Тайные сады Могадора.

* * *

Эль-алаки продолжал:

Однажды апрельским утром впервые открылись взору Хуана Исидоро Лабры древние стены Могадора. И в это мгновение понял: приходит новая жизнь в портовом городе, что кажется восставшим из пены океанской, которую дыханье моря — бриз превратил в неприступные каменные стены. Он видел, как пробивается вверх на городском побережье цветок, все прочие видели только лишь камень.

Уж двадцать лет минуло, как посвятил себя он разведению садов на белом свете. Садовник кочевой. Когда-то услышал разговор об эль-Рьяде в Могадоре, будто бы, мол, этот сад всех удивительнее в целом мире. Кочевник написал письмо создателю эль-Рьяда, сообщил, что желает посетить земное чудо. И вскоре получил взволнованный ответ и приглашение от сына. Недавно умер Великий Мастер Могадора, создатель сада. С радостью и удовольствием кочевник приглашение принял.

И часа не прошло с его приезда в Могадор, а он уже обжился в одной из комнат дома, где жил Великий Мастер, садовник. По саду провожает его Хассиба, неспешно показывает сад отца кочевнику, словно заставляя того проникнуться желанием узнать и изучить все уголки эль-Рьяда. С каждой новой террасой открывались его взору все новые и новые цветы, каких не видывал он в жизни никогда. Каждый проход казался тупиком. И вдруг видел он то стол с цветущими на нем цветами, то незабываемый пейзаж, то неожиданную панораму. Кочевник финик смаковал, различные сорта с известным вкусом, а некоторые были странны, имели привкус гуайявы и аниса. Увидел особый странный сорт плодов инжира, они кипели сами по себе. Предназначались не для еды, а чтобы чайник кипятить.

Он наслаждался всяким уголком и каждый раз просил еще чудес. Хассиба с кокетливой усмешкой ему показывала тайны сада. Мгновение спустя она его уже вела неспешно по дорожкам, знакомила с секретными местами, но не сада, а с рисунком тайным кожи. И с каждым новым чудом крепло ожиданье исполнения горячих, страстных обещаний. И тут ему открылась вторая, чувственная причина посещения. Желание увидеть сад.

Под сенью апельсиновых деревьев он поцеловал ее. В тенистой мгле почувствовал молчание Хассибы и горячее желанье губ ее встретиться с его губами. И поцелуи, и прикосновения пролились дождем на содрогающуюся от лихорадки страсти беременную женщину, Хассибу. Потом затихли оба, успокоенные взаимным поцелуем. Он обнажил ее неспешно, будто так же неторопливо прохаживается дорожкой сада. И каждый шаг неспешный полон жадного желания и изумления.

Садовник-кочевник, исполненный воображения в зеленой гамме цветовых оттенков и чувственности цвета почвы, с умелыми руками, что готовы обрабатывать посевы, ростки, прививки, не смог сдержать порыва и полностью разоблачил Хассибу, сняв последние покровы с потаенного цветка. Ошеломленный лепестками вертикального бутона, он видел в нем цветок прекрасный, какого в жизни не встречал нигде на свете.

Пухлые, полные страсти губы Хассибы были прямой противоположностью ее рту и тонкой линии губ ее лица. Лишь ее беременность их немного изменила. Не то чтобы они стали толще и мясистее, нет, в размерах они не увеличились ни на йоту, но стали более чувственными. Она их изредка украдкой облизывала, из-за чего они оставались постоянно влажными. А иногда они утолщались, когда Хассиба, тронутая обидой, возмущалась. И в этот миг на них возникала тень капризной усмешки, по-театральному выразительная, тогда ее губы словно чуть припухали. Испепеляющая страсть обладания чем-нибудь передавалась всему телу и даже тем губам, которые всегда сокрыты покровами, словно и те и другие губы действовали совместно, будто близнецы. Одновременно увлажнялись не только поцелуем, захватывали целиком, не откусывал по кусочку, не говоря ни слова, одними лишь жестами красноречиво говорили, чаще всего ночью, как и положено сомнамбулам вожделения.

А когда глубокой ночью воля и физическая сила покидали верхние губы, то другие, скрытые внизу, наполнялись сиянием, словно солнечные существа, словно дивная роща плотских лепестков, которые тянутся к теплу и свету солнца, что поднялось в зенит. Единственный и неповторимый цветок: полдень плоти и плоть полудня. Теперь никогда ничего более прекрасного или подобного ему не откроется ни взору, ни обонянию, ни осязанию садовника. С нежностью скользил он пальцами и взглядом по лепесткам чудесного цветка. Завороженный, будто гипнотически, цветком, он приближался к тому медленно, очень медленно. И когда он смежил веки, закрыл глаза, то слышал, как растет цветок и распускается бутон. И слышал музыку бутона, как в нем текут густые соки, мелодию его тяжелых вздохов.

Хассиба была во власти тех же чувств, но осознавала их по-другому. Особенно все то, что происходило с ее губами. Как будто давно, из года в год, старалась что-то выразить, сказать, и вдруг ей это удалось — не проронив ни звука, одними лишь сокрытыми губами. Будто ее собственное тело покинуло свой кокон и втиснулось в другое, намного меньшее пространство. Хассиба выплеснулась из кожуры и превратилась в пульсацию вен и крови собственных губ, Хассиба росла, Хассиба, не ведающая пределов. Ее вожделение сокрыто в биении крови, наполняя ее плоть волнением, и дрожью, и глухим барабанным рокотом, прорывающим кожу и покровы. Эта рокочущая буря подчиняла себе всю ее целиком: и жесты, и движения, и мысли.

Никто из них двоих не в силах был определить, что возникло между ними. И каждый плыл по морю собственных ощущений. Но оба касались друг друга в одном и том же ритме. Пока он с жадностью следил, как открывается бутон, растет и распускается изголодавшийся цветок, Хассиба слышала себя, ощущала песней, чей ритм с каждым следующим мигом становится быстрее и громче, словно у тамбурмажора.

Хассиба чувствовала, что изменяется едва заметно, но неотвратимо, властно. Вся она превратилась в телесное звучание страсти. И эта песня наполняет приливом звуков и ее возлюбленного, садовника и вечного бродягу. Цветок и речка. Не осознавая, они вдруг ими стали. Так две различные стихии случайно встретились, их ощущение счастья было разным, но их раздвоенность слилась в едином счастье взаимных прикосновений. Их разная природа изменилась силою влюбленных взглядов и слилась в один единый ритм.

Еще недавно Хассиба по многу месяцев пыталась измениться — но достичь изменений по-иному. Одним из увлечений ее была керамика, Хассиба ощущала, что ее беременность — плод трудов, во многом неумелых, торопливых, некоего гончара, которому не важно содержание, но форма для него важна, округлости сосуда. Поэтому она, раздумывая о себе, себя считала глиной, из нее ваяют форму, самой себе Хассиба формой нравилась, но временами нет. Ей представлялось тело посудой, что растет и округляется неспешно, но с каждым оборотом круга ее округлость все заметней. Так заблуждалась девять лун. Живот свой втираниями, мазями и кремом старалась с нежностью разгладить, старалась применять английский крем. Словно лавка посреди пустыни, открытая семи ветрам. Кожа ягодиц местами натянулась, а в других — обвисла. Будто реки и лагуны смешались меж собой. Пупок провозглашал себя упрямо центром мира, всемирным солнечным сплетеньем. Где все привязано и все отвязано. Возникла новая дорожка темных волосков, спускавшаяся с нового средоточенья мирозданья, пупка, — к Горе Венеры. Каскад теней. Крестец и поясница изогнулись, как будто перелом, а боли нет в неправильном изгибе костей, но было ощущение, что над поясницей вдруг без позволенья появились маленькие крылья. Бабочка, зовущаяся Морфо, впервые осознала свой небесный блеск и голубой оттенок. Ее соски от ночи к ночи все грубели и набухали, будто предчувствуя соприкосновение с губами, полными дремотной полутьмы. И прежде чем закончить ее лепить, гончар вложил во чрево посуды щепоть теней.

Теперь она была и нежна, и напряжена одновременно, новое строенье тела ей придало другие очертанья. Желая или не желая, одновременно ощущала себя и неуклюжей, и ловкой, и сильной, и ранимой, и просветленной, и уснувшей, и голодной, и омерзительной, прекрасной, и не только.

Хассиба видела и понимала: ее возлюбленный гончар слепил ее совсем другою. Так что теперь по временам казалось, будто это и вовсе не она. Переродилась, взяв пол и тело от него, возлюбленного гончара. Все в ней теперь текло другой дорогой, было по-иному. Как если бы внутри, под кожей, раскрылись неведомые дали, поля, усеянные ее метаморфозами. Она растила сад. Теперь она одна лишь и могла им наслаждаться, чувствовать его, гулять в его тени. И только ей отныне было ведомо, как царствует ее цветок, бутон волшебный ее пола. И к этому цветку тянулись губы медленно, неторопливо.

Позволь мне стать таким же бродячим садовником, позволь моим рукам ваять тебя. Позволь войти мне в историю, которую рассказывают о нас, и войти в нее рука об руку с тобой. Увлажняйся мною в моих речах, в моих сновидениях, которые страстно желают соединиться с твоими.

Новый эль-алаки Могадора закончил цепь своих историй, он рассказал их все до последней точки. В красках, без тени стыда, правда спрятав под маской свое имя и лицо, поведал историю собственной жизни — жизни садовника. А теперь он готовился рассказать новую историю о Хассибе. Потому что в Могадоре уже пришел час, когда влюбленные встречаются и рассказывают друг другу истории.

Эль-алаки, который заставил звать его Садовником, всегда отказывался отвечать. Хассибу очаровали и пленили его истории или же сам он пал, очарованный миром Хассибы и отныне навсегда обреченный говорить «да», когда следует говорить «нет», тайно, сокровенно вожделеть и так же туманно рассказывать свои истории.

С этого мгновения мы уже вовсе не понимали, что реально, а что придумал сам эль-алаки. И стоит ли вообще теперь рассказывать связанные единой нитью истории, хотя бы и нашлись среди публики и его горячие поклонники, и не менее страстные противники. Нить все разматывается, нить все связывает, и все вьется и вьется рассказ… Непрестанно обдумывает эль-алаки, какую историю он сегодня расскажет Хассибе. Ради нее он обратится в голос. Голос земель вожделения. Услышь его. Вот он уже снова звучит. Потому что это было в Могадоре в час, когда просыпаются влюбленные.

Где заканчиваются истории, которые рассказывают на площади? Быть может, в нас самих, внутри нас, тех, кто их слушает и превращает их в свои.

Немного добавив садового антуража: фонтанов, камней, веранд, цветов вожделения и слов благодарности.