедленно переоделся в тренировочную форму и пробежал на лыжах 37,4 километра. Обычно такая дистанция напрочь отбивает у него задумчивость, но сегодня он думает весь день, и вечер, и ночь, и по большей части весь следующий день и всю следующую неделю, из-за чего снова срывается визит в Институт физкультуры, к врачу и в соцзащиту. Разложившаяся нравственность нашептывает ему в оба уха, будто он ни на что не годен, долбит его этими словами, как бревно под корыто; каждый день исчезает несколько кубических сантиметров Фвонка.
46) Фвонк не касался в Обществе ходьбы ни финансов, ни учета членов, он не жухал с цифрами, это факт, он перепроверял его сотни раз. Но вопрос в том, на сколько уровней вниз простирается ответственность начальника, где граница? Он же понимал, что в обществе обделываются темные делишки, об этом шептались по углам, и шепоток иногда настигал Фвонка, он не может этого отрицать, и он ничего не предпринял, не сообщил, не предупредил, хотя и мог, но — не предупредил. Он много раз думал потом, как это было бы здорово — забить тревогу, это было бы нелояльно к команде, но он сохранил бы свой путь чистым и был бы вознагражден, он бы пошел на повышение, получил, возможно, работу на самом верху, но… так не вышло. Другой, вернее, другая взяла на себя тяжелый труд раскрыть всем глаза на правду. Тревогу — конечно же — подняла брюхатая. Она увидела, что творится, и сообщила куда надо, видимо, не в силах жить с этим, слишком нечистым для нее. Она разоблачила мухлевщиков, принять постепенно установившуюся практику оказалось выше ее сил, она не смогла встроиться в эту систему, а Фвонк смог, к несчастью, и научился мириться с тем, к чему должен был быть непримирим, теперь он об этом жалеет.
47) Поздно вечером в пятницу в дверь снова звонят. Фвонк дергается в любимом кресле и капает красным вином на брючину. Часа два назад он слышал, как открылись ворота и въехала машина, но дальше все было тихо, и Фвонк, грешным делом, решил, что жильцы спят. На пороге стоит Йенс.
«Привет», — шепчет он.
«Привет».
«Хорошо бы нам потише, потому что эти двое, ну, в подвале, ну, которые мне не то чтобы именно друзья, не знают, что я ушел».
«Хорошо», — тоже шепчет Фвонк.
«А у нас есть еще детокс-чай?».
«Есть. И красное вино есть».
«Красное вино, говоришь?».
«Да».
«Вино лучше чая. Честно говоря, я не очень чай люблю».
«А зачем тогда попросил?».
«Не знаю. У меня такой период в жизни, когда я все время чего-то не знаю. Это очень печально, и меня это очень раздражает и злит. Раньше я знал все. Я почти не встречал людей, чтобы знали столько же, сколько знал я. Раньше».
48) Они идут в гостиную, Фвонк суетливо убирает газеты и несколько пар грязных носков со стула Агнес. У него завелась неприглядная привычка: вернувшись с лыжной пробежки, он садится на свой стул, отдышиваясь, стягивает с себя взмокшую форму и непременно швыряет потные носки на стул Агнес. Мелочно, конечно, но ритуал устоялся, потому что Агнес лопнула бы от злости при виде прелых носков на своем стуле, по какой причине Фвонк никак не может отказать себе в этом удовольствии, а Агнес не в силах ему помешать, тем более что она и не догадывается о происходящем, так что это личная, маленькая сиротская радость Фвонка, но в его жизни радостей не то чтобы ложкой хлебать, привередничать не приходится, радуемся, чему можем, однако сию секунду носки отправляются под диван, а газеты довольно варварски запихиваются в лоток с дровами. Йенса эти маневры не смущают, он как будто бы впитывает в себя комнату, вбирает ее, так сказать, и с видимым любопытством рассматривает фотографии на стене за пианино, то ли правда заинтересовавшись, то ли чтобы сделать приятное хозяину, другой вариант — чтобы в корне пресечь любые мысли о том, будто бы он считает себя лучше или значительнее простых людей вроде Фвонка.
49) «Славная девчушка», — говорит Йенс, кивая на фотографию, сделанную во время пешего похода по Гайрангеру лет десять-двенадцать назад. Девочка улыбается на фоне страшно белых цветущих яблонь.
«Это дочка?».
«Да».
«Как ее зовут?».
«Тереза».
«Милая».
«Да, на это ее хватает».
Йенс замолкает, просчитывая, что значит такой ответ.
«А на что ее не хватает?».
«Ни на что, да нет, она вполне хорошая, просто она… да нет, в общем, она хорошая».
«А занимается она чем?».
«Хочет стать переводчиком с языка животных».
«Переводчиком с языка животных?».
«Она считает, что может разговаривать с животными, особенно с собаками, что у нее такой особый дар».
«Тогда понятно. Понимаю».
«Вряд ли, но это не важно. Лучше сменим тему».
«Я стремлюсь понимать. Мне кажется, человек должен понимать, во всяком случае стараться. Значит, твоя дочь разговаривает с собаками?».
«Так она говорит».
«А о чем она с ними разговаривает?».
«Насколько я в курсе, с ними можно говорить о чем угодно».
«Но речевой, вернее, коммуникативный поток, или как это назвать, идет от животного к человеку и обратно, то есть в две стороны, или в основном от человека к зверю?».
«По-моему скорее последнее, но это мое частное предположение».
Йенс кивает, очевидно, и он того же мнения.
«Но дочка уверяет, будто слышит или как минимум различает, что звери отвечают человеку».
«Это как-то не совсем понятно для меня», — говорит Йенс.
«Да уж», — соглашается Фвонк.
«Но она милая».
«Очень даже».
50) Ни с того ни с сего, когда они по-прежнему стоят перед фотографией дочки Фвонка, Йенс вдруг заявляет:
«Мне кажется, нам глупо ломать комедию друг перед другом».
Фвонк напрягает спину и таращится на Йенса, не вполне понимая, куда тот метит.
«Я только тем и занят», — поясняет Йенс.
51) «Можешь назвать мне хоть одного человека в этой стране, у кого власти больше, чем у меня?».
Фвонк задумывается, не король ли это. Да нет, не король, значит, нет таких.
«Нет, — говорит он наконец. — Не могу».
«Вот именно, — отзывается Йенс. — Но думаешь, кто-то готов помочь? Или хоть кто-то понимает, что у меня за ситуация?».
«Наверное, друзья, семья».
«Казалось бы, должно так быть. Но люди, никогда сами под таким прессом не жившие, не в состоянии прочувствовать, о чем речь, а это знаешь, к чему приводит?».
«Не знаю, — говорит Фвонк, — но наверняка к какой-нибудь глупости».
«К одиночеству, — говорит Йенс. — Это приводит к одиночеству».
«Да», — говорит Фвонк.
«Что именно ты знаешь о политических играх?».
«Ничего почти».
«Но как ты думаешь, что это такое?».
«Не имею представления, но полагаю, что это очень сложно».
«Сложно? Ха-ха! Это мягко сказано. Должен просветить тебя, мой друг. Власть груба и дика, это чудовище, которое все разъедает. Люди — скверные существа. Жажда власти делает их гадкими и некультурными. Я играл в эти игры десятилетиями, и теперь мне от политики дурно. Ну вот, я это сказал, хотя не собирался; проговорился».
52) «Но народ тебя любит. И не только любит, но еще восхищается тобой и полагается на тебя».
«Верно, — говорит Йенс. — Но где среди всего этого место для человека Йенса?».
«Этого я не знаю».
«Еще бы, конечно не знаешь. Когда все еще шло по накатанной, я время от времени успевал встретиться с собой. Не часто, не буду привирать, но все же иной раз выдавался вечер, пусть и крайне редко, когда я чувствовал себя собой, мог расслабиться. Оставались такие карманы пространства и времени, куда за мной не втаскивался хвост ответственности. Но теперь мне больше не на чем выезжать, все буксует, причем я не могу произносить положенное и оставаться тем, кто я есть. Принято говорить, что у нас там дикие джунгли, но на самом деле там скороварка. Встречаются люди с таким восприятием действительности, что… я не знаю, как это назвать. Не представляю, через какие очки они смотрят на мир. Раньше я никогда не боялся. А теперь мне все время только хочется спать».
53) Фвонк наливает вина Йенсу, устроившемуся на диване. Добрый полный стаканчик вина.
«Как я люблю этот звук! — говорит Йенс. — Звук льющегося в бокал вина. Жаль, в силу некоторых причин я редко вижу, как вино разливают, обычно мне дают уже наполненный бокал, воистину, чем больше у человека власти, тем меньше он касается самых простых вещей, наверно, отчасти проблема в этом, я обожаю кататься на велосипеде по улицам моего города, а когда сотрутся подшипники, я хочу сам их менять, и своими руками мыть пол, и сам наливать себе вино, как минимум присутствовать при этом».
Фвонк смотрит на него, смотрит и говорит:
«Но что тебе мешает иной раз самому налить себе вина?».
«Ничего не мешает. Но как-то случай не подворачивается. Я работаю от зари до темна, деятельность моя малосовместима с алкоголем, к тому же я не люблю ходить в монопольку[5], все на меня так смотрят, я напрягаюсь, как бы они чего плохого обо мне не подумали».
«Пусть жена сходит».
«Это ничем не лучше. Народ смотрит на нее и думает: ага, премьер решил выпить. Это убивает часть радости».
«А нельзя попросить помощника сходить за вином?».
«Можно, конечно. Ладно, не будем зацикливаться на этом вопросе».
«А ты не думаешь, что народ будет считать тебя и приятным, и народным политиком, если будет иногда встречать в монопольке?».
«Не уверен. Людям нравится, что они встречают меня в метро, это факт, особенно если это связано со спортивными мероприятиями, — к тому же поездка на метро существенно укрепляет мой имидж человека, думающего о благе природы».
Йенс подавляет кашель на слове «имидж».
«Передвигаясь на метро, я четко демонстрирую свою позицию, — продолжает он, вытерев рот рукавом рубашки, — а с винным магазином совсем другая история, там я никакой позиции не выражаю, во всяком случае конструктивной позиции, а лишь показываю, что даже я несу бремя тех же привычек, что и все прочие, причем это неправда, я пью крайне редко, только вино, так что монополька нисколько мне не подходит».
«Понятно, — говорит Фвонк. — Ладно, давай уже просто выпьем — скол!».
«Скол!» — подхватывает Йенс.
Они выпивают, глоток-другой, Фвонк смущен, он не знает, как реагировать на эти откровения, но чувствует: надо бы что-то сказать, и лучше всего — сказать удачно, чтобы произвести впечатление человека надежного и немного незаурядного к тому же, прежде он этим славился, не душа любой компании, но близко к тому. Веселый, острый на язык, что есть, то есть, думает Фвонк сам о себе, или, вернее, было, потому что этот бардак притупил все его ценные качества, но совсем исчезнуть они все же не могли. Что ли рискнуть и рассказать анекдот, думает Фвонк, или это слишком, как тут угадаешь, легко перестараться, он знает один анекдот, над которым почти все смеются, ему рассказали его несколько лет назад во время похода. Как же он хохотал! Он всхлипывал, потом аж закашлялся, Агнес готова была прикончить его взглядом, сама не смеялась, потому что это довольно грубый анекдот, не самый грязный, но все же далекий от невинности.
54) Йенс делает солидный глоток вина, потом еще один, и вдруг оказывается, что перед ним стоит стакан, похожий на стакан человека с известной проблемой, а перед Фвонком — похожий на стакан человека, у которого все в порядке.
«Ты наверняка удивляешься, что я иногда ночую у тебя в подвале», — говорит Йенс.
«Я об этом как-то не думал», — отвечает Фвонк.
«Чушь, конечно думал», — возражает Йенс.
«Ты прав», — соглашается Фвонк.
«И не будем разыгрывать спектакль», — говорит Йенс.
«Ты прав, я просто забылся», — говорит Фвонк.
55) «Я не собирался распространяться на эту тему, — говорит Йенс, в своей манере немного невпопад кивая и постукивая подушечками пальцев одной руки по подушечкам пальцев другой. — Но сказанного не вернешь, к тому же я чувствую, что мы найдем общий язык».
«Непременно», — откликается Фвонк.
«Дело в том, — заявляет Йенс, — что я страшно вымотан, и уже давно. Но теперь просто край. Народная любовь, конечно, греет, но это все же немного абстрактная категория, а вокруг себя я день за днем вижу одни и те же приевшиеся лица. Народ я ощущаю и переживаю отстраненно, на некотором от него отдалении. В конце концов я обратился к нашему парламентскому доктору, и она сказала: здоровье мое настолько расшатано, что мне надо взять больничный, но где это слыхано — премьер-министр на больничном, когда у него даже диагноза надлежащего нет».
«Да, это проблема», — говорит Фвонк.
«Не говоря о том, что это плохо скажется на моей работе. Она не предполагает ни хандры, ни удрученности, это исключено, только представьте себе все эти кривотолки, слухи начнут пухнуть как снежный ком, это повредит партии, правительству и создаст проблемы для всей страны, ты же помнишь эту историю, теперь уж лет десять назад, когда тот тип, от христианской партии[6], объявил, что он, видишь ли, так все время загружен работой, что истощен и впадает в депрессию, и взял и ушел на больничный, ему еще и сочувствовали, проныре, он стал лицом трудоголиков с ненормированным рабочим днем, но такую аферу можно провернуть только один раз, и его использовал этот христианский пройдоха, лишив тем самым такой возможности всех остальных премьер-министров до скончания века. Надеюсь, в моих словах не звучит озлобленности? Хотя, честно говоря, я все же капельку зол, потому что с удовольствием и сам бы это проделал — взял бы больничный и открыто бы заявил, что прожил очень трудный период, что я задавлен непреходящим, бесчеловечным стрессом, что мир кажется мне слишком сложным и мне необходима пауза, чтобы вернуться к своей работе более сильным через неделю или две; господи боже мой, не работать целую неделю! Фантастика! Поехать на юг как простой человек, пройтись по пляжу без охраны, мечты-мечты, ты не можешь себе представить, как мне этого хочется!».
56) «Что-то я все болтаю и болтаю. Вино и ты совсем развязали мне язык, вот я и тараторю без умолку, обычно я держусь в строгих рамках. А ты, похоже, не очень распахиваешь душу, да, Фвонк?».
«Угадал. Я вообще, считай, ни с кем не говорю».
«А дочка?».
«Ее волнуют только собаки».
«Верно. А жена?».
«Умерла много лет назад, мир ее праху».
«Мне показалось, что в доме еще не выветрился дух женщины».
«Нет, это просто Агнес. Она отчалила».
«Вот и с народом так же. То отчалит, то переметнется. Никогда не знаешь, чего от него ждать. Но мне все равно хотелось бы, чтобы этот христианский деятель не был таким эгоистом, о чем он вообще думал, неужели так трудно сообразить, что он не будет премьером до скончания века, что за ним придут другие, он, кстати, должен был догадываться, что приду конкретно я, в его время я был уже вполне известен, откуда в христианине такое крохоборство, неужто он не мог встать выше ситуации и не сказываться больным, тоже мне, какой премьер не работает сверхурочно, это условия работы, взгляни на меня, я пашу себе тихо и неплохо, если хочешь знать мое мнение, справляюсь или справлялся до недавних пор, хотя у меня было больше, просто невероятно, во сколько раз больше, трудных случаев, чем выпало этому христианину, не говоря уж об этом абсурдном чудовищном деле[7], которое повергло в шок весь мир, и все равно я, по общему мнению, был на высоте. Хотя некоторым образом стало еще хуже, когда все начали говорить, что я закалил характер, проявил себя отцом нации и все такое. Я не хочу сказать, что это неприятно само по себе. Но оно оставляет еще меньше места собственно Йенсу, если ты понимаешь, о чем я. А у этого христианина почти и не было трудных моментов. Мир до две тысячи пятого был совсем не тот, что сегодня. Не говоря уж о мире до лета две тысячи одиннадцатого года. Это был, можно сказать, век невинности, смешно просто, эгоист чертов».
57) «Первый премьер, который берет тайм-аут из-за каких-то неясных психологических проблем, естественно, получает тонны сочувствия и поддержки со всех сторон, — говорит Йенс, — но стоит второму премьеру сделать то же — и прощай, Норвегия, мы превратимся в страну депрессивных премьер-министров, урон репутации будет мгновенным и совершенно осязаемым; очевидно, короче, что лицом трудоголиков должен был стать я, всякий же человек может себе представить, через что мне пришлось пройти, тем более что я представляю партию, которая укоренена в народе, во всяком случае, так было совсем недавно, пусть кто-то не согласится со мной, но я считаю, что у нас по-прежнему очень близкий контакт с простыми людьми, а разговоры о том, что рабочего класса больше нет, не более чем досужий треп, хотя рабочие должны бы выказывать большую лояльность и голосовать за партию, которая обеспечила им такой уровень жизни и такие законы, что теперь они ежечасно наслаждаются ею (жизнью) и имеют так много свободного времени, что его с легкостью хватает и на то, чтобы ругать партию и непрестанно чего-то требовать, и в любом случае я представляю большую партию, а этот христианский деятель — маленькую и странную».
58) Йенс делает глоток вина. И Фвонк делает глоток. Йенс делает еще один глоток вина.
«Нет, — говорит он вдруг, — этот христианин народный залез наверх и затащил за собой лестницу — вот что он сделал. И как это согласуется с любовью к ближним, позвольте спросить?».
«Да, — соглашается Фвонк, — согласуется не очень».
Йенс вскочил и в глубоком отчаянии начал нарезать по комнате круги, совершенно не замечая, что то и дело кивает, Фвонк даже подумал, что это ровно как синдром перенапряженных ног, только тут не ноги, а голова. В Обществе ходьбы был один такой, у него нога никогда не бывала в покое, интересно, как он сейчас и что там, кстати, с его ногой?
59) «Не то слово, — кипятится Йенс, — это явная нелюбовь к ближнему, эгоизм и глубокое себялюбие, довольно к тому же несимпатичные. Я не то чтобы прямо болен, у меня нет диагноза, но я устал, подавлен, иногда не могу собраться, а в другие разы, представь, свирепею, изредка мне все становится безразлично, такого со мной раньше никогда не случалось, а сейчас я испытываю много разных чувств, которым обычно нет места в государственном лидере, но у меня редко находится время их пережить, поэтому я давно понял — мне нужна комната, пространство, где я смогу быть просто собой, пусть кратко, урывками, вот как сейчас, а ведь правда, кстати, сейчас я целиком и полностью равен себе, без утаек, без маски, борода не в счет».
Хлопс — Йенс отклеил бороду и зашвырнул ее в угол.
«Вот зачем я поручил одному из моих секретарей снять у тебя комнаты. Просто чтобы в моей круговерти образовался тот самый карман, такой пустынный остров, только мой, и больше ничей, где я смогу думать, чувствовать и при случае злиться. А те, кого ты назвал моими друзьями, — это моя охрана, такой порядок, меня нельзя оставлять без присмотра, так было и раньше, мы не такие простодушно-наивные, как некоторые думают, но прошлым летом в этом плане все стало гораздо жестче. Считается нежелательным, чтобы меня, как Пальме, кокнул на улице неустановленный преступник. Меня и самого это не прельщает, я хочу жить. Нет, правда, Фвонк, мне хочется пожить. Но очень трудно быть с собой накоротке, когда рядом все время кто-то не спускает с тебя глаз. Конечно, мир не без психов — так всегда было, но теперь, после случившегося, я вынужден признать, что люди могут пойти вообще на что угодно, никаких табу нет. Фантазии не хватает себе это представить, она просто отказывает, по крайней мере моя фантазия, но и у других тоже, как я посмотрю. Сначала я думал, что это у меня, экономиста, она не развита, но оказалось, что даже у тех, кто с фантазии кормится, не хватает воображения».
60) В голове Фвонка нет места осуждающим мыслям, эту реструктуризацию произвело падение нравов. Пройдя такую мясорубку, человек среди прочего учится лучше понимать других, видеть их непредвзято, слышать, принимать. Он просто-напросто стал по-человечески лучше, и это хорошо, это зачетная сторона унижений, через которые пришлось пройти Фвонку. Он слушает Йенса и отлично понимает его, он кожей чувствует его отчаяние, и готов помочь, и готов об этом сказать.
«Я хочу тебе помочь, — сказал он Йенсу, — не знаю почему, но я с радостью помогу тебе быть Йенсом больше и чаще».
61) Йенс улыбнулся печально, словно бы говоря, что ценит предложение, но не видит, как Фвонк сумеет произвести такую революцию в жизни, а потом как-то осел, сжался. Диковатые, как ни крути, признания лишили его сил. Прикрыв глаза, он тер и тер виски большим и указательным пальцами. А Фвонк сидел и просто смотрел на него, и во взгляде его было что-то материнское. Спустя время, показавшееся Фвонку тремя-четырьмя минутами, Йенс вздрогнул и посмотрел Фвонку прямо в глаза.
«Я задумался о своем», — сказал он не таясь, как старому, доброму знакомому.
«Да, — поддакнул Фвонк, — мне показалось, ты усиленно о чем-то думал — о чем?».
«Нет, не хочу об этом говорить», — ответил Йенс.
«Не хочешь?».
«Нет».
«Ну ладно».
«Вообще-то, я готов рассказать, если это останется между нами».
«Конечно».
«Я думал о новогоднем обращении к народу».
«До него еще девять месяцев вроде?».
«Верно, но оно как гвоздь в башке, это проклятое обращение, весь год меня дырявит, я регулярно просыпаюсь ни свет ни заря, весь в поту и с мыслями о нем, ты можешь себе представить такой кошмар? Нет, Фвонк, эта работа выедает мне мозг и отнимает у меня свободу. Хотя что отнимать? Свободы у меня нет».
Фвонк кивнул и сделал строгое лицо. Несвобода — это плохо. Это он понимает.
«В прошлом году было очевидно, о чем мне говорить. Сочинять ту речь было трудно, но вопрос темы не стоял. А в этом году все не так однозначно, поэтому мой мозг сам по себе безостановочно отслеживает информацию о проблемах, процессах, тенденциях, запоминает ее и складирует, причем все это на автопилоте. Все время, что вы, работающие не премьер-министрами, тратите как пожелаете, я гроблю на эту речь. В обычный год это единственная моя речь, которую слушают плюс-минус все, поэтому она так важна. Мне нужно сказать что-то каждой группе граждан, понимаешь? Солдату, который сейчас несет службу в чужой стране, это важно, моряку и нефтянику с буровой платформы, не забыть матерей-одиночек, молодежь, неудачников-замухрышек и людей с некогда иной этнической принадлежностью, по той или иной причине перебравшихся к нам, коих нам теперь предстоит интегрировать со всем их укладом и прочим, и каждый из них, слушая меня, должен испытать гордость, что он — норвежец, а кроме того, я обязан сказать, что мы идем вперед верной дорогой. В этом пункте я часто привираю, должен признаться, потому что если эта дорога — правильная, то откуда же столько странного и совершенно мне непонятного? Тебя не очень коробит, что я все это говорю?».
«Но разве у тебя нет людей, которые пишут тебе речи?».
«Есть, конечно, но суть я должен придумать сам. Премьер, которому нечего сказать народу в новогоднюю ночь, котируется невысоко. Мгновенно расползаются слухи, и — понеслось. Я не свободен, Фвонк».
«Да, ты говорил».
«Мало кто в этой стране несвободен так, как я. Разве что король, но даже у него не так, его все же гораздо больше берегут, он недоступен, он вознесен над законом (что, вообще-то, странно), к тому же он реагирует выборочно, на что хочет, а я изволь отвечать на все вопросы подряд, не исключая самых грязных и идиотских, это как бы часть моего контракта с народом и все такое. Фвонк, стоять во главе открытого демократического общества, как наше, — это чудовищная морока, чудовищная».
62) Йенс замолчал, потом сделал еще глоток вина и взглянул на Фвонка в твердом знании, что уже наговорил много-много лишнего. Ему придется меня убить, думал тем временем Фвонк, он не сможет жить с мыслью, что мне известно о нем все это, во всяком случае, долго он так не протянет, утром проснется и велит своим топтунам прирезать меня. Этим обязательно заканчиваются попытки сдать лидеру страны жилой цокольный этаж, что ж меня ничто в жизни не учит, а то мало эти стены навидались падения нравов, черт-те что.
63) «Ну вот, — сказал Йенс. — Коротко говоря: я приезжаю сюда, чтобы просто побыть одному, как велел парламентский доктор, это был почти приказ. Семья в курсе и поддерживает меня, не подумай ничего такого, они разрешили мне укрываться у тебя, и партия тоже: центральный совет только что обсуждал этот вопрос, даже профсоюзы предупреждены. В последнее время, если уж совсем начистоту, я несколько раз срывался, со мной невозможно иметь дело, говорят, я стал несговорчив и вспыльчив, а всегда был сама выдержка, так что мое окружение на себе чувствует, что не все ладно, их устраивает, если у меня будет место, где я смогу прийти в норму. Я никогда не бываю один. Скорее всего, в этом корень всех проблем. Я не бывал один уже много-много лет, а человеку важно одиночество, утверждает парламентский доктор, очень важно, в мозгу что-то нарушается, если человек не может побыть один и не имеет времени ничего не делать, я не помню, что точно она сказала, но речь шла о химии мозга, нарушается какой-то баланс, это нехорошо».
«Конечно нехорошо».
«А тебе удается выкроить себе время без людей?».
«Да».
«И тебе от этого много радости?».
«Нисколько, если уж тебе надо знать», — отвечает Фвонк.
64) «Понимаешь, у меня тут свой дом неподалеку, я живу здесь в те разы, когда не оказываюсь премьер-министром. Мне как воздух нужно видеть здешние тропинки в лесу, ездить по ним на велосипеде, или бегать, или ходить на лыжах, но это выглядело бы как вызов, если бы я вернулся в свой дом, притом что государство спонсирует нам такое превосходное жилье сразу за Королевским дворцом. Оттуда можно пешком дойти всюду, куда мне нужно, правда, теперь мне не позволяют ходить пешком, это, вообще-то, полный мрак: мне нельзя ни гулять, ни кататься на велосипеде, но не будем об этом, я не хотел бы показаться неблагодарным, вот только этого мне сейчас и не хватало, тут уж и партия взъярится, она терпеть не может неблагодарных премьер-министров, как и народ в целом, народ никого не ненавидит так люто, как неблагодарных руководителей, особенно же в трудные времена, как сейчас. Ты вот можешь припомнить, чтобы Черчилль в годы войны выказывал неблагодарность?».
«Нет».
«Вот то-то и оно. На этот счет, кстати, есть научные исследования: народ легче переживает, когда соседние страны обыгрывают нас в футбол, чем если лидеры нации ведут себя неблагодарно. Да и, по сути, я за многое благодарен — у меня интересная работа, я неплохо зарабатываю, вращаюсь в кругах, стимулирующих мой личностный рост, и в основном встречаю благожелательное к себе отношение. Притом я изможден, полон страхов и тоски. Это и есть моя дилемма».
«Я понял».
«Я повязан по рукам и ногам, Фвонк, по рукам и ногам».
65) «Я думал, что пресса бегает за тобой по пятам, неужели они не пронюхали, что тебя привозят сюда, а не в резиденцию премьер-министра?» — спрашивает Фвонк.
«О, эту проблему мы решили очень элегантно, — усмехается страшно довольный Йенс. — Все началось с того, что одна моя сотрудница была с культурным визитом в Голландии и там повстречала директора литературного фестиваля, до того на меня похожего, что она просто обалдела, она именно так и выразилась — обалдела. Она сделала пару его фото и показала мне. Знаешь, в самом деле поразительно, чтобы два человека, и даже не родственника, были так похожи. Мы долго шутили на ту тему, что, если я выйду из игры, всегда можно использовать этого фестивального литератора, чтобы всех дурить. Потом я о нем забыл, и несколько лет он жил своей литературной жизнью, а я параллельно вел мою премьерскую. Но когда недавно на меня вдруг навалилось это странное психологическое состояние и стало невозможно скрывать, что я угрюм и подавлен, и мое окружение решило, что надо что-то делать, шутка насчет двойника вдруг перестала быть шуткой. Мы перекупили голландца у его фестиваля и поселили в Гранд-отеле. Его научили копировать мою мимику и походку, и если меня из стортинга, или правительственного квартала, или еще откуда-то должны везти сюда, мы по дороге заезжаем в резиденцию премьера на Инкогнито-гате, он выходит из машины и заходит в дом, проходит его насквозь — естественно, общаться с моей женой я ему запретил, — а потом выходит через заднюю дверь и исчезает в Дворцовом парке. А я, в свою очередь, нацепляю в машине бороду, и он, прежде чем выйти из дома, тоже надевает бороду».
«То есть бород две», — уточняет Фвонк.
«Да, две».
«Но он делает это не просто из симпатии?».
«Нет, ему платят, и более чем прилично, к тому же у него море свободного времени. Мне сообщают, что в основном он сидит в номере и читает книги, а потом рецензирует их для большого журнала у себя дома, он считается там беспощадным критиком, ха-ха, хотел бы я поменяться с ним местами. Но он ни слова не говорит по-норвежски и абсолютно непригоден для политики, называет себя левым, но это непродуманная позиция, он не понимает, о чем рассуждает, как большинство простого народа, кстати, обычное дело, они зачастую не отдают себе отчета, за что выступают, прости, что я так прямо по-стариковски, но это правда, народ подчас так мелок и близорук, что мне трудно его любить так, как положено премьеру, я уже сомневаюсь, что все еще люблю народ, упс, что-то я наговорил совсем лишнего, теперь у тебя сложится глубоко ложное представление. Конечно же, я люблю свой народ, но, возможно, я не люблю каждого в отдельности его представителя так, как раньше, понимаешь, да? Я их не узнаю, глядя им в глаза, я иной раз думаю, что они ненавидят меня и то, за что я выступаю, и этого я не могу понять. По сути, я ведь очень милый человек, ты не находишь? Это же странно — ненавидеть меня?».
«Соглашусь, это странно. Ты действительно производишь впечатление очень милого человека».
66) «Фвонк, ты имел власть?».
«Нет».
«Повезло. Конечно, это интересный опыт, но все равно держись от нее подальше. Она опьяняет, это да, и укрепляет самоуважение, тоже да, но страшно обязывает. Если человек не дорос до власти, к которой стремится, его разоблачат и обойдут, а с теми, кто все же забирается очень высоко, часто неприятно иметь дело. В случае катаклизма или трагедии нет возможности уйти в тень, ты обязан бежать кросс до конца, но в конечном счете такие жертвы, особенно когда они не по силам, выходят боком. От всего этого ты рискуешь заболеть, как я того и гляди разболеюсь. Власть — отвратительный попутчик, ты не можешь на нее положиться, но непонятным образом попадаешь в зависимость от нее. Когда я смотрел „Властелина колец“, то узнавал себя как родного. Фродо знает, что кольцо опасно, но не может противостоять его притяжению. Если он прибегает к его помощи слишком часто, кольцо начинает его контролировать, но отдать его он все равно не может. Фвонк, у меня бегали мурашки по спине, потому что именно так оно и есть, и я мечтаю выиграть следующие парламентские выборы, хотя по-человечески мне бы гораздо лучше их проиграть! Невыносимая дилемма. Мне бы оставить пост лидера партии, но я не могу, Саурон поселился во мне, и я весь его, от макушки до пяток. Нет, Фвонк, черта с два я отдам кольцо!».
67) «Кстати, а ты читал мою диссертацию?» — спрашивает Йенс и театрально запрокидывает голову.
«Нет», — отвечает Фвонк.
«Тебе надо прочитать. Солидная работа. Я в свое время получил за нее очень высокий балл. Очень, Фвонк, насколько я помню, ни до, ни после такого никому не ставили».
Йенс обиженно делает круг по комнате.
«Никак я не пойму вас, простой народ, — говорит он. — Если бы вас выбрали премьер-министром, я бы тут же прочитал вашу диссертацию. Так я устроен. А вам, простому народу, все ни к чему».
«Я могу ее прочитать», — отзывается Фвонк.
«С подсказкой — это совсем другое дело».
«Да, это не то же самое».
68) «Самый красивый график в моей работе — график номер один. Он в процентном отношении изображает рост общего потребления (с) и накопления (w) в двухтысячном году в миллиардах крон. Он показывает, как совокупный нефтяной доход Норвегии будет развиваться в относительно хорошие и чуть менее удачные времена. Я попал в десятку, Фвонк, меня считали чуть ли не провидцем. Один Бог знает, чего бы я достиг к сегодняшнему дню, если бы еще в начальной школе мои таланты поддержали и развили, я двумя руками за отдельные классы для одаренных детей, но никому не говори, что я это говорил».
69) «Когда я отправляюсь на прогулки со своими охранниками, мы часто проходим график номер один. Давай нарисую.
Вот так.
Охранники, конечно, считают такой маршрут странным, я вижу это по ним, но они вышколенные профессионалы и ничего мне не говорят, тем более им все равно, куда ходить, жалованье капает и так и так. Согнсванн, Трюваннсхёгда, Шеннунгстюа, Уллеволсэтер, Студентерхютта, назад к Шеннунгстюа и оттуда обратно к Согнсванн. Хоп — и вот мы прошли график номер один, ну или почти его. Для меня это какая-то глубокая радость. Я иду и наслаждаюсь и думаю о разных точках на нашем пути. Согнсванн — высокий уровень потребления и почти никаких сбережений, Уллеволсэтер — сверхпотребление и много сбережений, Студентерхютта мало тратит, но очень много копит. Здесь я чувствую себя лучше всего. Забыл сказать об этом парламентскому доктору».
