Фвонк.
* * *
111) Ближе к началу часа вопросов и ответов Фвонк позвонил Хельге.
Йенс суфлировал из кулис.
«Привет, — сказал Фвонк, — приятно было повидаться. Я хотел сказать, что у Йенса разболелось горло и он не сможет принять участие в брифинге, к большому сожалению. Он передает привет и просит сказать, что ужасно расстроен. Нет, он не может поговорить сам, у него практически совсем нет голоса. Да, спасибо, так я и сделаю».
«Скажи, что нога тоже болит», — шепчет Йенс.
«Кроме того, у него болит нога и он тут хромает по комнате, бедняга».
«И еще дело, возможно, идет к голландской болезни[10], но это говорить не обязательно».
Фвонк кладет трубку.
«Должен передать тебе привет и пожелания выздоравливать поскорее».
«Она ничего не заподозрила?».
«Мне кажется, нет».
Йенс в восторге хлопает в ладоши.
«Свободный день! — произносит Йенс, сглатывая слезы. — Целый день свободы, чтоб мне треснуть!».
112) Маленькая красная японская машинка Фвонка едет на юг, к шведской границе. Охранники сели вперед, а Йенс с Фвонком устроились сзади. Йенс нацепил бороду и надел голубую шапочку Фвонка. Кроме того, на нем темные очки. Йенс мечтает затовариться в приграничной полосе и дрожит от предвкушения. Он никогда еще не ездил в Швецию на шопинг по дешевке, официальная линия правительства — выражать беспокойство по поводу несостоявшихся покупок норвежского товара.
«Я поражаюсь, Фвонк, речь о миллиардах, это, как ни крути, большие деньги, только представь себе, что мы могли бы построить на них дом для пожилых людей или поддержать полезное начинание. Сколько раз я сидел в лодке около Валена и смотрел в бинокль на эту Швецию обетованную, с дешевым мясом, дешевой выпивкой и всем подряд дешевым. Я так об этом мечтал, и вот сейчас оно свершится, но все останется между нами, ладно, ни слова Фрукточнице, это самое главное, достаточно одной фотографии меня в шведском торговом центре — и выборы, считай, проиграны, потому что Фрукточница сумеет выжать из такого снимка все, что можно, до последней капли».
«Мой рот запечатан семью печатями».
«Каждый раз, когда думаю о Фрукточнице, я вспоминаю злую колдунью из „Белоснежки“, она приносит эти потрясающе красивые красные отравленные яблоки, — говорит Йенс. — Так мне легче наплевать на профессиональную этику и видеть перед собой живого врага. Таким приемчикам постепенно учишься. Обесчеловечивать своих врагов — техника хитрая, удобная и эффективная, так и Йонас считает, хотя при этом бесчеловечная, но и я не без греха, это только народ считает меня совершенством, но за это я не отвечаю».
113) «Фвонк, у тебя в машине есть Bluetooth? Я мог бы тогда запустить Дилана с моего мобильника».
«Я не знаю, о чем ты меня спрашиваешь».
«Нет, не страшно, я спросил на всякий случай, очень вдруг захотелось послушать Дилана, „Don’t Think Twice, It’s All Right“, например; лучше этой песни ничего нет, ты согласен?».
«Она очень хорошая».
«Непревзойденная — вот верное слово. И мне нравится мораль — не думай два раза, одного хватит».
«Да, обнадеживает».
«Скажи? А еще утешает и подбадривает. Хотя официально я ратую за то, чтобы все думали как минимум два раза, я должен на этом стоять, потому что если я скажу, что одного довольно, сколько раз народ даст себе труд подумать, как ты считаешь?».
«Ноль?».
«Верный ответ. И начнется хаос. А нам только этого и не хватало, конечно же».
114) Йенс включил свою электронную штуковину и читает о торговом центре, куда они едут. «Три с половиной тысячи парковочных мест, невероятно! — вскрикивает он. — И парковка бесплатная, и экономишь шестьдесят процентов на продуктах и тридцать — на прочих товарах, круто, и смотри-ка, они и по воскресеньям работают, райская страна».
«Ничего себе», — говорит Фвонк.
«Мне это кажется прогрессивным, — говорит Йенс, — хотя, конечно, обидно за тех, кто работает, пока другие отдыхают, именно поэтому мы против работы магазинов в Норвегии по воскресеньям, но здесь другая страна, Фвонк, я тут ничего не решаю, господи, какое облегчение! И ты ничего не решаешь. Мы ничего не решаем. Ура! Я влюбился в это место».
115) «Фвонк, что ты собираешься покупать?».
«Точно не знаю, может, мяса?».
«Конечно же мяса, еще бы, хотя нам следует потреблять меньше мяса, помня о сохранении окружающей среды. — (Его тошнит). — Да пропади оно все пропадом, ну съели одну курицу, велика беда. Даже если я ее не куплю, другой купит. Так, Фвонк, и бекон, по крайней мере несколько килограммов, и шоколад, и еще мне очень хочется купить сигареты, но я не могу вспомнить никого, кто продолжает курить, все бросили из-за назойливости этого министра-христианина, тоска зеленая, и скажу тебе, мне хочется облазить непродуктовые отделы супермаркета, в них встречаются истинные жемчужины, ты не поверишь, Фвонк, но даже в Норвегии».
116) Фвонку случалось ездить затариваться в Швецию и раньше, вместе с Агнес, дюжину раз всего, нет, даже побольше, пожалуй. Ей нравилась сама поездка, и привлекала доступность продуктов без глютена и сладостей без кумарина, но с тех пор торговый центр явно прибавил в размерах, он стал бесконечный, необозримый, и Фвонк только диву дается куражу Йенса, который затаскивает его в магазин за магазином. Охранники следуют за ними на почтительном расстоянии.
«Между нами, мальчиками, — говорит Йенс, — я в таком восторге — хожу себе как простой, обычный человек, это чистая фантастика — стать как все, ничем не выделяться. Прикинь, я расхаживаю тут совершенно анонимно, пока все прочие потеют на этом часе вопросов и ответов. Несуразная выдумка эти брифинги. С ними одна морока и мучения. Но здесь я не несу клейма моего трудного призвания. Здесь я — просто я, а ты — просто ты, и мы с тобой, Фвонк, друзья, правда ведь? Только вообрази все, что мы могли бы поведать друг другу, да мы с тобой, по сути, закадыки, я, по крайней мере, вижу это так».
«Я тоже», — отвечает Фвонк.
«Вообще-то, — спохватывается Йенс, — сейчас мы с тобой должны бы обсуждать, какая в Норвегии дороговизна. Мы пустили это дело на самотек, что уж тут кривить душой. Двенадцать-тринадцать крон за литр молока — разве это дело? А здесь цена вполовину. А взгляни на эти миленькие прищепки, и цвета такие оригинальные, а стоят всего десять крон, смех один, хоть бери на новогодние подарки, ну что ты будешь делать — вспомнил Новый год, тут же подумал о новогодней речи, черт бы ее побрал! А ведь у меня было такое прекрасное настроение… Слушай, а может, мне сказать об этом в моей речи, о том, что народ ездит в Швецию затариваться? Думаешь, будет умно с моей стороны признаться, что я тоже смотался в торговый центр через границу, что я не лучше, но и не хуже всех остальных, не проще, но и не сложнее? Я тоже люблю дешевое мясо, мог бы я сказать. Что думаешь, Фвонк? И продолжить, что такая поездка за границу в магазин производит сильное впечатление, поэтому я понимаю тех, кто этим занимается. Сама по себе такая вылазка — прекрасное событие, но, должен буду я сказать, это не отменяет экономической стороны проблемы, о которой каждый норвежец обязан помнить, это решение, которое каждый из нас принимает и за него отвечает, потому как вполне может оказаться, что цена приграничного шопинга несравнимо выше удовольствия от него в конечном счете. Проблема только в том, что народ никогда не заглядывает вперед, он ненавидит само это слово так же сильно, как термин „охрана окружающей среды“». (Его начинает тошнить.).
117) Йенс купил прищепки жизнерадостных расцветок, несколько упаковок бекона, нанизанных длинной связкой, три молочных продукта и один сезон телесериала, который нахваливал Йонас, целый килограмм жевательного мармелада плюс коробку жевательного табака, чтобы лежала в кабинете на работе, она наверняка пригодится, например, во время переговоров: у какого-нибудь скучного профсоюзного бонзы кончится табачок, а тут Йенс достает свой — вуаля, это наверняка будет воспринято как поразительное и прогрессивное новшество, сам-то Йенс табаком не злоупотребляет, но терпимо относится к этой слабости других. Широта натуры часто является признаком ее величия, считает Йенс, не забывший купить еще и сумку-холодильник, чтобы весь товар возвращался на родину отцов в комфорте.
118) Теперь они все четверо сидят и лижут каждый свое мягкое мороженое с шоколадной крошкой, устроившись у входа в магазин «Clas Ohlson», в дверях которого волны входящих и выходящих заворачиваются в воронку, словно речь идет о жизни и смерти. Фвонк с Йенсом уселись на одной скамейке, а охрана — на другой. Они глазеют на орды норвежцев, проходящих мимо нескончаемым потоком. Семьи с грудными и маленькими детьми — один, два или три ребенка, пары за пятьдесят, группы молодежи, множество новых граждан страны плюс пожилые люди, пенсионеров очень много, они приезжают целыми автобусами и судами, но у многих усталый вид, словно они добирались сюда несколько дней, как паломники к святому месту. Пара-тройка из них близки к закату жизни и все-таки предпочитают напоследок поучаствовать в этом заграничном шопинге.
«Кто все эти люди, — бормочет Йенс, — я не понимаю, Фвонк, неужели это мой народ, мои избиратели?».
«Откуда же я знаю», — мямлит в ответ Фвонк.
«Они как две капли воды похожи на большинство жителей Норвегии, но почему же они не на лесных и горных тропах? Погода совсем не плохая, я лично всегда предпочту прогулку магазину, если у меня вдруг освободится время, мое пребывание здесь сейчас — разовое исключение, но у них такой вид, словно бы они проводят здесь время всегда. Ты можешь мне сказать, чем они тут все заняты, вот этот, например, в вязаном свитере и с бородой, он похож на людей, которых я обычно встречаю на лыжне, и киваю им, пробегая мимо, и думаю, что они думают обо мне, что я приятный свойский мужик, за которого они будут голосовать на следующих выборах, вот ты можешь спросить его, почему он не в лесу?».
«Что-то не хочется», — отвечает Фвонк.
«Такую услугу ты мне можешь оказать, — настаивает Йенс. — И раз уж ты все равно будешь с ним говорить, спроси его заодно, за кого он собирается голосовать на выборах на будущий год».
«Нет, я не хочу», — упирается Фвонк.
«Послушай, что ты говоришь, — наседает Йенс, — не хочу, ничего себе! А я, что ли, хочу именно сейчас управлять этой страной? То-то и оно. Нет, братец, мы все должны нести свою часть ноши, к тому же ты назвался моим кровником, а это не просто приятный титул, он предполагает кое-какие обязательства тоже. Короче, давай уже, пока он не ушел».
Фвонк поднимается, останавливает мужчину в свитере и с бородой, беседует с ним и возвращается.
«Что он сказал, ну же, говори!».
«Он сказал, что почти никогда не ходит в лес и что любит проехаться сюда, купить что-нибудь по мелочи, иногда попить кофе со знакомыми, если встретит».
«Очень хорошо, — говорит Йенс, — но мне дела нет до его покупок. Ты спросил, за кого он собирается голосовать?».
«Тебе не понравится, — отвечает Фвонк. — Он будет голосовать за Фрукточницу».
«Ты спросил почему?».
«Он говорит, что она честная и отвечает за свои слова плюс все это про мигрантов».
Йенс театрально хватается за сердце.
«Это как удар ножом под дых, — говорит наконец Йенс. — Он абсолютно мой тип, мы с ним могли быть дружбанами, а он вместо этого собирается голосовать за самую помоечную партию из всех. Это предательство, я отказываюсь в это верить. Но хорошо, ладно. Видишь вон ту женщину? Эта точно моя, у меня сердце — вещун. Скорей, скорей, не упусти ее».
Фвонк спрашивает.
«Фрукточница».
«Ни фига не верю, — отвечает Йенс, — ты плохо услышал».
«Фрукточница», — не сдается Фвонк.
«А вон тот, видишь, наверняка простой работяга, ну спроси его, Фвонк, дорогуша, мне это важно».
Фвонк неохотно, но выполняет просьбу, ему хочется соответствовать другу, тем более что нельзя дружить только с солнечной стороной человека, как мечталось Агнес.
И этот тоже голосует за Фрукточницу.
«О боги! — восклицает Йенс. — Не может быть, чтоб меня так подвел мой нюх, я, честное слово, выше оценивал свое чутье, не могу же я так ошибаться в людях?!».
«Не принимай так близко к сердцу, — говорит Фвонк. — Многие люди голосуют за тебя, просто их нет здесь сейчас».
«Вынужден признать, что этот так называемый народ становится для меня все большей загадкой, я его не понимаю, хотя раньше очень даже понимал, но теперь он приводит меня в изумление. Я выступаю за равенство и солидарность, я и все наши всегда боролись за это, просто в нашей чудовищно богатой стране слово „социализм“ не так легко употребить к месту, поэтому мы не так часто его произносим, но принципам мы никогда не изменяли, во всяком случае в серьезных вопросах, народ не может этого не видеть. И всего лишь год назад мы стояли плечом к плечу с розами в руках[11]. Нет, я отказываюсь это понимать. Какая им выгода ходить налево, к этим правым[12], ты можешь мне объяснить? Похоже, они дуются на меня за мои слова, что мы — страна для всех; еще их отпугивает моя странная идея, что проесть прямо сразу все нефтедоллары — непредусмотрительно. Боже, что за инфантильная толпа, ужас, ужас! Ладно, не такой уж и ужас, несколько выбоин борозды не портят, переживу, тем более завтра с утра пораньше я разберусь с очередями в больницы, ты сам слышал. Я, Фвонк, специально учился управляться со всем этим, я идеально подхожу на распорядителя наших денег, но непохоже, чтобы народ это понимал. Но ответь мне про другое: почему все эти фруктово-яблочные граждане не ведут здоровый образ жизни на свежем воздухе? Их тут тысячи, все кишит, представь на минутку, сколько у них голосов и как бездарно они их тратят. Признаюсь, что несколько раз еще до этих страшных событий я думал, что, если бы вдруг случилась настоящая трагедия, я бы сплотил народ вокруг себя, я обратился бы к ним по радио и телевидению, у меня очень хорошие спичрайтеры, Фвонк, очень хорошие, и все бы обожали меня так же, как в лучшие партийные времена после войны, но вот случилось это чудовищное, и я, естественно, отдал бы все на свете, чтобы только оно никогда не случалось, и мы все сплотились и несколько недель были единым целым, но потом народ начал снова колебаться. И этого я тоже не понимаю. Этого вечного шатания туда-сюда. Вот я всю жизнь голосую за одну партию. Неужели так трудно один раз определиться и уже на том стоять? Так нет же. Они не подают виду, но медленно дрейфуют в сторону Фрукточницы, у нее были свои спады, но чтобы она сдалась и отступилась — никогда. Ой, что-то мне нехорошо, я бледнею, похоже, у меня сейчас пойдет кровь носом, видимо, дело в мороженом, разве мы можем быть уверены в качестве этого шведского мороженого, мне надо прополоскать рот, у вас животы не болят, ой, скорей домой».
119) Брюхатые стали халатнее относиться к патрулированию, и Фвонк отважился на вылазку. И вот теперь он бодро рассекает на лыжах в сторону от города, почти не робея от мысли, что цель его прогулки — Институт физкультуры; а что идет он не совсем в подходящем направлении — так тело само выберет наилучший маршрут к цели. Он человек гибкий и тем горд, упертость ни к чему, уверен он, надо уметь подстраивать свои планы под те внезапные и непредвиденные изменения, которыми полна жизнь, вернее, из которых она, по сути, состоит: непредсказуемость, тревога, отсутствие покоя, внезапные озарения и происшествия, которые ломают самые твердые планы и железную определенность. Пробежался он на славу. Единственное, Институт физкультуры ему не встретился. Куда подевался, недоумевал Фвонк, неужто власти перенесли его куда-то?
120) «Сегодня мне удалось заморозить один проект», — похвастал Йенс однажды поздно вечером.
«Здорово».
«Я обожаю замороженные проекты, — продолжает Йенс. — Раньше так не было, инициатива, темп, ритм, все такое. Я находил решение раньше, чем помощники успевали изложить мне проблему до конца».
«Ты не в форме», — говорит Фвонк.
«Что есть, то есть», — отвечает Йенс.
«К тому же у тебя вечный стресс, как у всех премьер-министров».
«Видимо, за исключением Берлускони».
«Возможно. Но он расслабляется с проститутками».
«Да, я тоже об этом читал».
«Ты катастрофически не умеешь расслабляться. Я же вижу: даже когда ты строишь из конструктора, ты все равно напряжен. Ставишь дощечку на дощечку, как машина, а по-настоящему тебе хочется только одного — снести всю эту постройку к чертовой матери».
«Тут ты прав».
«Тебе нужно тратить больше времени на музыку. И чтение. Ты читаешь?».
«Важные бумаги. Несколько килограммов каждый день».
«Это проблемы никоим образом не решает».
«Нет. Но это моя работа».
«Вот именно это тебя и разрушает. Тебе надо читать художественную литературу. Причем не детективы, хотя и они могут быть хороши при правильном употреблении. В твоей ситуации надо читать книги, написанные людьми с серьезными проблемами. Таковы почти все писатели, особенно которые не могут заработать денег на своих книгах, но продолжают писать, вот таких подвижников и надо тебе читать, их тоже точит беспокойство, как тебя».
«Что ж мне — тратить время на тексты, которые люди выдумали из головы? Я занимаюсь реальными проблемами мира, если ты не понял. А тратить время на фантазии я буду, когда выйду на пенсию».
На это дремучее многословное невежество Фвонк ничего не ответил.
«А как насчет стихов?».
«Стихов?».
«Ты стихи читаешь?».
«Нет, конечно».
«Другими словами, за весь год ты из рифмованных текстов видишь только гимн на День независимости и старые рабочие кричалки на Первомай и прочее?».
«Более-менее так».
Фвонк подошел к полке, достал книгу, пролистал страницы и нашел нужную.
«Сядь», — сказал он.
Йенс сел.
— Прочитал Фвонк, —
Йенс долго молча сглатывал. «Прочти еще раз», — сказал он наконец. Фвонк прочел.
121) Фвонк давно захлопнул антологию, а Йенс все так и сидел, молча и тихо. Очень-очень тихо. Фвонк сходил поставил книгу на место, однажды он подарил ее Агнес на Рождество, но она бросила ее, съезжая, книга показалась ей недостаточно крутой, как и сам Фвонк.
«Кто это написал?».
«Ян-Магнус Брухейм», — отвечает Фвонк.
«Мне очень надо с ним поговорить, — загорается Йенс. — Я хочу поговорить с ним прямо завтра».
«Он умер».
«Умер?».
«Да, к несчастью».
«Это очень печально».
«Но он умер давно».
«Какое прекрасное стихотворение, я не слышал ничего лучше».
«Да, хорошее», — соглашается Фвонк.
«Оно божественно-бесподобное, у меня до сих пор мурашки по коже, вот пощупай, он как будто бы написал его специально для меня бедного».
«Да, так иногда случается с хорошими стихами».
«Фвонк, подойди и обними меня ненадолго, мне надо, чтобы меня обняли».
122) Однажды Фвонк взял Йенса с собой на ярмарку альтернативной культуры в Лиллестрёме. Борода приклеена, охранникам велено на пятки не наступать. Фвонк из прежней жизни сюда никогда бы не пошел, но в процессе падения нравов он открыл, что люди загадочны, а за пределами обыденного, материального есть еще что-то, причем и в пределах обыденного и материального тоже, и оно объемлется теми же правилами, которые управляют всем живым и известным, но мы в своей забеганности и зашоренности всего этого не видим, поскольку над нами всегда висит тонна переживаний, кои мы должны подавить или вытеснить.
Они попробовали альтернативной еды и поглазели на голландцев, которые в белых одеждах двигались в такт музыке китов. Йенс сделал снимок своей ауры и за те же деньги еще четверть часа слушал его толкование. Оказалось, у него очень редкое сочетание цветов, оно говорит, что все будет ровно как он хочет, если только он сумеет выбраться из затруднения, в которое он сейчас, как видит толкователь аур, угодил. Йенсу вручили брошюрку о толковании ауры, ее изменении и трансформациях. Потом они сходили на доклад о Стонхендже. Датчанин с красивой бородкой сообщил, что камни, составляющие эту древнейшую каменную формацию, оказывается, вибрируют, и если стоять очень-очень тихо, то вибрацию можно услышать. Женщина подняла руку. «Вы хотите сказать, что вибрацию можно уловить как звук, то есть расслышать?» Датчанин улыбнулся и ответил «нет», не буквально услышать, но ощутить, что слышишь. Женщина полностью удовлетворилась ответом. Ощутить, что слышишь, — яснее ясного.
В поезде по дороге домой Йенс признался, что после этой маленькой вылазки в альтернативное он больше полюбил народ. «У них тоже есть проблемы», — сказал он. «У всех свои», — откликнулся Фвонк. «Не я один мучусь на износ». — «Нет, не ты один мучишься, — говорит Фвонк. — Все так же. Я тоже».
