Тайные сады Могадора.

5. Башня призраков-сомнамбул.

Мы вышли из сада. Хассиба дала знак следовать за ней. Я догадался, что мы вновь возвращаемся в эль-Рьяд, но уже другим путем. Где-то в начале пути, в одном из ближайших проходов, остановились перед завораживающей воображение дверкой. Она вела к узенькой лесенке. Полумрак странным образом заманивал нас. Тайна, скрытая тенью, приглашала столкнуться с ней и сорвать покровы. Тайна трепетала, словно парус, словно загадка, которую любой ценой надо разгадать. Хассиба подхватила меня под руку и заставила подняться вместе с ней по лестнице.

— Это комната с призраками, — сказала она. — Не пугайся, если вдруг услышишь нечто странное, необычное или если вдруг кто-то дотронется до тебя влажной холодной рукой.

Я так и представил, что сейчас мы встретим призрак ее родной бабушки, которая окажет нам прием. Или тень ее отца, обеспокоенную шумом наших шагов, недовольную, что мы нарушили ее покой. Мои умозаключения не отличались большим изяществом и фантазией. Наивно полагал я, что ее предостережения не более чем шутка, и так же игриво упрекнул ее:

— Мне кажется, что ты ведешь меня в башню живых влюбленных, а не призраков.

— Все любовные истории — истории о призраках и иллюзиях. Быть влюбленным — значит стать кем-нибудь одержимым. Когда женщина вожделеет, она превращается в подобие дома с привидениями.

Мы продолжили восхождение. С каждым шагом тьма все сгущалась. Наше продвижение замедлилось, шли почти на ощупь, словно с завязанными глазами. Каждый шаг отдавался в моей голове странным резким напевом. Изнутри тот заполнял меня целиком, а снаружи вздыбливал волосы, стягивал кожу, покрывал ее резвыми мурашками. В какой-то миг все это сделалось невыносимым. Но мы упрямо продолжали карабкаться по ступенькам.

Свет брызнул нам в глаза, как вскрик. Навязчивый, беспокойный напев сам собой без следа растворился в сияющей тишине. Белая пелена, застилавшая взор, мало-помалу отступила, и наконец окружающие предметы начали вновь принимать привычные осязаемые очертания.

Мы поднялись в Гранатовую башню, о чем свидетельствовала табличка над дверью перед лесенкой. Керамическая табличка с цветочным орнаментом, завитками, плодами и семенами, прочими прелестями. Все жалюзи и окна со всех сторон были настежь распахнуты. У подножия окон выстроились диваны. Повсюду — книги, книги, книги. У окна — маленький столик. Цветы в керамических и стеклянных сосудах, почти тазах, царствовали над апельсиновыми деревьями и цветущими гранатами. У этого последнего цветы едва раскрылись, — казалось, будто кто-то укрылся внутри или прятался там совсем недавно. На полу — пара ковров с цветочным орнаментом.

Удивительно: большая часть книг рассказывала о садах.

— Точнее, о садовниках, — поправила меня Хассиба. — Моя бабушка была внимательным наблюдателем, страстным созерцателем всего, что связано с желанием и вожделением. От них до садов всего один шаг. Она наблюдала за некоторыми, кто настолько погружался в свое вожделение, что в конце концов сливался с природой. Ее очаровывали самые причудливые сады и истории об охотниках за орхидеями, таких же как она сама. Даже жадные спекулянты-перекупщики тюльпанов в Амстердаме были ей интересны своей всепоглощающей, ненасытной страстью. Эти полки полны необычных историй о зачарованных цветами и растениями, им они поверяли свои самые сокровенные, редкие фантазии и желания, создавая причудливые сады, каких прежде и помыслить было невозможно. Сады в полной гармонии с их чувствами. Бабушка говорила, что отец мой стал садовником благодаря и этой именно комнате, и саду. Он был еще совсем ребенком, набирающим силы, выздоравливающим после болезни, когда принялся за чтение этих историй и в конце концов переполнился желанием стать таким же, как и они, садовником. Бабушка говорила, что с моим отцом случилось то же, что происходит с людьми, когда они изменяются коренным образом благодаря чтению напряженно страстной литературы. Так было и с Дон Кихотом, который сначала зачитывался рыцарскими романами, а после бросился спасать Дульсинею и биться с великанами. Никто никаких великанов и в глаза не видел, видели только ветряные мельницы. Так произошло и с великосветским благородным рыцарем Игнасио де Лойолой, который, залечивая боевое ранение, перечитал все жития святых, что нашлись в его библиотеке. Перечитав, переполнился действенным желанием измениться, стать подобным святым предшественникам. Ринулся в мир, чтобы переделать его и превратиться в основателя воинства Иисусова, стать святым Игнасио. Мой отец покинул пределы этой комнаты, полный решимостью стать садовником. Ничто не смогло бы его остановить.

Хассиба подошла к окну, с силой, обеими руками настежь распахнула его. На мгновение застыла в неподвижности, вглядываясь куда-то в даль, отвела ветви, что упрямо стучались в окно, грозя разбить его вдребезги.

Тягучий аромат магнолии долетал из сада. А когда ветер приносил с собой волны этого аромата, мы оказывались окутаны им, спеленаты и опьянены. А потом следующий прилив заставил нас слиться в поцелуе, а затем бросил нас на диван, а следующий сорвал с нас одежды. В те мгновения я окончательно потерял способность думать и понимать что-либо, она же сорвала пару цветков магнолии, чьи ветви назойливо бились в окно. Для нее магнолия представляла особое значение, о чем я узнал много позже. Этот цветок был неразрывно связан с ее отцом. Тем временем ее ладони наполнились белыми благоуханными лепестками. Ими она совершила надо мной обряд помазания, оставив густой пахучий след на груди и шее, а потом сбросила остатки лепестков на диван. Наши ласки благоухали цветами. Наши всклики благоухали. После, некоторое время спустя, все мы: все наши чрева, души и тела — напитались до крайней остроты этим ароматом, так что и до сих пор, навсегда подобное благоухание помимо воли связываю с Хассибой, с легким привкусом, легким дуновением аромата ее тела, плоти и соития.

Открыл крохотную, едва заметную родинку на ее очаровательной губе, хранящей извечное молчание. Родинка заблудилась в складках, ее удалось обнаружить лишь кончиком языка. Шутливо спросил Хассибу, не было ли такой родинки и у ее бабушки. К моему удивлению, она ответила утвердительно, и что, мол, многие поэты в своих стихах воспели эту крохотную деталь. И что эти поэмы были бабушкиной тайной, которая наполняла ее гордостью. По словам бабушки, только один поэт знал всю правду.

— И о чем поведали стихи?

— О том, что ее губки — восхитительные лепестки магнолий, нашедшие убежище меж ее ног. И что они след далекой звезды, которая погибла лишь для того, чтобы могла родиться она, моя бабушка. А другой поэт написал, что эта родинка проросла в полнолуние, потому что в ней — средоточие восхищения, безмолвного изумления перед обнаженной красотой ее плоти. Что это — вечный отпечаток изумления ее любимых. По словам этого поэта, родинка располагалась слева, что неоспоримо доказывает: поэт ее никогда в глаза не видел. Потому что у бабушки, как и у меня, она справа.

Я робко вставил, что, быть может, поэт ошибся, поскольку смотрел на нее в упор и считал право-лево со своей точки зрения.

— Бабушка утверждала, что нет. У нее не было никаких оснований скрывать это.

— Никаких оснований, известных тебе.

Когда ветер стих, когда наши бешено учащенные дыхания успокоились, вновь воцарились тишина и покой, а Хассиба продолжила раскрывать секреты башни и отчасти свои собственные.

Стол. На нем — несколько фотографий. На одной из них, склонившись над горшком с проростками гранатового дерева, стоит бабушка Хассибы, обнаженная, немного сутулая, беседует с подругой. На другой — в окружении множества людей, танцует с женщиной на чьей-то свадьбе.

— Это была ее лучшая подруга. Ее звали Хава. Через нее моя бабушка познакомилась с дедушкой, Хуаном Амадо. Он был до безумия влюблен в Хаву, но появилась бабушка, и все. Они вместе прожили немало лет и даже завели сына, моего отца. После смерти деда бабушка написала историю его жизни, будто от его имени. Опубликовала под мужским псевдонимом. Многие поверили в этот вымысел. Рассказ о человеке, обуреваемом страстями, но глазами женщины, которая его любила, оттого знала его досконально и потому критиковала, как никто другой. Она составила обширный список собственных призраков, фантомов, иллюзий. Почти все «типично мужские», как говаривала бабушка. Некоторые — глуповатые, откровенно тупые или наглые, прочие — импульсивные, безмерно страстные и даже поэтичные. Книга называлась «Меж губ воды». Это путеводитель по мужчине, моему деду, которого вели по жизни его собственные страсти, горячие желания и вожделения. Человек, который черпал в них, своих желаниях и страстях, безмерную силу, они же порождали мужскую уязвимость… Много всего еще написала бабушка. Когда мы были совсем детьми и сгорали от нетерпения услышать очередную новую или старую историю, она собирала нас под сенью во-он того гранатового дерева, что растет за окном. И едва бабушка принималась за свой рассказ, как даже ветер стихал, заслушавшись ее голосом. Ей удавалось приоткрыть некий временной проход, дверку в пустоту, словно в одно мгновение секунда обращалась спелым плодом, вызревшим до самой сердцевины. На эту благоуханную и аппетитную территорию она завлекала нас ароматом собственных слов. И тогда было совсем не важно, который час, потому что бабушка была истинной повелительницей и королевой времени.

Из маленькой инкрустированной шкатулки Хассиба извлекла красную книжицу в матерчатом переплете, в ней бабушка делала заметки, записывала свои размышления, рецепты, стихи и народные сказки: все, что могла и должна была узнать и услышать под сенью гранатового дерева. Недаром этот восхитительно красный плод сделала она своей личной эмблемой и талисманом. На титуле было выведено: «Мои гранаты», а чуть ниже мелким почерком: «Сад моих капризов». Хассиба выбрала пару отрывков наугад и прочитала их вслух:

Спросил, кого бабушка называла Сомнамбулами. Хассиба поведала мне, что это особые люди. Они, сами не ведая как и отчего, наделены сверхъестественной способностью, сокрытой в глубине тела, воспламенять в других безудержный огонь абсолютного вожделения помимо их собственной воли. Особые люди, что-то наподобие Тайной Касты, обладающие безмерным, ненасытным чувственным аппетитом. Нет, это не столько тайное общество, сколько манера, образ жизни, данный им от рождения, переданный по наследству и самым тщательным образом, благоговейно взращенный. Люди, которые познали эту свою сущность много лет назад, познали принадлежность к особой касте. Познали в единый миг то, чего не было в них прежде, то, чего не видят и не замечают окружающие. Хассиба поведала мне о некоем физическом умении влиять на сон, мечты и грезы, даже на жесты и движения. И тогда она со всей ясностью открыла мне дивные мгновения, едва заметные нам самим, — мгновения, когда, повинуясь дикому, чудовищно сильному чувству, наши тела притягивались друг к другу. Словно некая неведомая сила извне, помимо нашего сознания, водила нами.

— Быть Сомнамбулой — значит жить так, как живем мы с тобой, живем под властью и гнетом собственных желаний и вожделений, — ответила мне Хассиба. — Жить во власти невидимых флюидов любви. Видеть и слышать в другом нечто недоступное всем прочим. Познавать и подчиняться, к примеру, приказу чудесных магнолий, который мы с тобой безропотно мгновение назад исполнили.

Подошла к книжной полке в глубине комнаты. Вытащила книжку, по виду похожую на тонкий томик стихов, в голубовато-жидкой бумажной обложке. Снаружи и внутри сплошь испещренную ровным каллиграфическим почерком. Открыла на нужной странице, быстро нашла то, что хотела зачитать мне. Ясно, что этот томик даже на ощупь был ей известен досконально.

Оторвалась от чтения, сказав:

— Сомнамбулы — враги точности, уверенной убежденности. Единственное, в чем они убеждены: все изменяется, словно в калейдоскопе, потому что нас создают, ваяют наши желания, вожделения.

Хассиба потянула меня за руку и подвела к окну. Прорези жалюзи были в форме геометрически четких гранатов. За ними виднелся уголок сада, раскинувшийся у подножья башни. Смотреть на сад сверху — словно разглядывать с высоты лабиринт. Я обнаружил путь, которым можно было бы выйти из лабиринта. А после она подвела меня к другому окну. За ним виднелась дорожка, которая терялась в саду. И это был другой путь и другой очевидный исход. Много раз проделывала со мной Хассиба сей незамысловатый трюк.

— Здесь бабушка нас обучала не верить безоглядно нашим мыслям, нашим догадкам, не доверять нашим идеям. Учила пониманию, что каждый может и ошибиться, и ошибаться. Подобно тому как ты пребываешь в уверенности, будто я торговала цветами из моего эль-Рьяда.

Лишь спустя какое-то время я осознал с безусловной ясностью: Хассиба вовсе не торговала цветами, как я предполагал изначально. Все ее жесты посреди рынка, пассы руками, наполненными цветочными лепестками, были обязательными ритуалами, которые могли бы облегчить тяжесть потери отца. Она шествовала по улочкам, теми потаенными местами, где некогда они шагали вместе. Несла, словно священные мощи, останки цветов, которые сеял, сажал и взращивал ее отец.

И когда я все это окончательно осознал, почувствовал себя неуклюжим, тупым, оскорбившим ее. Хотелось молить ее о прощении. Я был захвачен в плен собственными иллюзиями, уверовал в собственных призраков. Пока еще не научился противостоять обману собственных ощущений и чувств, которые я бесцеремонно и неразумно приписывал ее странным и чарующим поступкам.

Вновь и вдруг осознал, как слепы мы бываем, оказываясь в разных жизненных обстоятельствах. И особенно когда охвачены любовью. Понимать другого — значит бросать вызов. Надеяться проникнуть в тайные желания и вожделения другого — значит бросаться в бурное море ошибок и двусмысленностей, погрешностей и заблуждений, иногда счастливых и благодатных. Но чаще случается вовсе наоборот.

Очевидно, Хассиба развлекалась, заставляя меня все глубже погружаться в бездну заблуждений, подыгрывая мне, когда торговалась из-за цветов, которые я безуспешно и упрямо пытался ей подарить. Да, я был смешон в этой моей настойчивости и непоколебимости. Я попросил у нее прощения. Мы вместе посмеялись надо мной. Спросил, отчего она не сказала правды с самого начала.

— Истина в том, — усмехнувшись, сказала Хассиба, — что ты хотел не только купить цветы, ты хотел чего-то большего. Букет всего лишь повод заговорить со мной, чтобы я смогла познакомиться с тобой. Я не могла тебя приворожить вот так сразу. К тому же ты мне открыл мою собственную слабость, хрупкую черту. Словно бы сказал: «Я всего лишь неосязаемая фантазия в твоих руках. Делай со мной все, что пожелаешь». И еще, ты поступал, как поступают все мужчины, каждый шаг был предсказуем. Ты не смог меня удивить. У нас в Могадоре уже с самого детства любая девчонка знакома со всеми трюками, что пытаются сотворить мужчины. Они принимают за сущую реальность свои собственные выдумки и даже рьяно сражаются за них и охраняют от нападок. Мой дед, Хуан Амадо, тоже был во власти своих химер. Перед взором каждой новой возлюбленной он со всей серьезностью и непоколебимой уверенностью воздвигал причудливые замки грядущей жизни. Потом разрушал в едином порыве их до основания, а после создавал новую иллюзию, захваченный в плен вожделением к очередной особе. Бабушка Хассиба подробно описала своего супруга, поведала о его силе и, что любопытно, о его слабости и некоторой даже ущербности, когда речь заходила о его навязчивых идеях и одержимости. Эта полная иронией история называлась «Меж губ воды». Она рассказывала, будто от имени моего деда, как он продвигался шаг за шагом по жизни от одной иллюзии к другой. От одной иллюзорной уверенности к следующей… Бабушка говорила, что ее муж был Сомнамбулой, он все делал как истинная Сомнамбула, особенно когда случалось влюбиться. Она бранила его и наслаждалась им с усмешкой, как я браню и наслаждаюсь тобой. Потому что мы тоже Сомнамбулы. Единожды увидев тебя на базаре, я знала об этом, почувствовала, как перехватывает дыхание. Увидела твои глаза, твой масляно-шелковистый взгляд, совсем такой же, как и мой. Почувствовала твою плоть, жар, который охватывал тебя, прожигая насквозь все тело. Жар, который разжигал твой живот и спускался все ниже и ниже. Жар, который сулил мне блаженство. Жар твоей плоти, который становился все более явственным при каждом моем взгляде и моей улыбке. Мы оба — Сомнамбулы, и мы поняли это с первого же мгновения. Словно малое семечко, знающее изначально, какая земля плодородна и подходит ему, владеющее искусством с первого мгновения слышать и распознавать во всем, в окружающем мире голос Сомнамбулы, ее зов. Зов земли.

Хассиба коснулась моей рубашки, провела своей прохладной рукой по моей спине. Почувствовала и мою улыбку, и мой озноб, и, наконец, мой восторг и удовольствие. Сквозь сладостно долгую улыбку добавила:

— А вот теперь я стала привидением, призраком, духом, который вселился в тебя.

И она оказалась права.

Порыв ветра вновь пробежал среди ветвей магнолий. И с новой силой бросил нас опять в объятия друг друга. Там, в Гранатовой башне, и снова мы подчинились его могучему зову.