Фвонк.
* * *
70) Следующие дни Фвонк прожил как обычно. Не ходил ни к врачу, ни в соцзащиту, ни к возможным работодателям, дочь не звонила, короче, вообще никакого общения ни с кем — ни с людьми, ни с животными, за исключением короткой беседы с кассиршей, когда он покупал еду в магазине, и тычка в спину в винной монопольке, он застыл там перед витриной с испанскими винами и в нерешительности сделал шаг назад, наскочив на проходившую мимо женщину, которая не предполагала, что он сдвинется с места. Фвонк рассыпался в извинениях, но в душе обрадовался, потому что он успел почувствовать тепло ее тела — тела другого человека, а на близость Фвонку вряд ли имеет смысл рассчитывать еще когда-нибудь в будущем, разве что в виде исключения, за деньги, скорее всего, э-эх, вот бы он чудесным образом собрал волю в кулак и распрямил спину, сделал что-то с выражением глаз и изменил свое отношение примерно ко всему, к чему он вынужден так или иначе относиться, коротко говоря, вот бы он сумел разом и навсегда забыть про ту фигню с падением нравов в Обществе спортивной и оздоровительной ходьбы. Взгляд побитой собаки, с которым он ходит сейчас, вряд ли привлечет новых друзей или женщин, собак и то вряд ли, думает Фвонк.
71) Ничего не сказав Йенсу, Фвонк пару раз прошел на лыжах график номер один. Действительно престранный маршрут, но почему бы и нет? Он придумал еще один маршрут того же абриса, но более длинный — Согнсванн, Студентерхютта, Уллеволсэтер, Кикют, Варингсколлен, Уллеволсэтер, Согнсванн. Проходя график нефтяных прибылей страны, он чувствует, что тоже отвечает за них, вносит свой вклад, можно сказать, возвращает стране часть расходов на него, которые он ежемесячно получает в качестве страховки и оплаты больничного. Помимо этого, он рисует. Снова начал. Раньше он исповедовал фигуративное искусство. Деревья в саду. Натюрморты. А чаще всего — яблоки, шишки, засушенные цветы, но и рукотворные объекты тоже, например туристические ботинки с шерстяными носками, красиво раскинутыми на камнях. Теперь он рисует абстракции, нагромождение интенсивных цветов, сложных форм, грубых, темных, он спрашивает себя, что это такое, и понимает постепенно, что пытается разложить то падение нравов на атомы, на составные части, увидеть его суть. Несколько раз из-под его кисти выходят фракталы в мрачных тонах. Он прячет их в стол, едва дав им высохнуть. Они не должны попасть в чужие недобрые руки. Брюхатые почти наверняка же истолкуют их как воплощение истинного, но скрываемого «я» Фвонка и сочтут их явкой с повинной.
72) Йенс так и повадился ходить на чаёк. Чаще и чаще. Теперь и в будни по вечерам. Фвонк перестал запирать дверь, чтобы Йенс мог уходить-приходить как захочет. Обычно Йенс в основном молчит, цедит потихоньку свой чай, он переметнулся от «Утреннего детокса» к «Бодрости женщин». Иногда наблюдает, как Фвонк рисует, иногда они вместе смотрят телевизор, все подряд, кроме политики и экологии, главный принцип — чем глупее, тем лучше. Вот уже у них появилась любимая передача — игра «Total Wipeout». Когда английские толстопузы скатываются с огромных стеганых шаров строго в грязь, Йенс радостно хохочет.
«У тебя, Фвонк, я чувствую, что я — это я», — говорит он частенько.
Вот и я тоже, думает Фвонк. А как хотелось бы стать другим.
73) Как-то вечером, собираясь на чай, Йенс заметил в подвале деревянный ящик и, чувствуя себя у Фвонка как дома, прихватил его с собой наверх.
«Что это такое? — спрашивает он, водружая ящик на стол. — Выглядит интригующе, я не смог пройти мимо».
«Это конструктор, называется „Капла“, мы когда-то купили его для маленькой Терезы. Набор деревянных дощечек, выдумка одного голландца с большой бородой, как твоя, только настоящая».
Йенс пробует слово на вкус: «К-А-П-Л-А. И что с этой „Каплой“ делают?».
«Строят».
«Что строят?».
«Что хочешь. Дощечки сделаны так, что можно строить в любую сторону. Очень ловко придумано, кстати. Мы хотели развить в Терезе творческую жилку — такая была мысль. Иначе мы не стали бы покупать такой огромный набор. В этом ящике тысяча дощечек. Для нас в то время это было серьезное вложение средств, притом в игрушку. Мы мечтали, что Тереза будет строить потрясающие конструкции и мозг станет развиваться совершенно по-новому, возможно, она вырастет архитектором. Короче, выбросили на ветер немалую сумму. Теперь она разговаривает с собаками, как известно».
74) Освоив технику, Йенс за два вечера строит башню, соединенную тридцати-сорокасантиметровым мостом со второй башней. Это неплохая, но относительно несложная постройка, на таких неофиты учатся или оттачивают мастерство, чтобы двинуться дальше. Техника строительства тоже примитивна и неизящна: качающиеся стоймя дощечки прижимаются дощечками, лежащими плашмя. Более изыскан мост. Чтобы выдержать свой вес, он должен быть некоторой толщины, и Йенс добился этого, постепенно расширяя конструкцию и следя, чтобы вес все время был достаточным. У него был вариант построить противовес, но этого он пока не сообразил, подлинное умение приходит часов через сорок-пятьдесят строительных упражнений. Зато Йенс радостный, как жаворонок. Фвонк рисует, а Йенс строит, и в гостиной царит полная гармония.
Но, не дав своему сооружению простоять и пары дней, Йенс заявил, что хочет его снести.
«А то пусть постоит еще немного. Красиво».
«Башни ломаем! Я целый день слушал в стортинге, как добыча газа и нефти на Севере сказывается на природе».
Йенса передернуло.
«И думал только об одном — вот приеду сюда и снесу эти башни к чертовой матери».
«Понятно, — кивнул в ответ Фвонк, — иногда старое дерево должно умереть, чтобы молодое могло расти».
Йенс поднял на Фвонка глаза.
«Ты прав! — завопил он. — Как же ты прав! Чертовы башни, кончилось ваше время!».
Йенс торжественно подошел к постройке и решительно выбил несколько нижних дощечек. Сооружение успешно рухнуло на пол. Сперва одна башня и мост, потом вторая. На все про все ушла пара секунд. Глядя на Йенса, Фвонк видел, что тот переживает момент счастья, полного и фундаментального.
«Я слишком мало разрушал в своей жизни, — заявляет Йенс. — Все строил, строил. А теперь вот заболел».
75) «Ты знаком с культурой сербской брани?» — внезапно спросил Йенс как-то ночью, отвлекаясь от сложной круглой конструкции по мотивам Вавилонской башни, над которой он трудился. Они пропустили по паре стаканчиков вина и теперь работали каждый над своим и оба чувствовали приятность того, что рядом есть человек, с которым хорошо молчать на пару.
«Нет, вынужден признаться — я с ней совершенно не знаком», — говорит Фвонк.
«Нисколечко?».
«Нет. Я что-то плохо представляю себе сербскую культуру, вроде слышал о спортивном походе в том районе, но это и все».
«Про поход я ничего не знаю, но ругаются они, как черти, — говорит Йенс. — Это я могу сказать, потому что мальчиком жил в Белграде, как тебе известно».
«Нет, я этого не знал».
«Приятно слышать. Я все время боюсь, что люди знают обо мне больше, чем им в действительности известно, это вечная проблема таких, как я».
«Ясное дело», — говорит Фвонк.
«Короче, — продолжает Йенс, — Белград. У меня остались о нем теплые воспоминания, прекрасные, сильные люди, у меня была няня, к которой я очень привязался».
Йенс замолчал. Видно, вспомнил старушку-няню, загрустил, растрогался и Фвонк.
«Но матерятся они чудовищно, это еще мягко говоря. Пока недоступное рассудку злодейство не произошло, я почти совсем не ругался, и в первые недели после него тоже, все разворачивалось в колоссальном темпе, мы шли по ветру, а Фрукточница — против, но потом все начало как-то меняться, идеи медленно, но верно нашли иное русло, причем я никому ничего не мог сказать, все двигались в едином порыве, противостояние чудовищному злу сплотило нас. Теперь не проходит и дня, чтобы мне не захотелось выругаться, но когда я упомянул это парламентскому доктору, она слишком задумалась, это я четко заметил, поэтому не стал озадачивать ее сильнее и рассказывать, что я стал материться чуть ли не ежедневно, про себя, конечно, ха-ха, неплохо бы это звучало вслух, ага. Я пристрастился к этому несколько месяцев назад и далеко не сразу сообразил, что ругаюсь от усталости, это был симптом. Надо прислушиваться к сигналам собственного тела, а я годами этим пренебрегал, зачем — выглядел я и так отлично и пребывал, в общем-то, в гармонии, потому что и жил хорошо: частые долгие прогулки и зимой и летом, стабильный брак, дружная семья и все прочее, так что до самого недавнего времени я был бодр, деятелен и встроен в общую систему, как и положено всякому человеку, но премьер-министру особенно».
«Ты отвлекся», — говорит Фвонк.
«Да, — признается Йенс, — я вижу, что никак не решусь подступиться собственно к ругательствам, они ужасно грубые, а мне совсем не хочется выглядеть скабрезником в твоих глазах».
76) «Ни в коем случае не делай, чего не хочешь, — встревает Фвонк, — но меня раздражает, когда ты топчешься вокруг да около сербской брани, а как доходит до дела, то молчок. Лучше б сразу рта не раскрывал».
Йенс задумчиво смотрит на Фвонка.
«Я не требую, чтобы ты говорил больше, чем тебе комфортно, просто хватит меня раззадоривать и рекламировать остренькое, если ты не готов на эти темы говорить».
«Я слышу тебя, — отвечает Йенс, — слышу, что ты сказал». Он запускает руку в ящик с конструктором и вытаскивает кулак, полный дощечек.
77) Йенс занялся своей башней и тихо трудился, но вдруг изрек тихим низким голосом, как будто собирался сказать что-то задушевное:
«Чтобы с тобой материться, мы должны заключить договор».
«Договор?».
«Да. За последние недели мы стали, можно сказать, друзьями, этого нельзя отрицать, но, чтобы раскрыть тебе самые темные свои уголки, я должен быть на сто процентов уверен, что могу на тебя положиться».
Фвонк нервно кивает. Он совсем не уверен, что на него стоит полагаться.
«Тогда мы должны оформить наши отношения официально», — продолжает Йенс.
«Что ты имеешь в виду?».
«Ты должен стать моим другом до гробовой доски. А я твоим».
«И каковы формальности?» — спрашивает Фвонк.
«Я знаю только один способ, — отвечает Йенс. — Смешать кровь».
«Ты хочешь, чтобы мы смешали кровь?».
«У нас нет другого выхода».
78) Уходя на следующее утро, Йенс уносит в чистой банке из-под варенья несколько капель крови Фвонка, чтобы парламентский доктор ее проверил.
«Если все чисто, во что я, естественно, верю и на что рассчитываю, то в следующий раз мы сделаем это».
Фвонк кивнул. На его вкус, отношения развиваются слишком стремительно, он не уверен, что уже готов связать себя настолько, но в то же время ему очень хочется кровного брата.
Это даже больше чем друг.
«Отныне ты должен быть честен со мной, а я с тобой, и то, что мы открываем друг дружке, должно оставаться между нами», — заявляет Йенс.
«Отлично», — соглашается Фвонк.
«Тем более мне вообще нужен новый друг, — говорит Йенс. — Мне давно уже нужен кто-то для общения с моим Другим Йенсом. Нет, ты не понял. У меня есть хорошие друзья, но, как выяснилось, о некоторых вещах я не могу с ними говорить, за эти годы сложились какие-то формы, рамки, и дружба существует только в пределах этих рамок, во всяком случае, я так чувствую. Напротив, новые друзья — это совсем другое. Тут все возможно. И ты, Фвонк, именно ты можешь оказаться таким человеком. Ты сможешь стать моим новым другом».
«Спасибо большое», — говорит Фвонк.
«Если все окажется в порядке с твоей кровью, сам понимаешь».
79) Все следующие дни Фвонк только и делал, что рисовал как одержимый и слушал классическую музыку. Абстракции падения нравов уже не влезали в ящик стола. Вина он пил гораздо больше, чем считал нормой, не говоря уж о жестких нормах брюхатых. Он боялся анализа. Вдруг парламентский доктор найдет его кровь нечистой? Кто знает, какой там бардак в кровяных тельцах после всего, через что он прошел? Надо было отказаться сдавать кровь. Теперь он наверняка потеряет нового друга еще в начале отношений. Разве это справедливо?
80) В пятницу вечером в гостиную входит Йенс. Вид у него серьезный, он что-то прячет за спиной. Неужели кровь? Он собирается вернуть Фвонку его грязную кровь? Вдруг лицо разламывается широченной улыбкой, а из-за спины извлекается бутылка шампанского.
«В твоей крови нет ничего, что мешало бы нашему с тобой союзу!» — говорит Йенс.
Фвонк закрывает глаза. Какое облегчение! Он чуть не плачет.
«Неси нож, — говорит Йенс. — Желательно поострее».
А как насчет твоей крови? — думает Фвонк. Спросить? Нет.
Он хочет пустить все на самотек. Если у Йенса есть болезни, пусть он тоже заболеет ими. Приди ко мне вместе с болезнями, думает он. Задаром друга не получишь. Почти никто не находит новых друзей так поздно в жизни, даже брюхатые. Фвонк и Йенс надсекают кожу на мясистой части ладони, пониже большого пальца, и прижимают порез к порезу.
«Все!» — говорит Йенс.
Теперь они друзья до гроба, и пробка шампанского выстреливает в потолок.
81) «Сербские ругательства, — рассказывает Йенс позже тем же вечером, — грубые, даже очень грубые, но очень изобретательные и странным образом вызывают почти симпатию, потому что они гораздо, гораздо больше говорят и о том, кто матерится, и о жизни в целом, чем обычная брань, и это в самом деле помогает мне, успокаивает, как ни странно, почти как лекарство. Я сочинил себе такие целые ругательные присказки и пользуюсь ими вроде как молитвой. Они бодрят и утешают».
Фвонк кивает зачарованно.
«Ебал я твою мать, скажут они, например, — продолжает Йенс, — твою покойницу-мать, и всех, кто пришел на ее похороны, и всю вашу семью, сидевшую на отпевании в церкви на первом ряду, и весь второй ряд, и нескольких сидевших сзади, и пастора имел я так и эдак, и служку, и могильщика, и собаку, лежавшую на паперти. И так до бесконечности».
«Ничего себе!».
«Скажи, прикольно?!».
«Ничего себе!» — повторяет Фвонк.
«А? Черти в ступке на приступке — вот это компания!».
82) «Я сочиняю свои собственные проклятия по сербской модели, — рассказывает Йенс, — дело обстоит теперь уже так скверно. Я побоялся признаться в этом доктору, я сам понимаю, что это явное падение нравов, непорядок, меня такое разложение очень пугает, не хотелось бы вляпаться черт-те во что. Во время долгих мероприятий я иногда конструирую многоэтажные проклятия и вплетаю в них фамилии разных политиков, в основном, но не исключительно сторонников противоположных взглядов, особенно той, кого я называю Фрукточницей. Но и других тоже. Иногда даже некоторых с моей стороны и, прости господи, из моей собственной партии. После той чудовищной истории во мне развилось нетерпение, беспокойство, с которым я не умею справиться. На встречах я теряю концентрацию и сам себя ловлю на том, что сижу и сочиняю непристойные цепочки ругательств. Пример, который я тебе привел, — детский супчик по сравнению с истинно зубодробительными вариантами. Я изможден, Фвонк, но из-за того, что этот христианин думал только о себе, я не могу взять больничный, я должен задушить в себе раздражение и отчаяние и ждать, что все само пройдет, именно поэтому мне нужен новый друг, и я очень рад, что мы сошлись во мнении — это будешь ты».
83) «Я все говорю и говорю, — говорит Йенс. — Хотя на самом деле я прекрасный слушатель, видимо, по природе я скорее слушатель, чем оратор, так что в следующий раз ты будешь говорить, а я слушать, можем мы так договориться?».
Фвонк кивает.
«Я пойду лягу. Спокойной ночи, брат».
«Спокойной ночи и тебе, брат, — отзывается Фвонк. — Надеюсь, ты будешь спать хорошо».
«И я надеюсь», — отвечает Йенс.
«Еще я думаю, ты должен позволить себе поспать долго-долго, в виде исключения».
«Ты правда так считаешь?».
«Да, я так считаю».
«Ха-ха-ха, спать долго-долго, — хохочет Йенс, — вот так придумал! Ты хулиган, оказывается, заманиваешь меня на кривые дорожки. А кто будет править страной, пока я дрыхну, об этом ты не подумал, да? Ты мне нравишься, однако, Фвонк».
