Три часа между рейсами [сборник рассказов].

Истории Пэта Хобби[85]. (1940–1941).

[85].

Рождественский подарок Пэта Хобби[86].

[86].

I.

На киностудии был сочельник. К одиннадцати утра Санта-Клаус успел навестить большую часть ее немалого населения, одарив каждого сообразно заслугам и рангу.

Щедрые подношения от продюсеров звездам и от агентов — продюсерам уже нашли своих получателей в кабинетах и бунгало; в каждом съемочном павильоне только и было разговоров что о забавных подарках, сделанных актерами режиссерам и режиссерами — актерам; ручейки шампанского дотекли из рекламных отделов до журналистов и рецензентов. Конверты с купюрами разного достоинства — пятьдесят, десять, пять долларов — от продюсеров, режиссеров и сценаристов, подобно манне небесной, сыпались на средний и младший персонал.

Однако в этом круговороте даров иногда встречались исключения. Одним из таковых был Пэт Хобби, который за двадцать лет в кинобизнесе четко усвоил правила игры и сумел накануне праздника избавиться от своей секретарши. С минуты на минуту ему должны были прислать новую, но та уж никак не могла рассчитывать на презент от шефа в свой первый рабочий день.

Дабы скоротать ожидание, Пэт прогулялся по коридору, заглядывая в распахнутые двери офисов в поисках признаков жизни, а затем остановился поболтать с Джо Хоппером из сценарного отдела.

— Не так оно бывало в старые времена, — заметил он скептически. — Раньше в сочельник бутылки стояли на каждом столе.

— И сейчас кое-где стоят.

— Именно что кое-где, — вздохнул Пэт. — А на закуску мы просматривали самые смачные сцены, удаленные из фильмов при монтаже.

— Слыхал я об этих винегретах из цензурных вырезок, — сказал Хоппер.

Пэт кивнул, глаза его увлажнились при воспоминании.

— То-то была потеха! Публика — в лежку, животики надрывали от хохота…

Он прервался при виде женщины с блокнотом в руке, входящей в его каморку дальше по коридору, — и это вернуло его к печальной действительности.

— Гуддорф засадил меня за работу на все праздники, — горько посетовал он.

— Я бы ни за что не согласился.

— И я бы тоже, да только мои четыре недели истекают в пятницу, и, если я попытаюсь взбрыкнуть, он просто не продлит контракт.

Кивнув на прощание, Хоппер пошел своей дорогой. Он уже знал, что контракт Пэта не будет продлен в любом случае. Его наняли для переложения в сценарий какого-то ковбойского романа, но ребята из отдела, занимавшегося доводкой диалогов, жаловались, что у Пэта сплошь идут или заезженные штампы, или вообще бред сивой кобылы.

— Я — мисс Кэгл, — представилась новая секретарша (на вид лет тридцати шести, увядающая красотка, энтузиазма никакого, но свое дело, похоже, знает).

Она подошла к столу, проверила пишущую машинку, потом села на стул — и вдруг разрыдалась.

Пэт вздрогнул от неожиданности. Строгий самоконтроль, особенно среди сотрудников низшего звена, был здесь незыблемым правилом. Будто мало ему расстройств из-за того, что приходится работать в канун Рождества… Хотя это все же лучше, чем не работать вовсе. Пэт вернулся к двери и закрыл ее — еще не хватало, чтобы кто-нибудь проходящий заподозрил его в оскорблении женщины.

— Ну-ну, успокойтесь, — сказал он. — Нынче Рождество, как-никак.

Всплеск эмоций постепенно угас. Она выпрямилась, хлюпая носом и утирая глаза.

— Поверьте, все не так уж плохо, как может показаться, — заявил Пэт, но без убежденности в голосе. — А что, собственно, случилось? Вас грозятся уволить?

Она отрицательно качнула головой, всхлипнула в последний раз и раскрыла свой блокнот.

— На кого вы работали до сих пор? — спросил Пэт.

Она ответила с неожиданной злостью, сквозь зубы:

— На мистера Гарри Гуддорфа.

Вечно красные и заплывшие глаза Пэта широко раскрылись от удивления. Теперь он вспомнил, что раньше видел ее в приемной Гарри.

— С двадцать первого года — вот уже восемнадцать лет. А вчера он отослал меня в сценарный отдел. Сказал, что мой вид нагоняет на него тоску, напоминая о том, как много всего осталось в прошлом. — Лицо у нее сделалось мрачнее тучи. — Совсем не так он разговаривал восемнадцать лет назад, когда по вечерам уединялся со мной в кабинете.

— Да, он был отчаянным бабником, — сказал Пэт.

— Мне следовало еще тогда воспользоваться случаем и взять его в оборот.

В душе Пэта шевельнулось чувство справедливости.

— Нарушение брачного обещания? Боюсь, это вряд ли сработает.

— У меня сохранилось кое-что получше нарушенных обещаний. С этим я запросто могу загнать его в угол. Давно уже могла бы это сделать, но все думала, что у нас с ним любовь.

Она умолкла и несколько секунд сидела с задумчиво-сосредоточенным видом, а затем встрепенулась:

— Вы хотели что-то продиктовать?

Пэт вспомнил о своей работе и открыл сценарий.

— Это вставка, — сказал он. — Сцена сто сорок четыре-а.

Он прошелся по комнате, собираясь с мыслями, и начал:

— Общий план равнины. Бак и мексиканцы подъезжают к асьенде.

— К чему?

— Асьенда — то же самое, что ранчо. — Он взглянул на секретаршу с упреком. — Далее. Сцена сто четырнадцать-бэ. Средний план. В кадре двое: Бак и Педро. Бак: «Чертов сучий потрох! Я ему все кишки вырву!».

Мисс Кэгл вскинула голову:

— Вы хотите, чтобы я написала это?

— Разумеется.

— Но ведь это не пропустят.

— Знаю, что не пропустят. Но я напишу именно так. Если заменить это банальным «мерзавцем», сцена лишится энергии.

— Но ведь кому-то все равно придется заменить это «мерзавцем»?

Пэт смерил ее сердитым взглядом — однако не мог же он менять секретарш ежедневно.

— Пусть об этом заботится Гарри Гуддорф, — сказал он.

— Так вы работаете на мистера Гуддорфа? — тревожно встрепенулась мисс Кэгл.

— Да, пока он меня не вышвырнет.

— Тогда мне не следовало говорить…

— Не волнуйтесь, мы с ним давно уже не приятели. По крайней мере не за триста пятьдесят в неделю, притом что когда-то мне платили две тысячи… Так на чем я остановился?

Он снова прошелся по комнате и несколько раз с удовольствием повторил вслух последнюю реплику, мысленно адресуя ее не персонажу фильма, а лично Гарри Гуддорфу. Вдруг он остановился, сбившись с мысли:

— Послушайте, а что за компромат у вас на Гарри? Вы узнали, где он зарыл труп?

— Это слишком близко к истине, чтобы так шутить.

— Так он что, и впрямь кого-то укокошил?

— Мистер Хобби, я очень сожалею, что проговорилась, и не хочу…

— Зовите меня просто Пэт. А как ваше имя?

— Хелен.

— Замужем?

— В данный момент — нет.

— Что ж, тогда позвольте пригласить вас на обед.

II.

Наступил рождественский вечер, но все попытки Пэта узнать ее секрет так и не увенчались успехом. Теперь почти вся киностудия была в их распоряжении — лишь изредка в коридорах и буфетах попадался кто-нибудь из дежурного техперсонала. Они обменялись рождественскими подарками: Пэт вручил Хелен пятидолларовую банкноту, а она купила для него белый носовой платок. По сему случаю он вспомнил былые дни, когда под Рождество его подарочный урожай состоял из многих дюжин подобных платков.

Сценарий продвигался ни шатко ни валко, зато их дружба за это время заметно окрепла. Пэт рассудил, что секрет Хелен может стать весьма ценным козырем, — очень многие карьеры начинались именно с таких козырей, вовремя выложенных на стол. И кое-кто из тех людей потом взлетел очень высоко, приобретя богатство и власть. Обладание важным секретом было ничуть не хуже родственных связей, и он в своем воображении уже рисовал такой разговор с Гарри Гуддорфом:

«Вот что я тебе скажу, Гарри. Думается, мой богатый опыт не находит здесь должного применения. Оставь эти писульки юным пташкам, а мне пора занять кресло повыше».

«Или что?» — спрашивает Гарри.

«Или пеняй на себя», — с ледяным спокойствием отвечает Пэт…

Эти сладкие мечтания были прерваны на самом интересном месте неожиданным появлением Гарри Гуддорфа собственной персоной.

— С наступающим, Пэт! — сказал он весело, но при виде Хелен его улыбка несколько померкла. — О, привет, Хелен… Не знал, что ты сейчас работаешь с Пэтом. Я послал тебе подарок в сценарный отдел.

— Не стоило беспокоиться.

Гарри быстро повернулся к Пэту.

— Босс мне уже всю плешь проел, — сказал он. — Сценарий должен быть готов к четвергу.

— Положись на меня, — сказал Пэт. — Раз надо — сделаю. Я тебя когда-нибудь подводил?

— Почти всегда, — сказал Гарри. — Практически всегда.

Он явно хотел еще что-то добавить, но тут в кабинет вошел посыльный с конвертом для Хелен Кэгл, и Гарри воспользовался моментом, чтобы тихо ретироваться.

— Вовремя он смылся! — взорвалась от возмущения мисс Кэгл, открыв конверт. — Десять баксов — жалкие десять баксов! — «от руководства» — и это после восемнадцати лет!

Пэт понял: этот момент нельзя упустить… И, усевшись на край секретарского стола, он вкратце изложил Хелен свой план.

— Каждый из нас получит теплое местечко по своему выбору, — сказал он. — К примеру, ты возглавишь сценарный отдел, а я стану помощником продюсера. Денег много, хлопот мало — живи в свое удовольствие! И никаких тебе дурацких сценариев, никакого стука по клавишам с утра до ночи. Мы даже… мы даже… если все пойдет как надо, мы даже сможем пожениться.

Она долго тянула с ответом. А когда вставила чистый лист в каретку пишущей машинки, Пэт решил, что вся затея пошла прахом.

— Я помню это письмо наизусть, — сказала она. — Он напечатал его — собственноручно — третьего февраля двадцать первого года. Потом заклеил конверт и дал мне его для отправки. Но поскольку в те дни он завел шашни с одной блондиночкой, мне захотелось узнать, почему он так секретничает с этим письмом…

Говоря это, она одновременно продолжала печатать и при последних словах протянула Пэту листок с текстом следующего содержания:

Пэт ошеломленно перечитал текст.

— Ну, что скажете? — спросила Хелен. — Первого февраля двадцать первого года кто-то прикончил Уильяма Десмонда Тейлора, режиссера. И убийца до сих пор не найден.

III.

В течение восемнадцати лет Хелен хранила оригинал письма вместе с конвертом. А Бронсону она тогда отправила копию, подделав на ней подпись Гарри Гуддорфа.

— Детка, можешь считать, что наши дела устроены! — объявил Пэт. — А я-то всегда думал, что Тейлора шлепнула какая-нибудь девица.

Необычайно воодушевившись по сему поводу, он извлек из ящика стола полпинты виски, а чуть позже, когда прошла первая эйфория, спросил:

— Полагаю, письмо надежно спрятано?

— Надежнее некуда. Гарри ни за что его не найдет.

— Детка, теперь он у нас в руках!

Горы денег, лимузины, доступные красотки, вечеринки у бассейнов — все это ярким калейдоскопом замелькало перед глазами Пэта.

Он сложил бумагу, спрятал ее в карман, сделал еще один добрый глоток виски и потянулся за шляпой.

— Вы хотите встретиться с ним прямо сейчас? — спросила Хелен, несколько встревожившись. — Подождите хотя бы, пока я выйду со студии. Не хотелось бы сгинуть вслед за Тейлором.

— Успокойся и положись на меня. Встретимся через час в «Мунчери» на углу Пятой и Ла-Брея.

Идя по коридорам к кабинету Гуддорфа, он твердо решил не оглашать никаких имен и фактов в стенах студии. Когда-то, в свою недолгую бытность начальником сценарного отдела, Пэт выдвинул идею установки в офисах потайных диктофонов, дабы руководство имело возможность по нескольку раз в день проверять сотрудников на предмет лояльности.

Руководство эту идею высмеяло. Однако позднее, когда его вновь низвели до положения рядового сценариста, Пэт порой задумывался: а что, если этот план все же был втихую реализован? И не исключено, что причиной ссылки в убогую конуру, где он прозябал последние десять лет, стало какое-то его неосторожное высказывание, зафиксированное подслушивающим устройством. С мыслями о таких устройствах, незаметно включаемых нажатием кнопки под столом, Пэт и вошел в кабинет Гарри Гуддорфа.

— Гарри, — начал он, тщательно подбирая слова, — ты помнишь ночь на первое февраля двадцать первого года?

Заметно удивленный вопросом, Гуддорф откинулся на спинку вращающегося кресла:

— Ты о чем?

— Постарайся вспомнить. Это очень для тебя важно.

И Пэт уставился на былого приятеля с видом гробовщика, снимающего мерку на глазок.

— Первое февраля двадцать первого года, — задумчиво повторил Гуддорф. — Нет. Как я могу это помнить? Или ты думаешь, что я веду дневник? Я сейчас даже не могу сказать, в каком городе я тогда находился.

— Ты находился здесь, в Голливуде.

— Вполне возможно. Если тебе что-то об этом известно, просвети меня.

— Нет, ты должен вспомнить сам.

— Ладно, попробую. Я приехал на западное побережье в шестнадцатом году. До двадцатого работал на «Байограф».[87] Кажется, я в то время снимал какие-то комедии? Да, точно. Как раз тогда я делал картину «Кастет», съемки шли на натуре.

— Ты не все время проводил на натуре. Первого февраля ты был в городе.

— Да что все это значит, черт возьми? — Гуддорф начал выходить из себя. — Допрос с пристрастием?

— Нет. Однако у меня есть точные сведения о том, чем именно ты занимался в то самое время.

Лицо Гуддорфа побагровело — казалось, еще немного — и Пэт с треском вылетит вон, — но вдруг хозяин кабинета натужно вздохнул, облизал губы и замер, уткнувшись взглядом в поверхность стола.

— Вот оно что… — промолвил он через минуту. — Но это дело тебя совершенно не касается.

— Оно касается любого порядочного человека.

— И с каких это пор ты стал порядочным человеком?

— Всю жизнь им был, — заявил Пэт. — А если даже и нет, то, по крайней мере, я никогда не совершал ничего подобного.

— Кто бы мог подумать! — сказал Гарри презрительно. — Пэт Хобби обзавелся нимбом над макушкой! В любом случае, где улики? Не думаю, что у тебя имеется какое-то письменное свидетельство. Все это давно поросло быльем.

— Но не для порядочных людей, которые такое не забывают, — сказал Пэт. — Что же до письменного свидетельства — оно у меня есть.

— Очень сомневаюсь. А если и так, это будет нетрудно опровергнуть в суде. Думаю, ты просто блефуешь.

— Я видел эту улику, — отчеканил Пэт, чья уверенность возрастала с каждой секундой. — И ее достаточно, чтобы отправить тебя на виселицу.

— Клянусь Богом, если ты придашь это дело огласке, я выживу тебя из города!

— Ты — выживешь меня?!

— Я не хочу огласки.

— Тогда советую прямо сейчас пойти со мной. И на студии больше ни с кем не разговаривай.

— Куда ты хочешь пойти?

— Я знаю один бар, где мы сможем побеседовать без лишних ушей.

Бар «Мунчери» был пуст, не считая бармена и Хелен Кэгл, которая сидела за столиком как на иголках. Едва Гуддорф увидел Хелен, лицо его исказилось в мучительной гримасе.

— Это черт знает что, а не Рождество! — сказал он. — Я уже час как должен быть дома с семьей. Выкладывай, что у тебя есть, Пэт. Ты вроде говорил о чем-то написанном моей рукой.

Пэт вынул из кармана листок, развернул его и вслух прочел дату, а потом вскинул глаза на Гуддорфа:

— Это всего лишь копия, так что нет смысла выхватывать ее из моих рук.

Он хорошо знал, как проворачиваются такие дела. Одно время — когда спрос на вестерны резко упал и в моду вошли криминальные боевики — ему довелось поработать над сценами шантажа и вымогательства.

— Адресовано Уильяму Бронсону. «Дорогой Билл, мы убили Тейлора. Следовало надавить на него гораздо раньше. Почему бы теперь не заткнуться? Твой Гарри».

Пэт чуть помедлил, прежде чем еще раз уточнить:

— Письмо датировано третьим февраля двадцать первого года.

Возникла пауза. Затем Гуддорф повернулся к Хелен Кэгл:

— Это ты писала? Я диктовал тебе этот текст?

— Нет, — призналась она испуганно. Вы написали это сами, а я потом вскрыла письмо.

— Понятно. И что вы от меня хотите?

— Много чего, — сказал Пэт и сам умилился чудесному звучанию этих слов.

— Может, уточнишь?

И Пэт стал уточнять, пространно описывая все, чего хотел бы достичь в свои сорок девять лет. Блестяща я вырисовывалась карьера. И она обрастала все новыми яркими и сочными подробностями, по мере того как рассказчик поглощал одну за другой три большие порции виски. Особенно часто повторялась одна деталь: Пэт хотел, чтобы его уже завтра назначили продюсером.

— Почему обязательно завтра? — спросил Гуддорф. — Зачем такая спешка?

И тут в глазах Пэта показались слезы — самые что ни на есть искренние и неподдельные.

— Это ведь Рождество, — промолвил он. — Пусть это будет моим рождественским подарком. Я и так потерял впустую кучу времени. Слишком уж долго я этого ждал.

Гуддорф рывком поднялся из-за стола.

— Ни за что! — отрезал он. — Я ни за что не сделаю тебя продюсером. Это будет слишком жестоко по отношению к нашей компании. Лучше уж я предстану перед судом.

У Пэта от изумления отвисла челюсть.

— Что? Ты отказываешься?

— Категорически. Я скорее соглашусь сунуть голову в петлю.

Гуддорф развернулся и с каменным лицом зашагал к выходу.

— Что ж, поглядим! — крикнул Пэт ему вслед. — Это был твой последний шанс.

А в следующий миг, к его великому изумлению, с места вскочила Хелен Кэгл и, бросившись вслед за Гуддорфом, обхватила его руками прямо на ходу.

— Не беспокойся, Гарри! — вскричала она. — Я разорву эту бумажку! Это была всего лишь шутка, Гарри…

На этом месте она запнулась, вдруг обнаружив, что Гуддорф сотрясается от беззвучного хохота.

— Что тут смешного? — спросила она, вновь начиная злиться. — Или ты не веришь, что у меня есть эта бумага?

— О, я верю тебе вполне, — простонал сквозь смех Гуддорф. — Не сомневаюсь, что она у тебя есть, только это совсем не то, что вы думаете.

Он снова подошел к столу, сел и обратился к Пэту:

— Знаешь, что я сперва подумал про названную тобой дату? Я подумал, что это, должно быть, тот день, когда начался наш с Хелен роман. И еще я подумал, что она совсем спятила и собирается раздуть из этого скандал. А ведь столько воды утекло: она потом дважды выходила замуж и я два раза женился.

— Но это ничуть не объясняет содержание письма, — напомнил Пэт упрямо, хотя у него уже начало возникать нехорошее предчувствие. — В нем ты признаешься, что убил Тейлора.

Гуддорф кивнул.

— И я до сих пор считаю, что многие из нас приложили к этому руку, — сказал он. — Мы тогда попросту ошалели от бешеных денег — Тейлор, Бронсон, я и большинство других парней, раскрутившихся в этом бизнесе. И вот однажды мы в своем кругу решили, что пора бы попритихнуть и сбавить обороты, а то вся страна только и ждала, чтобы кто-нибудь из нас погорел по-крупному. Мы пытались убедить Тейлора действовать в том же ключе, но все было напрасно. И вот вместо того, чтобы дружно на него надавить, мы пустили дело на самотек. Кончилось все тем, что какая-то тварь его застрелила, но кто это сделал, я не имею понятия. — Он поднялся. — Точно так же кто-нибудь должен был надавить и на тебя, Пэт. Но ты был забавным парнем в те годы — и потом, у нас просто на все не хватало времени.

Пэт неожиданно шмыгнул носом.

— Меня-то как раз давили, — сказал он. — И еще топтали.

— Только сделать это следовало гораздо раньше — сказал Гуддорф. — Но я не оставлю тебя без рождественского подарка — хоть и не такого, какой ты ожидал. Вот этот подарок: мое обещание никому не рассказывать о сегодняшнем вечере.

Засим Гуддорф удалился, а Пэт и Хелен какое-то время просидели в молчании. Потом Пэт снова развернул листок.

— «Почему бы теперь не заткнуться?» — прочел он вслух. — А вот эту фразу он никак не объяснил.

— Почему бы теперь не заткнуться? — отозвалась Хелен.

Ненужный человек[88].

[88].

I.

Пэт Хобби всегда мог проникнуть на киностудию. Вот уже пятнадцать лет он более или менее (в последние пять — все менее) регулярно получал здесь работу, и лицо его давно примелькалось большинству охранников. Если же какой-нибудь излишне бдительный страж просил его предъявить пропуск, Пэт звонил с проходной букмекеру Луи, и все моментально улаживалось. Для Луи за многие годы студия тоже стала почти что родным домом.

Пэту было сорок девять лет. Сценарист по профессии, он никогда особо не утруждался сочинительством и даже не читал литературные «оригиналы», на которых основывались сценарии, ибо от чтения у него начинала болеть голова. Но в добрые старые времена немого кино можно было просто позаимствовать чей-нибудь сюжет, найти толковую секретаршу, взбодриться таблеткой бензедрина[89] и состряпать сюжетную линию, отдавая такой работе от силы шесть-восемь часов в неделю. Гэги и проработка сцен относились уже к ведению режиссера. С наступлением эры звука Пэт стал брать себе в напарники какого-нибудь жадного до работы юнца, поручая ему писать диалоги.

— У меня за плечами список фильмов — дай бог всякому, — в данный момент внушал он Джеку Бернерсу. — Все, что мне нужно, так это свежая идея да помощник — желательно не стопроцентный кретин.

Он поймал Джека на выходе из технического отдела в самом начале обеденного перерыва и теперь шел с ним по коридору в сторону столовой.

— Это ты должен подкинуть мне свежую идею, — сказал Джек Бернерс. — Времена сейчас тяжелые. Мы не можем платить деньги человеку, не имеющему идей.

— А откуда возьмутся идеи без денег? — резонно спросил Пэт, но тут же поспешил перестроиться: — Впрочем, одна идейка у меня созревает, могу рассказать за обедом.

«Авось что-нибудь придумается в последний момент, — решил он. — Вот хотя бы тот сюжет с бойскаутом, о котором упоминал Байер».

Однако Джек походя, с улыбочкой, расстроил его план:

— У меня в столовой уже назначена встреча, Пэт. Изложи свою идею на бумаге и пришли ее в офис, идет?

Это был жестокий ответ, ибо он прекрасно знал, что Пэт ничего написать не сможет, но Джеку и без того хватало проблем с сюжетами. Только что началась война в Европе, и все продюсеры, словно сговорившись, стали завершать свои картины сценой ухода героя на фронт. А Джек Бернерс считал, что он первым придумал такую концовку, и теперь его душила обида.

— Так, значит, напишешь? Договорились?

Не дождавшись ответа, Джек обернулся к собеседнику и встретил взгляд побитой собаки, напомнивший ему глаза собственного отца. Джек был еще студентом колледжа в те годы, когда Пэт Хобби находился на гребне успеха, имея три шикарных лимузина и по любовнице в придачу к каждому. А сейчас костюм его выглядел так, будто Пэт последние три года простоял с протянутой рукой на перекрестке Голливудского бульвара и Вайн-стрит.[90].

— Пройдись по студии, поговори с другими сценаристами, — посоветовал Джек. — Если кто-то из них заинтересуется твоей идеей, приведи его ко мне, и тогда все обсудим.

— Не хочу делиться идеями с их братией прежде, чем сяду на оклад, — пессимистически заметил Пэт. — Эти молодые да ранние на ходу подметки срежут.

Они приблизились ко входу в столовую.

— Удачи тебе, Пэт. Нам всем везет хотя бы в том, что мы сейчас не в Польше.

— Для тебя это уж точно везение, — пробурчал Пэт, когда Джек удалился. — Тебе бы там перерезали глотку в два счета.

Что теперь оставалось делать? Пэт бесцельно бродил по коридорам здания, отведенного под офисы сценаристов. Последние в большинстве своем ушли обедать, а из оставшихся на рабочих местах он никого не знал. С каждым днем здесь появлялось все больше и больше незнакомых лиц. И кому какое дело до того, что его имя значилось в титрах тридцати картин, что он без малого двадцать лет крутился в этой сфере, занимаясь рекламой и сценариями.

Кабинет в самом конце коридора принадлежал человеку, которого Пэт всегда недолюбливал. Однако ему надо было где-то присесть и передохнуть минуту-другую, так что он постучался и открыл дверь. Хозяина на месте не оказалось, но за столом сидела, читая книгу, очень хорошенькая, изящного сложения девушка.

— Насколько мне известно, он покинул Голливуд, — ответила она на вопрос Пэта. — Мне только что выделили этот кабинет, но табличку с его именем снять забыли.

— Так вы пишете сценарии? — удивился Пэт.

— Пытаюсь, во всяком случае.

— С вашими данными стоило бы попробоваться на роль.

— Мне больше нравится работать с текстом.

— Что вы читаете?

Она подняла книгу, продемонстрировав обложку.

— Позвольте дать вам полезный совет, — сказал он. — Это нелучший способ выжать из книги самую суть.

— Вот как?

— Я здесь уже много лет — меня зовут Пэт Хобби — и знаю всю подноготную. Попросите четверых своих друзей прочесть эту книгу, а потом рассказать то, что им особенно запомнилось. Запишите их рассказы, и у вас сложится готовая картина. Видите, как просто?

Девушка улыбнулась:

— Надо признать, это очень… очень оригинальный совет, мистер Хобби.

— Пэт Хобби, — подсказал он. — Могу я присесть здесь на минутку? Человек, к которому я пришел, сейчас обедает.

Он уселся напротив девушки и взял со стола какой-то иллюстрированный журнал.

— Подождите секундочку, я только сделаю закладку в этом журнале, — быстро сказала она.

Пэт взглянул на страницу, ее заинтересовавшую. Там на фото были изображены люди, упаковывавшие картины перед их эвакуацией из какого-то европейского музея.

— И как вы намерены это использовать? — спросил Пэт.

— Ну, я подумала, что для драматизма стоит добавить в эту сцену нищего старика, который хочет помочь с погрузкой картин и заработать несколько грошей. Но им этот человек не нужен — он не годится уже ни на что, даже как пушечное мясо. Стране сейчас нужны крепкие молодые парни. А позже выяснится, что этот нищий старик — в прошлом знаменитый художник, который как раз и написал эти самые картины много лет назад.

Пэт поразмыслил.

— Неплохая задумка, но я не вижу, что из нее можно вытянуть, — сказал он.

— Да ничего особенного — сгодится разве что для короткометражки.

— А может, у вас есть идея полноценного сюжета? Если что, смогу его пристроить — у меня тут повсюду связи.

— Я уже подписала контракт.

— Ну так используйте псевдоним.

На столе зазвонил телефон.

— Это Присцилла Смит, — сказала девушка, сняв трубку. — Слушаю вас.

Через минуту она повернулась к Пэту:

— Извините, пожалуйста, но это звонят по личному делу.

Пэт поднялся и вышел. Пройдясь по коридору, он отыскал пустую комнату без таблички на двери, улегся на кушетку и заснул.

II.

Тем же вечером Пэт вернулся в приемную Джека Бернерса с уже созревшей идеей. Это была история про человека, который случайно застает в офисе девушку и думает, что она обычная стенографистка, но потом выяснится, что она пишет сценарии. Однако человек этот нанимает ее в качестве стенографистки, и они вместе отправляются в плавание к экзотическим островам Тихого океана… Это была только завязка сюжета, но для начала разговора с Джеком ее было достаточно. Живописуя образ девушки, Пэт представлял себе Присциллу Смит и по такому случаю перефразировал парочку оборотов «из старого золотого запаса», который он уже давненько не имел случая использовать.

Он вновь ощутил себя молодым и энергичным, когда мерил шагами приемную, в который раз мысленно проговаривая вступление: «В целом ситуация напоминает „Это случилось однажды ночью“,[91] только на новый лад. В главной роли мне видится Хэди Ламарр…»[92].

Уж кто-то, а Пэт Хобби знал, как правильно подать идею этим ребятам, — было бы только что подавать.

— Мистер Бернерс все еще занят? — в пятый раз спросил он у секретарши.

— Да, мистер Хобби. У него сейчас мистер Билл Костелло и мистер Бах.

Пэт быстро прикинул расклад. Было уже половина шестого. В прежние годы ему случалось врываться к большим боссам в самый разгар совещания и этак с налета продавать сюжет за пару тысяч баксов. Тут было важно уловить момент, когда они там досовещаются до полного отупения, — и вот вам вдруг, получайте свеженькую идею!

С невинным видом, как бы разминая ноги, он вышел из приемной в коридор и приблизился к соседней двери. Он знал, что она ведет в ванную комнату, а оттуда можно было проникнуть прямо в кабинет Джека Бернерса. Пэт набрал в легкие воздуха, задержал дыхание и ринулся вперед…

— …Такова идея в общих чертах, — закончил он свою речь пять минут спустя. — Само собой, это всего лишь набросок, сюжет еще не проработан в деталях, но, если вы предоставите мне кабинет и стенографистку, дня через три это все будет изложено на бумаге.

Бернерсу, Костелло и Баху не понадобилось даже переглядываться, чтобы вынести общий вердикт. Бернерс ответил за всех спокойно и твердо:

— Тут нет идеи, Пэт. Под это я не смогу выделить деньги.

— А почему бы тебе не довести это до ума самостоятельно? — предложил Билл Костелло. — Тогда и посмотрим. Сюжеты нам сейчас нужны, особенно про войну.

— Думать гораздо легче, когда за это платят, — сказал Пэт.

Повисло молчание. Когда-то Костелло и Бах дружески выпивали с Пэтом, играли с ним в покер, ходили на скачки. И сейчас они были бы искренне рады видеть его куда-нибудь пристроенным.

— Ну конечно же, война… — уныло промолвил Пэт. — Сейчас всем только войну подавай, и наплевать на прошлые заслуги. Знаете, какое сравнение приходит мне в голову? Я представляю себе некогда известного, а теперь всеми забытого старого художника. Начинается война, и до него никому нет дела — он просто-напросто ненужный человек… — Пэт расчувствовался, жалея себя самого в этом контексте. — В то же самое время люди стараются спасти им же написанные картины, вывозя их в безопасное место как величайшую ценность. А когда он хочет помочь с погрузкой картин в фургон, от бедняги просто отмахиваются. Вот что мне напоминает вся эта ситуация.

На сей раз молчание продлилось недолго.

— А вот это уже недурная идея, — задумчиво изрек Бах и повернулся к коллегам. — Что-то в ней есть — как считаете?

Билл Костелло кивнул:

— Очень даже неплохо. И я уже знаю, куда это можно приткнуть, — в концовку четвертой сцены. Надо только превратить старого Эймса в художника…

Наконец-то дело запахло деньгами.

— Даю тебе две недели на доработку, — сказал Бернерс Пэту. — Две с половиной сотни в неделю.

— Всего за двести пятьдесят?! — возмутился Пэт. — Вспомни, когда-то ты платил мне вдесятеро больше.

— Это было десять лет назад, — сказал Джек. — Извини, Пэт, но это лучшее, что мы можем тебе предложить.

— Ты хочешь, чтобы я чувствовал себя как тот старый художник…

— Не перегибай палку, — сказал Джек, с ухмылкой поднимаясь из кресла. — Ты все же сел на оклад — и будь доволен.

Пэт проследовал через приемную бодрым шагом и с огоньком в глазах. Полтысячи баксов за пару недель — на эти деньги он без проблем проживет месяц; а ведь работу можно растянуть и на три, а то и четыре недели. С гордым видом он покинул киностудию через парадный вход и купил в ближайшем магазинчике полпинты виски, чтобы дома отметить успех.

К семи вечера все представлялось ему в еще более радужном свете. Если он завтра выбьет аванс, можно будет прокатиться в Санта-Аниту.[93] А сегодня… сегодняшний вечер он посвятит удовольствиям. В праздничном настроении он спустился к телефону на первом этаже, позвонил на студию и выяснил домашний номер мисс Присциллы Смит. Уже много лет он не встречал такой очаровательной крошки.

…Присцилла Смит в своей квартире говорила по телефону весьма категорическим тоном:

— Очень сожалею, но никак не получится… Нет, у меня уже распланирована вся будущая неделя…

Когда она положила трубку, развалившийся на диване Джек Бернерс поинтересовался:

— Кто это был?

— Так, один человек, сегодня случайно заглянувший ко мне в офис. — Она рассмеялась. — Посоветовал мне никогда не читать книги, по которым я пишу сценарии.

— И ты хочешь, чтобы я этому поверил?

— Ты должен мне верить. Если постараюсь, я даже вспомню его имя. Но сперва послушай, какая идея пришла мне в голову при виде одной журнальной фотографии: там люди укладывали в ящики картины, чтобы эвакуировать их из лондонской галереи Тейт. И тут я подумала…

«Кипятку сюда — и побольше!»[94].

[94].

Пэт Хобби сидел в одном из кабинетов сценарного корпуса киностудии, созерцая результаты своих утренних трудов. Он занимался шлифовкой чужих текстов — единственной работой, какую удавалось раздобыть в последнее время. Сейчас он должен был срочно сделать конфетку из одного неуклюже слепленного эпизода, но слово «срочно» ничуть не пугало (как, впрочем, и не вдохновляло) Пэта, который с тридцати лет варился в этой голливудской каше, — а сейчас ему было уже сорок девять. За все утро, кроме перестановки нескольких второстепенных реплик, он мог занести себе в актив лишь одну короткую фразу, которую в фильме повелительно произносит врач:

«Кипятку сюда — и побольше!».

Фраза была хороша. Она явилась ему в готовом виде, как озарение, когда он просматривал рукопись. В эпоху немого кино Пэт мог бы пустить ее промежуточным титром, задав тон всей сцене и на время забыв о диалогах, но здесь требовалось придумывать реплики и для других персонажей. Как назло, в голову ничего не приходило.

— Кипятку сюда! — повторял он раз за разом. — И побольше!

Слово «кипяток» вызвало приятную ассоциацию с готовящейся пищей и, как следствие, со столовой. А у такого голливудского ветерана, как Пэт, к столовой было особо почтительное отношение — то, с кем рядом ты сидел во время обеда, значило для успешной карьеры гораздо больше, чем все идеи и проекты, которые ты надиктовывал секретарше в своем офисе. «Здесь нет места искусству, — частенько говаривал Пэт, — здесь индустрия».

— Здесь нет места искусству, — мимоходом сказал он Максу Лиму, который расслабленно утолял жажду, стоя в коридоре перед бачком с охлажденной водой. — Здесь индустрия.

Между прочим, именно Макс подкинул ему эту трехнедельную работенку по триста пятьдесят долларов в неделю.

— Эй, погоди-ка, Пэт! — позвал он. — У тебя уже готов набело какой-нибудь кусок?

— Будь спокоен, я подогнал в тему такие перлы, что они все от восторга… — Далее Пэт упомянул естественные физиологические отправления, подразумевая, что оные произойдут у зрителей самопроизвольно при просмотре этих сцен в кинозале.

Макс попытался оценить степень его искренности.

— Может, прочтешь мне что-нибудь прямо сейчас? — спросил он.

— Пока еще рановато. Скажу лишь, что выходит ядреная вещица в добром старом духе, — ну, ты понимаешь, о чем я.

Макс был полон сомнений:

— Ладно, доводи ее до кондиции. А если возникнут заминки с врачебной тематикой, справься у доктора в медпункте. Все должно быть правдоподобно, как у настоящих медиков.

Огонь продолжателя дела Пастера сверкнул в глазах Пэта.

— Так и будет, — заверил он.

Ему было приятно чувствовать себя важной шишкой, проходя по студии рядом с продюсером; понемногу он приободрился настолько, что решил, приклеившись к Максу, сесть вместе с ним за Большой стол. Однако Макс разрушил его планы, буркнув «до встречи» и завернув в парикмахерскую.

Когда-то Пэт сиживал за Большим столом как равный среди равных; в те золотые деньки он также нередко обедал в приватных залах для высшего руководства. Сам будучи из «старых голливудцев», он понимал их шутки, знал их больные мозоли и прекрасно разбирался в тонкостях здешней иерархии, для которой головокружительные взлеты и падения были обычным делом. Но в последние годы за Большим столом появилось слишком много новых лиц — и эти лица взирали на Пэта с подозрением, типичным для голливудской публики. За малыми столами для сценаристов он также чувствовал себя неуютно: эта молодежь слишком уж серьезно относилась к своей работе. Что касается прочих столов — для секретарш, статистов и т. п., - Пэт скорее стал бы питаться сэндвичами из киоска за углом, чем обедать в такой компании.

Он изменил маршрут и вместо столовой направился в медпункт, где спросил доктора. Медсестра, торопливо красившая губы перед настенным зеркалом, ответила, не прерывая своего занятия:

— Он на вызове. А что случилось?

— Ничего, я загляну попозже.

Она закончила макияж и повернулась — совсем юная и хорошенькая, — одарив его яркой улыбкой:

— О вас может позаботиться мисс Стейси. А я сейчас иду обедать.

На мгновение Пэт испытал давнее, очень давнее чувство — из тех времен, когда у него были жены, — чувство, что, если он пригласит эту красотку пообедать, потом неприятностей не оберешься. Но в следующее мгновение он вспомнил, что жен у него больше нет, — как нет и средств на положенные после развода выплаты.

— Я сейчас шлифую медицинскую сцену, — сказал он. — Думал проконсультироваться по этому поводу.

— Шлифуете сцену?

— Ну да, пишу сценарий, в котором главный герой — врач. Давайте сделаем так: я угощу вас обедом, а вы просветите меня по врачебной части.

Медсестра колебалась:

— Даже не знаю. Я работаю здесь только первый день.

— Не волнуйтесь, — подбодрил ее Пэт. — На киностудиях принято демократичное обращение, все зовут друг друга просто Джо или Мэри — от больших боссов до простых реквизиторов.

И он блестяще это продемонстрировал по пути в столовую, фамильярно поприветствовав известного актера и услышав в ответ свое имя. А в столовой, где они заняли места в непосредственной близости от Большого стола, продюсер Макс Лим, заметив Пэта со спутницей, сделал ему знак «снято» и весело подмигнул.

Медсестра — ее звали Хелен Эрл — с жадным интересом оглядывалась вокруг.

— Что-то я не вижу никого из звезд, — сказала она. — Кроме… Ага, вон там сидит Рональд Колман.[95] Вот уж не думала, что в жизни он выглядит так…

Пэт вдруг указал на пол у нее под ногами:

— А вон там сидит Микки-Маус!

Девушка подпрыгнула на стуле, и Пэт рассмеялся своей шутке — но Хелен Эрл уже во все глаза смотрела мимо него, на ввалившуюся в зал толпу статистов в костюмах Наполеоновской эпохи. Пэт был уязвлен тем, с какой легкостью она переключила свое внимание с него на какую-то мелкую сошку.

— Большие боссы сидят за соседним столом, — изрек он многозначительно, с едва уловимой тоской в голосе. — Все, кроме самых-самых больших, которые обедают отдельно. Любой из этих людей при желании может использовать таких, как Рональд Колман, в качестве домашней прислуги. Я обычно тоже сижу за тем столом, но, увы, дамы туда не допускаются. Так уж здесь принято: за обедом боссы обходятся без женского общества.

— Вот оно что… — вежливо удивилась Хелен Эрл, явно не впечатленная его словами. — Это, наверное, здорово — быть писателем. Увлекательная работа.

— В ней есть свои плюсы, — согласился Пэт, на деле давно уже видевший в ней только минусы.

— Так что вы хотели узнать по врачебной части?

Ну вот, снова эта чертова работа. При одной мысли о сценарии в голове у Пэта словно выключался рубильник.

— Тут вот какое дело… Мы с Максом Лимом — это человек за соседним столом, сидящий лицом к нам, — мы с Максом работаем над сценарием медицинской драмы. Вы видели фильмы такого типа?

— Да, видела. — Она на секунду замялась. — Из-за таких фильмов я и пошла на курсы медсестер.

— И мы должны сделать все правдоподобно, — продолжил Пэт, — потому что сто миллионов зрителей будут смотреть эту картину. Вот, например, по ходу сюжета врачу понадобилась горячая вода, и он кричит людям: «Кипятку сюда — и побольше!» Хотелось бы знать, что происходит потом — в случаях с реальными людьми.

— Ну… я думаю, потом они кипятят воду, — сказала Хелен и, слегка смутившись, спросила: — А вы о каких людях говорите?

— Я говорю о персонажах: чья-то там дочь, сосед по дому… еще адвокат, и еще пострадавший мужчина…

Хелен молча переваривала информацию по мере ее поступления.

— …И еще один тип, которого я собираюсь вырезать, — закруглился Пэт.

Последовала пауза, в ходе которой официантка принесла им сэндвичи с тунцом.

— Когда врач отдает распоряжения, их надо выполнять, — после раздумий заключила Хелен.

— М-да… — неопределенно промычал Пэт, отвлекаясь на курьезную сцену, только что возникшую у Большого стола.

— Вы замужем? — поинтересовался он рассеянно.

— Нет.

— И я не женат.

Меж тем над Большим столом нависла фигура статиста в форме русского казака, с воинственно закрученными бутафорскими усами. Он положил руку на спинку пустого кресла между режиссером Патерсоном и продюсером Лимом.

— Здесь свободно? — спросил «казак» с ярко выраженным восточноевропейским акцентом.

Лица сидящих за Большим столом дружно повернулись в его сторону. В первый момент у всех возникло естественное предположение, что это какой-то знаменитый актер. Но это предположение тотчас отпало, — судя по всему, это был один из множества аляповато разряженных статистов, заполонивших обеденный зал.

Кто-то из боссов за столом промолвил:

— Это место занято.

Однако «казак» уже выдвинул кресло и преспокойно усаживался.

— Где-то же надо поесть, — ухмыльнувшись, пояснил он.

Ропот возмущения пронесся по ближайшим столам. Пэт Хобби наблюдал за происходящим, изумленно разинув рот. Это было неслыханное кощунство — все равно что пририсовать Дональда Дака к застолью апостолов в «Тайной вечере».

— Взгляните на это! — призвал он Хелен. — Страшно подумать, что они сейчас с ним сделают!

После первого шока за Большим столом раньше всех оправился Нед Хэрман, глава технического отдела.

— Этот стол забронирован, — сказал он.

Статист поднял взгляд от меню:

— Мне сказали где-нибудь сесть, вот я и сел.

Он взмахом позвал официантку — та стояла в растерянности, пытаясь угадать по лицам боссов, как ей следует действовать в этой ситуации.

— Статисты не едят за этим столом, — подал голос Макс Лим, все еще вежливо. — Это стол для…

— Но я хочу есть! — упрямо заявил «казак». — Я провел на ногах шесть часов подряд, пока они снимали свою дерьмовую киношку, и теперь мне нужно подкрепиться.

Тишина в зале стремительно разрасталась — фразы одна за другой обрывались и повисали в воздухе на все большем и большем удалении от центра событий.

Статист утомленно покачал головой.

— Не знаю, кто придумал сюжет, — сказал он (Макс Лим резко подался вперед в своем кресле), — но это самая пошлая дребедень из всех голливудских картин, какие я видел.

Пэт за своим столиком думал, закипая от возмущения: «Почему они ничего не предпримут? Давно пора схватить его за шкирку и вышвырнуть отсюда вон. А если у самих кишка тонка, они могут вызвать охрану».

— Кто этот человек? — наивно спросила Хелен Эрл, проследив за его взглядом. — Кто-то, кого я должна узнать?

Пэт не ответил, прислушиваясь к Максу Лиму, который теперь уже гневно повысил голос:

— А ну-ка, вставай и проваливай отсюда, приятель, да поживее!

«Казак» мгновенно посуровел.

— А кто ты такой, чтобы мне приказывать? — спросил он.

— Сейчас узнаешь… — пообещал Макс и обратился к коллегам за столом: — Где Кушман — или кто там еще отвечает за массовку?

— Только попробуй меня тронуть! — с угрозой произнес «казак» и наполовину вытянул саблю из ножен, так что эфес показался над краем стола. — Только попробуй, и я тебе уши отрублю. Я свои права знаю.

Дюжина людей за Большим столом, стоившая тысячу долларов в час, застыла в глубокой прострации. У дальней двери один из студийных полисменов почуял неладное и стал проталкиваться через толпу к центру зала. И наконец Большой Джек Уилсон, еще один режиссер, поднялся с места и начал обходить стол, приближаясь к «казаку».

Но все они опоздали, ибо терпение Пэта Хобби лопнуло раньше. В праведном гневе он вскочил на ноги, схватил с ближайшего сервировочного столика увесистый поднос, в два прыжка преодолел расстояние до статиста и с размаху опустил поднос на его голову, вложив в этот удар все силы, какие у него еще остались на пятидесятом году жизни. «Казак» в тот момент как раз поднимался, чтобы встретить грозно надвигавшегося Уилсона, и неожиданный удар пришелся ему сбоку по лицу, от виска до подбородка. Тотчас показалась кровь, струйками размывая густо наложенный грим, и статист боком рухнул на пол между креслами.

Пэт — тяжело отдуваясь, с подносом в руке — стоял над поверженным.

— Крыса поганая! — крикнул он. — Да как ты смеешь…

Подоспел полисмен, обойдя стороной Пэта Хобби; с другой стороны его обошел Уилсон, а затем к месту действия ринулась пара объятых ужасом мужчин от столика неподалеку.

— Это был розыгрыш! — крикнул один из них. — Это же Уолтер Херрик, писатель. Он автор сценария той самой картины.

— Боже правый! — ахнул кто-то.

— Он хотел подшутить над Максом Лимом. Это был просто розыгрыш, говорю вам!

— Оттащите его от стола… Вызовите врача… Эй, осторожнее!..

За дело взялась Хелен Эрл, поспешившая на помощь к раненому; Уолтера Херрика переместили на освобожденное пространство между столиками; периодически раздавались крики: «Кто это сделал? Кто его так звезданул?».

Пэт разжал пальцы, избавляясь от подноса, и тот упал на сиденье кресла — почти беззвучно, никем в суматохе не замеченный. Он остался стоять, где стоял, наблюдая за тем, как Хелен Эрл сноровисто накладывает на рану импровизированный тампон из чистых салфеток.

— Как вы могли такое допустить?! — раздался рядом чей-то негодующий голос.

Пэт поймал взгляд Макса Лима, но тот сразу же отвернулся, и Пэт почувствовал себя преданным и брошенным на произвол судьбы. В той критической ситуации (не важно, действительной или наигранной) он единственный поступил как мужчина, покуда все эти надутые индюки беспомощно терпели унижения и оскорбления. И вот теперь на него должна обрушиться тяжелая длань закона — ведь Уолтер Херрик был влиятелен и знаменит, он зарабатывал три тысячи в неделю, а бродвейские постановки его пьес имели оглушительный успех. Ну кто же мог знать, что это всего лишь розыгрыш?

Наконец прибыл и врач. Пэт видел, как он что-то сказал женщине-метрдотелю, пронзительный голос которой секунду спустя погнал официанток в направлении кухни, как гонит опавшие листья мощный порыв ветра:

— КИПЯТКУ СЮДА — И ПОБОЛЬШЕ!

Слова эти как будто явились из другой реальности и ужасающей болью пронзили истерзанную душу Пэта Хобби. И хотя он теперь своими глазами видел, что происходит потом, у этой фразы уже не было шансов украсить собою сюжет.

Соавтор гения[96].

[96].

I.

— Я пошел на риск, пригласив тебя, — сказал Джек Бернерс, — но тут наметилась одна работенка, которую ты, может быть, осилишь.

Пэт Хобби не почувствовал себя обиженным — ни как человек, ни как профессионал, — однако счел нужным выразить формальный протест:

— Я пятнадцать лет в этом бизнесе, Джек. У меня на счету больше фильмов, чем у дворняги — блох.

— Согласен, я мог бы выразиться поудачнее, — сказал Джек. — Ты действительно умел делать дела, но это было очень давно. О деньгах: мы будем платить тебе столько же, сколько ты получал на подработке в прошлом месяце, — триста пятьдесят в неделю. Теперь о литературе. Тебе знакомо такое имя: Рене Уилкокс?

Имя было Пэту незнакомо. В последний раз он открывал книгу лет десять назад.

— У нее недурное чувство стиля, — брякнул он наудачу.

— Это мужчина, английский драматург. Приехал в Лос-Анджелес для поправки здоровья. Ну так вот: у нас уже около года болтается в подвешенном состоянии фильм о русском балете — отвергли три сценария, один другого хуже. И на прошлой неделе мы подписали контракт с Рене Уилкоксом — он вроде как подходящий автор для таких вещей.

Пэт раскинул мозгами:

— Ты хочешь сказать, что он…

— Ничего я об этом не знаю и знать не хочу, — резко прервал его Бернерс. — Есть возможность заполучить на главную роль Веру Зорину,[97] но мы должны торопиться — так что будем сразу делать постановочный сценарий, минуя предварительные этапы. Уилкокс не имеет опыта в этой области, поэтому ты и нужен. Когда-то ты неплохо делал раскадровку…

— Что значит «когда-то»?

— …И, надеюсь, еще не разучился. — Джек выдал авансом ободряющую улыбку. — Подыщи себе кабинет и познакомься с Рене Уилкоксом.

Пэт направился было к двери, но Джек его вернул, чтобы вложить в руку купюру:

— Для начала купи себе новую шляпу. Помнится, ты пользовался успехом у молоденьких стенографисток. Рановато терять форму в сорок девять лет.

В холле сценарного корпуса Пэт справился по указателю и через пару минут постучал в дверь под номером 216. Ответа не последовало, после чего он вошел незваным и обнаружил в помещении худосочного блондина лет двадцати пяти, меланхолически взирающего на пейзаж за окном.

— Привет, Рене! — сказал Пэт. — Мы будем работать вместе.

Рене Уилкокс косо взглянул в его сторону и как будто не вполне осознал сам факт существования Пэта Хобби, что не помешало последнему продолжить свойским тоном:

— Как я понял, нам надо причесать и привести в божеский вид один весьма растрепанный сюжетец. Раньше случалось работать в соавторстве?

— Я впервые буду писать для кино.

Это обстоятельство повышало шансы Пэта на упоминание в титрах — в чем он сейчас крайне нуждался,[98] — но в то же время предполагало, что ему придется лично приложить кое-какие усилия. От одной лишь мысли об этом у него пересохло во рту.

— Эта работа отличается от театрального сочинительства, — изрек он с подобающей серьезностью.

— Да, я читал об этом книгу.

Пэт чуть было не рассмеялся. В 1928 году он с одним приятелем также сварганил на скорую руку псевдопособие для простофиль «Тайны сценарного искусства». Книжонка могла бы принести доход, если бы кино вдруг не заговорило.[99].

— Полагаю, это не так уж сложно, — сказал Уилкокс и снял с вешалки свою шляпу. — А сейчас мне надо бежать.

— Разве ты не хочешь обсудить сценарий? — спросил Пэт. — Как далеко ты уже продвинулся?

— Я вообще не продвинулся, — сказал Уилкокс. — Этот идиот Бернерс всучил мне какую-то макулатуру и предложил от нее отталкиваться. Но там сплошь унылая муть. — Его голубые глаза сузились. — Скажите, что такое «наезжающий план»?

— Наезжающий план? Это когда кадр снимается в движении, например со стрелы крана.

Пэт заметил на столе тетрадь в синем переплете, взял ее и прочел надпись на обложке:

Пэт бегло просмотрел начало, а потом заглянул в конец рукописи.

— Надо бы добавить сюда военную тему, — сказал он, недовольно поморщившись. — Например, балерина идет медсестрой в Красный Крест, видит все ужасы войны, а потом духовно перерождается. Улавливаешь мою мысль?

Уилкокс не ответил. Пэт обернулся и увидел закрывающуюся дверь.

И как прикажете все это понимать? Как можно работать с человеком, который убегает неизвестно куда ни с того ни с сего? Хоть бы сослался на что-нибудь уважительное — типа «Спешу на заезд в Санта-Аните»…

Дверь отворилась, и в проеме возникло смазливое личико. При виде Пэта девушка испуганно охнула и исчезла. Но вскоре объявилась вновь.

— Мистер Хобби! — воскликнула она. — Я не сразу вас узнала. А я ищу мистера Уилкокса.

Пэт напрягся в попытке вспомнить ее имя, и она пришла ему на помощь:

— Кэтрин Ходж. Я работала с вами три года назад.

То, что она с ним работала, Пэт уже понял, но он никак не мог вспомнить, насколько близкими были их отношения в ту пору. Кажется, никакого романа между ними не было — о чем стоило лишь сожалеть, глядя на нее сейчас.

— Присядьте, — сказал Пэт. — Вас назначили секретаршей к Уилкоксу?

— Да, мне так сказали. Только он до сих пор не поручил мне никакой работы.

— Похоже, у парня мозги набекрень, — мрачно сказал Пэт. — Нынче он спрашивал меня, что такое «наезжающий план». Я слышал, он чем-то болен и приехал сюда лечиться. Не удивлюсь, если он скоро начнет все крушить и расшвыривать по комнате.

— С виду он вполне здоров, — осторожно заметила Кэтрин.

— Мне так не показалось. Ладно, идем в мой кабинет. Раз такое дело, сегодня вы поработаете на меня.

В кабинете Пэт улегся на кушетку, приказав Кэтрин Ходж читать вслух сценарий «Балетных туфелек». Где-то на середине второй части он погрузился в сон, прижимая к груди свою новую шляпу.

II.

Не считая шляпы, поза, в которой он застал Рене в одиннадцать часов следующего дня, была абсолютно идентичной. И так продолжалось в течение еще трех дней — в каждый конкретный момент либо один, либо другой спал на кушетке в своем кабинете, а порой одновременно спали оба. На четвертый день у них состоялось несколько встреч, и Пэт снова выдвинул идею насчет войны и «духовного перерождения» балерин среди огня и крови.

— Можно мы не будем говорить о войне? — сказал Уилкокс. — У меня два брата служат в армии.

— Тебе повезло, что ты сейчас здесь, в Голливуде.

— Так уж получилось.

— Хорошо, а как ты предлагаешь начать картину?

— Мне не нравится нынешнее начало. Меня от него буквально тошнит.

— Значит, нужно найти что-то на замену. Вот я и предложил войну…

— Я уже опаздываю на обед, — прервал его Рене Уилкокс. — До встречи, Майк.

Чуть позже Пэт жаловался Кэтрин Ходж:

— Он может называть меня любыми именами, какие взбредут в голову, но кому-то ведь надо писать сценарий! Я бы пошел к Джеку Бернерсу и выложил ему все начистоту, но, боюсь, тогда нас обоих просто лишат работы.

Два следующих дня Пэт почти безвылазно провел в кабинете Уилкокса, побуждая его к действию, но все было напрасно. Днем позже, когда драматург вообще не появился в офисе, доведенный до отчаяния Пэт проглотил таблетку бензедрина и взял дело в свои руки. Шагая взад-вперед по кабинету с бракованным текстом в руке, он диктовал Кэтрин новый вариант, перемежая диктовку экскурсами в свое славное голливудское прошлое. Таким манером к концу дня он осилил две страницы сценария.

За этим последовала самая тяжкая трудовая неделя в жизни Пэта Хобби — у него даже не было времени приударить за Кэтрин Ходж. Понемногу, с дребезжанием и скрипом, старая колымага его воображения тронулась с места. Бензедрин и несколько чашек кофе пробуждали его по утрам, а виски помогал забыться вечером. Вновь дал о себе знать застарелый неврит, да и в целом нервная система начала трещать по швам. На этом фоне лишь ненависть к Рене Уилкоксу подпитывала его, подобно эрзац-топливу. Раз так, он в одиночку напишет этот сценарий и, вручая его Бернерсу, официально заявит, что Уилкокс не добавил сюда ни строчки.

Но это было уже чересчур — Пэт явно переоценил свои силы. Он сломался примерно на полпути и ушел в суточный запой, по возвращении из которого обнаружил у себя на столе записку от мистера Бернерса с требованием представить сценарий сегодня к четырем часам пополудни. Пэт уныло сидел в кабинете, обхватив руками больную голову, когда открылась дверь и вошел Рене Уилкокс с пачкой машинописных листов в одной руке и копией записки Бернерса — в другой.

— Все в порядке, — сказал Уилкокс. — Я закончил сценарий.

— Что?! Когда же ты работал?!

— Я привык писать по ночам.

— Что там у тебя — сценарный план?

— Нет, готовый постановочный сценарий. Поначалу мне мешали сосредоточиться кое-какие личные проблемы, но стоило взяться — и дело пошло легко. Надо только вообразить, что смотришь на все это через камеру.

Пэт поднялся на ноги, объятый гневом и ужасом:

— Но ведь мы должны были работать в соавторстве! Джек придет в ярость, когда узнает.

— Я всегда работаю в одиночку, — сказал Уилкокс спокойно. — И сегодня при встрече я объясню это Бернерсу.

Он удалился, а Пэт опустошенно рухнул обратно на стул. Если Уилкокс сделал хороший сценарий… Хотя как первый же сценарий новичка может оказаться хорошим? Вот если бы Уилкокс по ходу работы консультировался с ним, что-то приличное и впрямь могло бы получиться.

С перепугу Пэт начал соображать — и впервые за очень долгое время его голову посетила незаурядная мысль. Он позвонил в сценарный отдел и вызвал Кэтрин Ходж, а когда она пришла, объяснил ей свой план. Кэтрин колебалась.

— Я всего-то хочу его прочесть, — поспешно добавил Пэт. — Если Уилкокс у себя, вы, конечно, не сможете его взять. Но вдруг он куда-нибудь вышел?

В нервном ожидании прошло пять минут, и наконец явилась Кэтрин со сценарием.

— Его еще не размножили и не сброшюровали, — сообщила она.

Пэта она застала сидящим за пишущей машинкой и мучительно набирающим текст двумя пальцами.

— Вам помочь? — спросила она.

— Найдите мне чистый конверт, гашеную марку и клей.

Получив все это, Пэт заклеил конверт и дал Кэтрин дальнейшие инструкции:

— Послушайте у двери кабинета Уилкокса — на месте ли он. Если он там, просто подсуньте конверт под дверь. Если нет — поручите посыльному отыскать его и передать письмо как можно скорее. Пусть скажет, что оно прибыло с почтового отделения. Затем вам лучше исчезнуть со студии до конца дня, чтобы он при встрече с вами ничего не заподозрил. Все ясно?

После ее ухода Пэт пожалел, что не сделал копию письма себе на память. Он был вправе им гордиться — текст дышал неподдельной искренностью, которой слишком часто недоставало прочим его творениям:

Но у Пэта не было времени для того, чтобы вдоволь поаплодировать самому себе. Он открыл сценарий Уилкокса.

К его величайшему изумлению, чисто технически все было оформлено грамотно — наплывы, затемнения, смены плана, панорамирование, съемка с движения и прочие сугубо профессиональные тонкости были учтены и зафиксированы в тексте. Это намного упрощало задачу Пэта. Для начала он снабдил рукопись титульным листом, на котором значилось:

Чуть поразмыслив, он исправил третью строку:

Затем, работая с бешеной энергией, он внес в текст несколько дюжин мелких поправок — заменил «Проваливай» на «Пошел вон!», «У нас проблемы» на «Мы крепко влипли», «Ты пожалеешь!» на «Хуже будет!» и т. п. Далее он позвонил в сценарный отдел:

— Это Пэт Хобби. Я пишу сценарий в соавторстве с Рене Уилкоксом. Мистер Бернерс хотел, чтобы копии текста были сделаны к половине четвертого.

— Такая срочность?

— Что поделаешь…

— Хорошо, тогда раздадим его по частям нескольким девушкам.

Пэт лихорадочно продолжал правку вплоть до момента, когда прибыл посыльный за рукописью. Ему очень хотелось вставить сюда свою идею про балерин на войне, но времени на это уже не оставалось. Он велел посыльному немного подождать, открыл Последнюю страницу и карандашом приписал концовку:

КРУПНЫЙ ПЛАН: Борис и Рита.

Рита. Но сейчас это все уже ничего не значит! Я подала заявление и скоро отправлюсь на фронт санитаркой.

Борис (с чувством). Война очищает и перерождает!

Он пылко сжимает ее в объятиях. Музыка нарастает, картинка постепенно расплывается…

Предельно измотанный этим трудовым порывом, Пэт ощутил острую необходимость промочить горло. Посему он покинул территорию студии и, стараясь не привлекать к себе внимания, юркнул в дверь бара сразу через дорогу, где заказал джин с содовой.

Выпивка настроила его на позитивный лад. Собственно, он выполнил то, ради чего был нанят, — хотя его правка большей частью прошлась по диалогам, почти не затронув сюжет. Но откуда Бернерсу знать, что сцены выстроил не он? Кэтрин Ходж будет молчать, поскольку сама в этом замешана. Если подумать, виноваты они все, но больше всех, конечно же, Рене Уилкокс, который отказался играть по правилам. А вот Пэт всегда играл по правилам — если они его устраивали.

Он пропустил еще стаканчик, купил мятные лепешки, чтобы перебить запах спиртного, и походя скормил несколько десятицентовиков игровому автомату. Оказавшийся тут же букмекер Луи поинтересовался, не хочет ли он попытать счастья со ставками покрупнее.

— Не сегодня, Лу.

— Сколько они тебе платят, Пэт?

— Тысячу в неделю.

— Недурно.

— Сейчас многие ветераны возвращаются в строй, — выдал Пэт желаемое за действительное. — Как-никак, мы прошли настоящую школу немого кино, когда режиссеры снимали без подготовки и гэги придумывались прямо перед камерой. А сейчас у них пишут сценарии школьные учителя! Да что они вообще знают о кино?

— Может, все-таки поставишь доллар-другой на Квакершу?

— Нет, сегодня у меня важная встреча. Не хочу отвлекаться на скачки.

В пятнадцать минут четвертого он вернулся к себе в кабинет, где его ждали две копии сценария в ярких новеньких переплетах.

При виде своего имени на обложке Пэт преисполнился оптимизма, а чуть погодя, ожидая вызова в приемной Джека Бернерса, уже начал сожалеть о том, что не поставил себя первым из соавторов. Если за дело возьмется умелый режиссер, кассовый успех картине гарантирован, и тогда его имя в титрах обернется золотым дождем, который будет проливаться на Пэта Хобби в течение трех-четырех лет. Но уж в этот раз он не промотает денежки — будет ездить в Санта-Аниту лишь по выходным, а в любовницы возьмет скромную девчонку типа Кэтрин Ходж, не претендующую на роскошный особняк в Беверли-Хиллз…

Из мечтательного состояния Пэта вывела секретарша, пригласив его в кабинет. Входя туда, он с удовлетворением заметил на столе Бернерса копию нового сценария.

— Ты когда-нибудь обращался к психоаналитику? — неожиданно спросил Бернерс.

— Не приходилось, — сказал Пэт. — Но если надо, могу обратиться. Это связано с моим новым заданием?

— Не совсем. Просто я вижу, что ты совсем растерял былую хватку. Даже для банального воровства требуется толика ловкости. Я только что говорил по телефону с Уилкоксом…

— Уилкокс просто свихнулся, — заявил Пэт категорически. — Ничего я у него не крал. Его имя указано в сценарии, не так ли? Еще две недели назад я составил сценарный план, разложил все по полочкам. Я даже целиком написал финальную сцену — которая про войну.

— Ах да, война… — рассеянно пробормотал Бернерс, думая о чем-то другом.

— Но если тебе больше нравится концовка Уилкокса…

— Да, его концовка мне нравится больше. Никогда не видел, чтобы человек так быстро вникал в самую суть новой для него работы… — Он помолчал. — Пэт, с момента твоего появления в этой комнате ты лишь однажды сказал правду: ты действительно ничего не крал у Уилкокса.

— Само собой, не крал. Наоборот, я давал ему подсказки и наставления…

Пэт пока что не терял апломба, но нехорошие предчувствия возникли у него еще до того, как Бернерс продолжил свою мысль:

— Как я уже говорил, у нас было три неудачных сценария. Ты вносил свою правку в самый первый и самый неудачный из них, зарезанный еще год назад. Уилкокс был в своем кабинете, когда пришла секретарша с подложным письмом, и он сам переслал тебе тот барахляный текст. Что, ловко он тебя сделал?

Пэт онемел от изумления.

— Видишь ли, у него с этой девчонкой роман, начавшийся еще летом, когда она что-то для него печатала.

— У них роман? — недоверчиво переспросил Пэт. — Но он ведь…

— Попридержи язык, Пэт. На сегодня тебе и так хватает проблем.

— Это его вина! — крикнул Пэт. — Он не хотел со мной сотрудничать, а вместо этого…

— …А вместо этого написал шикарный сценарий. И он полностью окупит свою поездку обратно в Англию, если мы уговорим его немного задержаться и написать еще один.

Пэт больше не мог это выносить. Он поднялся со стула.

— Как бы то ни было, спасибо тебе, Джек, — сказал он нетвердым голосом. — Если понадоблюсь, звони моему агенту. — И, вмиг сорвавшись с места, пулей вылетел из комнаты.

Джек Бернерс соединился по интеркому с директором компании.

— Ну как, успел просмотреть эту вещь? — без предисловий спросил он.

— Просто блеск! Даже лучше, чем ты мне описывал. Уилкокс как раз сейчас у меня.

— Вы заключили новый контракт?

— К тому все идет. И насколько я понял, он хочет работать с Хобби. Да вот поговори с ним сам.

Из динамика донесся высокий голос Рене Уилкокса.

— Мне нужен в напарники Майк Хобби, — заявил он. — Очень ему благодарен. До его появления я был в ссоре с одной юной леди, но сегодня Хобби нас помирил. Кроме того, я хочу написать о нем пьесу. Так что отдайте мне Хобби — вам он все равно без надобности.

Бернерс переключился на связь с приемной.

— Немедленно найдите Пэта Хобби, — сказал он секретарше. — Скорее всего, он сидит в баре через дорогу. Мы снова берем его на работу, хотя об этом нам еще придется пожалеть.

Он отключился, но тут же снова нажал кнопку:

— Да, и прихватите шляпу. Он оставил здесь свою шляпу.

Пэт Хобби и Орсон Уэллс[102].

[102].

I.

— Кто такой этот Уэллс? — спросил Пэт у студийного букмекера Луи. — Всякий раз, как загляну в газету, натыкаюсь на этого Уэллса.[103].

— Это который с бородой, — пояснил Луи.

— Насчет бороды я в курсе — ее трудно не заметить. Но в чем его заслуги? С какой стати ему вдруг отвалили полтораста тысяч под проект?

И то верно — разве этот Уэллс оттрубил в Голливуде без малого двадцать лет, как Пэт Хобби? Разве он работал над фильмами, от одного перечня которых может закружиться голова (хотя в последние годы Пэт все чаще попадал мимо титров)?

— Этих выскочек хватает ненадолго, — утешил его Луи. — Сколько мы таких перевидали: сегодня на коне, а завтра его нет. Верно, Пэт?

Так-то оно так, да только первопроходцы, вспахавшие и засеявшие эту ниву, теперь почитали за счастье урвать халтурку на пару недель за три с половиной сотни. А ведь когда-то эти люди жили на широкую ногу — с женами-модницами, филиппинской прислугой и плавательными бассейнами.

— Может, все дело в бороде? — предположил Луи. — Что, если нам тоже отпустить бороды? Хотя… мой отец носил бороду, но это не помогло ему выбраться с Гранд-стрит.[104].

…Надежда никогда не оставляла Пэта, сколько бы злоключений ни выпало на его долю, и ценной составляющей этой надежды являлась свобода доступа. Самое главное — оказаться на виду в нужном месте и в нужный момент, когда затуманенный и утомленный мозг продюсера задастся вопросом: «Кто?» Новый день начался как обычно: по выходе из бара Пэт направил стопы к студии, ставшей для него вторым домом.

В Служебной проходной ему внезапно преградил путь незнакомый полисмен.

— Пройдите через главный вход, — сказал он.

— Я Хобби, сценарист, — пояснил Пэт.

На цербера это не произвело впечатления.

— У вас есть пропуск?

— Я сейчас отдыхаю в перерыве между картинами. Но у меня назначена встреча с Джеком Бернерсом.

— Через главный вход.

«Вшивый кистоунский коп!»[105] — злобно подумал Пэт, когда тот отвернулся. И живо представил себе, как вступает с ним в перестрелку. Бах! — и пуля копу в брюхо. Бах! Бах! Бах!

На главном входе он также увидел новое лицо.

— А где Айк? — спросил Пэт.

— Его уволили.

— Надо же… Я Пэт Хобби, сценарист. Айк всегда меня пропускал.

— Вот потому его и уволили, — невозмутимо заметил страж. — К кому вы направляетесь?

Пэт призадумался. Ему не хотелось по пустякам беспокоить продюсера.

— Позвоните в офис Джека Бернерса, — сказал он наконец. — Просто справьтесь у секретарши.

Через минуту охранник повернулся к нему от телефона.

— По какому вопросу? — уточнил он.

— Насчет фильма.

Охранник передал его слова в трубку и подождал ответа.

— Она спрашивает, о каком фильме речь?

— К черту! — сказал Пэт с отвращением. — Лучше позвоните Луи Грибелю. Из-за чего такие строгости?

— Распоряжение мистера Каспера. На днях визитер из Чикаго свалился в ветродуйную машину… Алло, мистер Грибель?

— Дайте мне трубку, — сказал Пэт.

— Ничего не могу сделать, Пэт, — сокрушенно сказал Луи. — Этим утром ко мне едва пропустили посыльного. А все потому, что какого-то чикагского засранца перемолола большая ветродуйка.

— Ну а я-то тут при чем?! — взбешенно проорал в трубку Пэт.

Шагая несколько быстрее обычного, он проследовал вдоль забора до входа на открытую съемочную площадку. Там тоже имелась охрана, но люди беспрерывно сновали туда-сюда, и Пэт пристроился к одной из групп. Только бы попасть на студию, а уж там он добудет у Джека пропуск, чтобы впредь не попадать под идиотские запреты! Все ж таки Пэт был здешним старожилом и еще помнил то время, когда на краю пустыни вырастали первые дощатые павильончики.

— Извините, мистер, вы в этой группе?

— Я очень спешу, — сказал Пэт. — Мой пропуск где-то затерялся.

— Вот как? А мне думается, вы из тех проныр, что вечно суются не в свое дело. — Полисмен поднес к носу Пэта журнал с фотографиями актеров. — Я бы вас не пропустил, даже представьтесь вы этим самым Орсоном Уэллсом.

II.

В одном из ранних чаплинских фильмов есть сценка с до отказа набитым трамваем, когда очередной пассажир, втискиваясь на заднюю площадку, тем самым выдавливает наружу кого-нибудь с передней. Эта сценка неизменно всплывала в памяти Пэта Хобби в последующие дни, стоило только подумать об Орсоне Уэллсе. Уэллс проник внутрь — Пэт вылетел вон. Никогда прежде Пэт не имел серьезных проблем с доступом на студию; и, хотя Уэллс непосредственно с ним не соприкасался, возникало впечатление, что это крупное тело, беспардонно возникнув из ниоткуда и втиснувшись в кинобизнес, напрочь выдавило за ворота именно Пэта Хобби.

— И куда теперь податься? — спрашивал себя Пэт.

Ему доводилось работать и на других студиях, но они не стали ему родными. А здесь Пэт никогда не чувствовал себя отрешенным от дел, даже будучи безработным; в голодные дни он мог подкрепиться реквизитной едой — к примеру, недавно закусил половинкой холодного лобстера, задействованного в одной из сцен «Божественной мисс Карстерс»;[106] он частенько ночевал в студийных павильонах, а эту зиму благополучно проходил в пальто с бархатным воротником, по случаю позаимствованным в костюмерной. И никакой Орсон Уэллс не имел права лишать Пэта Хобби всего этого! Орсон Уэллс был из своры зазнаистых нью-йоркских снобов — там, на востоке, ему и место.

На третий день Пэт совершенно пал духом. Тщетно он посылал записки Джеку Бернерсу и даже просил Луи походатайствовать лично, пока не узнал, что Джека сейчас нет в городе. Друзей вокруг оставалось все меньше и меньше. Унылой тенью маячил он перед въездом на студию в окружении толпы глазеющих детишек, чувствуя, что дошел до предела.

Ворота распахнулись, и наружу выкатил лимузин, на заднем сиденье которого Пэт разглядел одутловатое горбоносое лицо Гарольда Маркуса. Один из мальчишек проскочил перед самым носом машины, и та притормозила. Старик что-то сказал шоферу в переговорную трубку, после чего лимузин остановился. Старик высунул голову из окна и, прищурившись, посмотрел вперед.

— Тут что, нет постового полисмена? — спросил он у Пэта.

— Нет, мистер Маркус, — быстро ответил Пэт. — Хотя, по идее, должен быть. Я Пэт Хобби, сценарист, вы не подвезете меня в сторону центра?

Просьба была беспрецедентной — собственно, это был акт отчаяния, но Пэт как раз и находился в самом отчаянном положении.

Мистер Маркус взглянул на него повнимательнее.

— Ну да, припоминаю, — сказал он. — Залезай.

Скорее всего, этим подразумевалось, что Пэт должен занять место впереди, рядом с шофером, но он нашел компромиссный вариант, пристроившись на откидном сиденье в салоне. Мистер Маркус был одним из самых могущественных людей в мире кино. В последние годы он не утруждал себя производством фильмов и большую часть времени проводил в перемещениях на скорых поездах от океана до океана, тут и там занимаясь слиянием старых компаний и основанием новых, чем отчасти напоминал многократно разведенную, но все еще прыткую дамочку перезрелого возраста.

— Однажды кто-нибудь из этих детей попадет под колеса.

— Непременно попадет, мистер Маркус, — с готовностью согласился Пэт. — Послушайте, мистер Маркус…

— Надо поставить полисмена перед воротами.

— Именно так, мистер Маркус. Послушайте, мистер Маркус…

— Гм! — изрек мистер Маркус. — Так где тебя высадить?

Пэт понял, что надо действовать без промедления:

— Мистер Маркус, когда я работал вашим пресс-агентом…

— Помню, — сказал мистер Маркус. — Ты тогда попросил недельную прибавку в десять долларов.

— Ну и память! — восхищенно вскричал Пэт. — Вот это память! Но сейчас, мистер Маркус, мне ничего от вас не нужно.

— Это воистину чудо.

— Видите ли, потребности у меня скромные, а моих сбережений вполне достаточно, чтобы спокойно отойти от дел.

С этими словами он слегка подвинул ноги, чтобы спрятать обшарпанные ботинки под свисающим с сиденья краем пледа. Реквизитное пальто с бархатным воротником удачно маскировало все остальное.

— Вот бы и мне так, — печально вздохнул мистер Маркус. — Поселиться на ферме, завести цыплят. Хорошо бы еще небольшое поле для гольфа… И никаких биржевых сводок.

— Я представляю себя в отставке иначе, — сказал Пэт серьезно. — Кино стало частью моей жизни, и я хочу следить за тем, как оно развивается, растет…

Мистер Маркус издал стон.

— Растет-растет, покуда не лопнет, — сказал он. — Взгляни хотя бы на Фокса![107] Я плакал от этого зрелища. — Он поднес руку к глазам указующим жестом. — Проливал слезы!

Пэт закивал, изображая глубокое сочувствие.

— Лично я хочу лишь одного, — сказал он, переходя к сути дела, — иметь свободный доступ на студию. Ничего не добиваясь, никого не беспокоя — просто время от времени побыть в той атмосфере. Ну, может, иной раз помочь советом кому-нибудь из молодых.

— Так обратись к Бернерсу, — сказал Маркус.

— Он посоветовал обратиться к вам.

— Выходит, тебе все же кое-то нужно, — улыбнулся Маркус. — Ладно, я не против. Ну и где тебя высадить?

— Так вы дадите мне пропуск? — умоляюще спросил Пэт. — Всего-то пару слов на вашей визитке.

— Как-нибудь при случае, — сказал Маркус. — А сейчас у меня другие заботы, спешу на званый обед. — Он тяжело вздохнул. — Меня уговорили встретиться с этим Орсоном Уэллсом, недавно нагрянувшим в Голливуд.

У Пэта упало сердце. И здесь этот Уэллс! Зловеще и неумолимо это имя расползалось над ним, как черная грозовая туча, застилающая небосвод.

— Мистер Маркус, — произнес он дрогнувшим от неподдельного волнения голосом, — я ничуть не удивлюсь, если Орсон Уэллс обернется самой страшной угрозой для Голливуда за все эти годы. Сейчас он огреб полтораста тысяч под новый проект, а скоро его новшества приведут к тому, что вам придется перестраивать технологии и начинать все с нуля, как это было после прихода звука в двадцать восьмом.

— Боже милостивый! — в ужасе простонал Маркус.

— Что до меня, — сказал Пэт, — то я всего-навсего хочу получить пропуск — о деньгах и речи нет. И еще я хочу, чтобы все оставалось как есть сейчас.

Мистер Маркус потянулся за портмоне с визитками.

III.

Для тех, кого обычно объединяют термином «творческий персонал», студийная атмосфера далеко не всегда является безоблачно-благоприятной — слишком уж быстро самые радужные надежды сменяются у них самыми мрачными предчувствиями. Лишь те немногие, кто реально делает погоду, живут здесь более или менее спокойно, довольные своей работой и получаемым вознаграждением, тогда как все другие вечно пребывают в страхе, что однажды их вопиющая некомпетентность будет изобличена — с неизбежными последствиями.

В психологическом плане Пэт Хобби, как это ни странно, принадлежал к категории «делающих погоду», сохраняя безмятежное спокойствие даже в периоды, когда у него не было вообще никакой работы. Но к этой бочке меда с недавних пор добавилась здоровенная ложка дегтя: впервые в жизни у Пэта возникли проблемы с самоидентификацией. По непонятным ему причинам — хотя тут нетрудно проследить связь с его болтовней там и сям — многие знакомые начали именовать его Орсоном.

Потерять свое собственное «я» — это непозволительная небрежность как минимум. Но уступить свое «я» заклятому врагу или воображаемому виновнику всех твоих бед — это уже трагедия. Пэт Хобби не был Орсоном Уэллсом. Если даже и наличествовало какое-то внешнее сходство, то очень слабое, притянутое за уши, и Пэт это прекрасно понимал. Но в конечном счете он таки пал жертвой своей навязчивой идеи, превратившись в объект насмешек и розыгрышей.

— Пэт, — говорил, к примеру, парикмахер Джо, — недавно сюда заходил Орсон Уэллс и попросил подровнять бороду.

— Надеюсь, ты ее подпалил, — бурчал Пэт.

— Так и вышло. — Джо накрывал его лицо горячим полотенцем и подмигивал сидящим в очереди. — Подпалил, а остатки пришлось сбрить, и теперь его лицо такое же гладкое, как у тебя. И знаешь, вы с ним чем-то похожи.

Этим утром шуточки преследовали его повсюду, и наконец Пэт укрылся в баре Марио, через дорогу от студии. Выпивку он не заказывал, поскольку было не на что — денег осталось всего тридцать центов, — но выпивать выпивал, периодически доставая из заднего кармана полпинтовую фляжку. Надо было поднять тонус, перед тем как просить взаймы, ибо он знал по опыту, что деньги легче одалживают тому, кто не кажется сильно нуждающимся.

Намеченный объект, Джефф Болдини, пребывал в нелучшем расположении духа. Он тоже был человеком творческим, только вполне преуспевающим, и как раз накануне одна вздорная примадонна разругала в пух и прах сделанный им парик. Он во всех подробностях поведал эту историю Пэту, который выслушал ее с должным вниманием и терпением, прежде чем изложить свою просьбу.

— Не выйдет, — отрезал Джефф. — Какого черта, ты еще не вернул мне то, что занял в прошлом месяце!

— Но сейчас я получил работу, — сказал Пэт. — Приступаю с завтрашнего дня. Эти деньги мне нужны, чтобы перекантоваться до аванса.

— Если только твою работу не перехватит Орсон Уэллс, — подначил Джефф.

Пэт сдержал раздражение и даже сумел выдавить из себя подобие угодливого смешка, как и положено просителю.

— Погоди-ка, — сказал Джефф, — а ведь ты и впрямь похож на этого парня.

— Ничего подобного.

— Нет, правда. И я могу сделать из тебя его точную копию. Приклею такую же бороду, и вас будет не различить.

— Да я не соглашусь быть двойником Уэллса и за пятьдесят тысяч!

Джефф изучающе оглядел его, склонив голову набок.

— Должно получиться, — сказал он. — Ну-ка, сядь в это кресло, я примерюсь.

— Черта с два!

— Да ладно тебе, Пэт. Это же пустяк, шутки ради. Тебе все равно сейчас нечем заняться — сам же сказал, что работа начнется завтра.

— Не хочу я цеплять эту бороду.

— Потом отцепишь, какие проблемы?

— Все равно не хочу.

— Тебе это ничего не будет стоить. Даже наоборот — если согласишься, я одолжу тебе десятку.

Полчаса спустя Джефф осмотрел полученный результат.

— Идеально, — сказал он. — И не только борода — глаза и все прочее тоже.

— Вот и хорошо. А теперь убери все это, — мрачно промолвил Пэт.

— Куда спешить? Бородач из тебя вышел что надо. Это же произведение искусства. Тебя бы сейчас в кадр! Жаль, что завтра ты будешь занят, а то Сэм Джонс как раз снимает эпизод с дюжиной бородачей, но один загремел в каталажку — полиция накрыла его в компании гомиков. В таком виде ты бы легко получил эту работу.

Пэт уже несколько недель не слышал слова «работа» и сам не смог бы объяснить, каким образом просуществовал все это время. Джефф заметил пробудившийся в нем интерес.

— А знаешь что? Давай-ка я отвезу тебя к Сэму прямо сейчас, — предложил он. — Бьюсь об заклад, он не догадается, что борода фальшивая.

— Я сценарист, а не фигляр из массовки!

— Успокойся, никто ведь не узнает, что это ты. Даю еще десятку.

На выходе из гримерной Джефф задержался и быстро написал на куске картона большими жирными буквами: «Орсон Уэллс». Эту табличку он сумел незаметно для Пэта прикрепить к лобовому стеклу своей машины.

Вместо того чтобы прямиком ехать на съемочную площадку, он промчался по центральной аллее студии и под предлогом каких-то неполадок в моторе остановился рядом с административным корпусом. И сразу же вокруг начала собираться небольшая, но весьма заинтересованная толпа. Однако в планы Джеффа не входили долгие остановки — он снова сел за руль и начал огибать здание столовой.

— Куда тебя понесло? — забеспокоился Пэт.

Он еще ранее предпринял нервную попытку избавиться от бороды, но та держалась на удивление крепко.

Он сообщил об этом Джеффу.

— Так и должно быть, — сказал Джефф. — Сработано на совесть, рассчитано надолго. Тебе потом придется ее отмачивать.

Машина притормозила перед входом в столовую. С заднего сиденья Пэт увидел множество взирающих на него людей и тупо воззрился на них в ответ.

— Можно подумать, я единственный бородач на всей студии, — сказал он.

— Теперь ты можешь понять, каково Орсону Уэллсу.

— Да пропади он пропадом!

Люди снаружи, принимавшие копию за оригинал, были бы сильно озадачены, услышь они этот обмен репликами.

Джефф медленно покатил дальше по дорожке. Впереди показалась небольшая группа людей, двигавшихся прогулочным темпом. Один из них обернулся, заметил машину и привлек к ней внимание своих спутников. В следующий миг самый пожилой из них выбросил вперед руки, словно защищаясь от надвигающейся угрозы, а когда машина с ним поравнялась, плашмя рухнул на тротуар.

— Боже мой, ты это видел? — воскликнул Джефф. — Это же был мистер Маркус!

Он затормозил. Какой-то взволнованный человек подбежал к ним и сунул голову в открытое окно:

— Мистер Уэллс, у мистера Маркуса сердечный приступ! Можно воспользоваться вашей машиной, чтобы доставить его в больницу?

Несколько мгновений Пэт смотрел на него в упор, а затем распахнул противоположную дверцу и выскочил из машины. Ненавистная борода отнюдь не помешала ему сразу со старта развить феноменальную скорость. Полисмен у ворот, не распознав харизматический образ, попытался остановить беглеца, но Пэт обошел его мастерским финтом и не замедлял хода, пока не достиг дверей бара Марио.

У стойки маячили три статиста-бородача, и Пэт с чувством огромного облегчения влился в круг себе подобных. Дрожащей рукой он извлек из кармана обретенную в тяжких муках десятку и хрипло проорал:

— Угощаю! Все бородатые пьют за мой счет!

Секрет Пэта Хобби[108].

[108].

I.

Голливудские кризисы имеют свои уникальные особенности и всегда протекают в крайне острой форме. При этом едва ли стоит ожидать, что кто-нибудь из больших боссов, стеная под гнетом неразрешимых проблем, демократично изольет свои печали простым смертным, не сидящим на студийном окладе. Любую проблему, будь она связана со здоровьем или со съемочным процессом, боссы отважно встречают лицом к лицу, чтобы тотчас препоручить ее решение тем, чьи потуги стоят от одной до пяти тысяч долларов в неделю. Так делается кино.

— …Однако этот случай просто из ряда вон, — жаловался мистер Бенизон. — Ума не приложу, каким образом артиллерийский снаряд может очутиться в багаже Клодетт Кольбер, или Бетти Филд,[109] или кого там еще найдут на эту роль? А ведь нужно подать это так, чтобы публика поверила.

Он сидел в офисе Луи, студийного букмекера, а в число его слушателей, наряду с хозяином кабинета, входил достопочтенный сценарист-поденщик Пэт Хобби, сорока девяти лет от роду. Мистер Бенизон не ожидал от этой аудитории сколько-нибудь дельных советов; он просто говорил сам с собой о проблеме, которую вот уже неделю никак не удавалось решить.

— А кто делал сценарий? — спросил Луи.

— Р. Парк-Уолл, — с ненавистью произнес Бенизон. — Правда, идею я купил у другого писателя. Идея отличная, но это было только начало картины. Потом я пригласил Парк-Уолла, этого драматурга, мы с ним пару раз встретились, посовещались и придумали развитие сюжета. И вот когда до финала уже было рукой подать, его агент вламывается ко мне и заявляет, что Уолл больше не промолвит ни слова, пока я не подпишу с ним контракт аж на два месяца — по три тысячи в неделю! А он мне нужен всего-то на один-единственный день!

Упомянутая сумма вызвала блеск в глазах старины Пэта. Десятью годами ранее он блаженно почивал на окладах примерно такого же размера — а сейчас радовался изредка брошенной кости в две-три сотни. Его талант, некогда ярко вспыхнувший, давно уж выгорел дотла, и надежд на «повторное возгорание» не было.

— Самая нелепость в том, что Уолл рассказал мне концовку!

— Тогда за чем же дело стало? — спросил Пэт. — Ты не обязан ему платить ни цента.

— Я ее забыл! — простонал Бенизон. — В тот момент я говорил сразу по двум телефонам — один звонок был, помнится, от режиссера со съемочной площадки, а Уолл продолжал рассказывать свою историю. И сейчас я не могу вспомнить его слова и не могу вернуть его на работу.

Пэт Хобби, с его своеобразным пониманием справедливости, в данном случае был на стороне продюсера, а не коллеги-сценариста. Бенизон ловко перехитрил Уолла, но в самый последний момент получил жестокий удар ниже пояса. И теперь драматург, этот высокомерный сноб с восточного побережья, ухватил продюсера за глотку, намереваясь выдавить из него ни много ни мало двадцать четыре тысячи. Здесь кипела своя борьба — и дела им не было до краха европейского рынка. И дела им не было до мировой войны.

— Сейчас он в глубоком запое, — сказал Бенизон. — Я это знаю точно, поскольку нанял человека за ним приглядывать. Время уходит, так недолго и умом тронуться, имея на руках полноценный сюжет, но без развязки. А что толку в сюжете без развязки?

— Спьяну он может проболтаться, — резонно предположил Луи.

— Только не мне, — сказал Бенизон. — Я уже подумывал об этом, но он меня опознает, даже допившись до ручки.

Снова зайдя во все тот же тупик, мистер Бенизон сделал ставки в третьем и седьмом заезде и собрался восвояси, когда Пэт сказал:

— У меня есть идея.

Мистер Бенизон с недоверием заглянул в его красные, вечно воспаленные глаза.

— У меня сейчас нет времени это выслушивать, — сказал он.

— Идея не для продажи, — успокоил его Пэт. — В этом нет нужды, у меня на подходе контракт с «Парамаунтом».[110] Но вот что я хочу сказать: когда-то я работал вместе с Парк-Уоллом и по старому знакомству, возможно, мне удастся что-нибудь из него вытянуть.

Пэт и мистер Бенизон вместе вышли из офиса Луи и, беседуя на ходу, прогулялись по территории студии. Спустя час, получив авансом пятьдесят долларов, Пэт подрядился выяснить, каким образом артиллерийский снаряд очутился в багаже Клодетт Кольбер, или Бетти Филд, или кого там еще угораздит сыграть эту роль.

II.

Шлейф, оставляемый мистером Р. Парк-Уоллом в процессе его перемещений по Городу ангелов, не привлек бы внимания окружающих в разгульные двадцатые, но в самом начале тревожных сороковых он был так же неуместен, как громкий смех во время церковной службы. Посему проследить эти перемещения не составляло труда: его «настоятельно попросили» из двух отелей, что, впрочем, не создало ему особых проблем, ибо он уже достиг той стадии загула, когда мягкую постель с легкостью заменяет согнутый локоть на барной стойке. Небольшая, но бойкая свита из холуев и прилипал оказывала ему моральную поддержку в этих странствиях, к которым далеко за полночь присоединился и Пэт Хобби, настигший компанию в «Старинном баре Конка».

Внутреннее содержание бара Конка было еще внушительнее, чем его вывеска, — сразу на входе вас встречали продавщицы сигарет и швейцар-вышибала по имени Смит, однажды продержавшийся целый час против самого «Тарзана» Уайта.[111] Мистер Смит был человеком крутого нрава, что среди прочего выражалось в увесистых тычках, которыми он придавал дополнительное ускорение всем входящим и выходящим клиентам. Не обделил он этим знаком внимания и Пэта. Вновь обретя равновесие уже в зале, Пэт огляделся и обнаружил Р. Парк-Уолла за большим столом в окружении разношерстной компании. Слегка вихляющей походкой он двинулся в ту сторону, всем своим видом выражая приятное удивление.

— Привет, старина, вот так встреча! — обратился он к Уоллу. — Помнишь меня — Пэт Хобби.

Р. Парк-Уолл, пытаясь поймать его в фокус, повел головой влево-вправо, потом наклонил ее и посмотрел исподлобья, затем задрал ее вверх и глянул из-под ресниц, после чего резко подался вперед и замер, как кобра перед броском. В конечном счете фокус, видимо, настроился, ибо он воскликнул:

— Пэт Хобби! Садись к нам и наливай себе чего хочешь. Джентльмены, это Пэт Хобби — лучший горе-писака во всем Голливуде. Как делишки, Пэт?

Пэт занял место за столом под настороженными взглядами дюжины хищных глаз — что, если это старый друг, подосланный семейством, дабы вернуть загулявшего драматурга домой?

Видя такое дело, Пэт повел себя осторожно и выждал с полчаса, пока не оказался в туалетной комнате наедине с Парк-Уоллом.

— Ты в курсе, Парк, что Бенизон устроил за тобой слежку? — обронил он как бы невзначай. — Не знаю только почему. Мне шепнул об этом на студии букмекер Лу.

— Не знаешь почему? — вскричал Парк-Уолл. — Зато я прекрасно знаю. У меня есть то, что ему до зарезу нужно, — вот почему!

— Ты ему задолжал?

— Задолжал? Ему?! Как раз наоборот — этот чертов ублюдок задолжал мне! Он должен мне заплатить за три долгих муторных совещания, когда я придумал и разложил по полочкам сюжет его треклятого фильма! То, что ему нужно, находится здесь. — И он постучал себя по лбу непослушным пальцем.

Еще час прошел в бурных возлияниях и бессвязных застольных речах. Пэт терпеливо ждал, когда запой по замкнутому кругу вернется к той же теме, — и с неизбежностью она снова всплыла в мозгу Парк-Уолла.

— Что самое забавное: я ведь рассказал ему, кто и почему подсунул в багаж чертов снаряд. А этот умник не сумел запомнить мой рассказ.

Тут Пэта посетило вдохновение.

— Зато секретарша запомнила, — брякнул он.

— Секретарша? — изумился Парк-Уолл. — Что-то я не припомню там секретарши.

— Она вошла во время твоего рассказа, — сымпровизировал Пэт.

— Ну тогда он должен сполна заплатить мне за все! Он мне заплатит, или я притяну его к суду!

— Бенизон говорит, у него есть идея получше твоей.

— Черта с два она лучше! Моя идея просто гениальна! Вот послушай…

Он говорил две минуты.

— Ну, что скажешь? — Он взглянул на Пэта, предвкушая его восторженную реакцию, но вдруг заметил в глазах собеседника совсем не то, на что рассчитывал. — Ах ты, вонючка! — вскричал он, обо всем догадавшись. — Ты говорил с Бенизоном — это он тебя подослал!

Драматург нетвердо вскочил на ноги — сей же миг Пэт кроликом юркнул прочь из-за стола и припустил к выходу. У него были все шансы опередить Уолла и благополучно выбраться на улицу, если бы не вмешательство мистера Смита.

— Куда это ты почесал? — поинтересовался он, сцапав Пэта за отворот пиджака.

— Держи его! — завопил, приближаясь, Парк-Уолл и с разгону нанес удар кулаком, предназначавшийся Пэту, но угодивший аккурат по физиономии мистера Смита.

Как уже отмечалось, мистер Смит был человеком крутого нрава и недюжинной силы. Он выпустил Пэта, без лишних слов схватил Парк-Уолла одной рукой за плечо, а другой — за промежность, поднял его высоко над головой и со всего маху шмякнул об пол. Через три минуты Парк-Уолл отдал концы.

III.

Если не считать громких публичных скандалов вроде дела Арбакла,[112] киноиндустрия обычно берет под защиту своих людей — а Пэт был частью киноиндустрии, пусть даже и малоценной. И уже на следующее утро его освободили из-под ареста без всякого залога, обязав явиться по вызову лишь в качестве свидетеля. Была в этом и позитивная сторона: впервые за последняя год его имя появилось на страницах официальных кинобюллетеней — какое ни есть, а все же паблисити. Чиста была и его совесть — на очистку оной от угрызений Пэту потребовалось всего пять минут сразу после того несчастного случая. И самое главное: сейчас он был единственным живым человеком, знавшим, как и почему артиллерийский снаряд попал в багаж Клодетт Кольбер, Бетти Филд и иже с ними.

— Когда ты зайдешь ко мне для разговора? — спросил мистер Бенизон.

— После завтрашнего дознания, — сказал Пэт, радуясь возможности помучить продюсера. — Я пока что слегка не в себе, до сих пор в ушах звон стоит.

Это было еще одной привилегией сильных мира сего. Только большие боссы могли ссылаться на здоровье так, чтобы эти ссылки принимались в расчет окружающими.

— Уолл в самом деле все тебе рассказал? — не успокаивался Бенизон.

— Все как на духу, — заверил его Пэт. — И эта история стоит много больше полусотни баксов. Я собираюсь нанять нового агента, и мы обсудим все в его присутствии.

— У меня есть предложение получше, — заторопился Бенизон. — Я подкину тебе работу на четыре недели по твоей обычной цене.

— А какова моя цена? — хмуро поинтересовался Пэт. — Мне случалось работать по разным, от четырех тысяч до нуля включительно. — И добавил афоризм, равно применимый к любой сумме: — Как говаривал Шекспир: «У каждого есть своя цена».[113].

…Прихлебатели покойного мистера Р. Парк-Уолла растаяли без следа, забившись в свои крысиные норы с наспех прихваченной скудной добычей, так что перед следствием, помимо обвиняемого мистера Смита, предстала только троица свидетелей: Пэт и две испуганные продавщицы сигарет. Защита мистера Смита упирала на то, что он подвергся нападению. В ходе дознания одна из девиц это подтвердила, тогда как другая сочла поведение Смита чрезмерно жестоким. Следующим на очереди был Пэт Хобби, но еще до того, как прозвучало его имя, позади раздался негромкий, но вызывающий дрожь голос:

— Только попробуй настучать на моего мужа — язык вырву с корнем!

За его спиной, подавшись вперед, сидела женщина-динозавр ростом никак не менее шести футов при соответствующем размахе плеч.

— Пэт Хобби, пройдите сюда, пожалуйста… Итак, мистер Хобби, расскажите нам подробно о том, что произошло.

Подняв глаза, Пэт встретил тяжелый, мрачный взгляд мистера Смита, и взгляд этот, казалось, проникает вглубь его головы и через затылок добирается до самых корней языка. Неудивительно, что он заколебался с ответом.

— Точно не знаю, — промямлил Пэт, и тут его осенило: — Помню только, что все вокруг стало белым.

— Что?

— Именно так. Все вдруг побелело. Знаете, как оно бывает — у кого-то в глазах красная пелена, у кого-то черная, а у меня случилась белая.

Представители власти тихо посовещались.

— А вы можете описать, что произошло с момента вашего появления в ресторане до момента, когда все стало белым?

— Ну, в общем… — замялся Пэт. — В общем, так оно все и было. Я вошел, сел за столик, и все вокруг стало черным.

— Белым, вы хотите сказать?

— Черно-белым, — уточнил Пэт.

Позади него раздались смешки.

— Свидетель может быть свободен. Дело возвращается на доследование.

Ставки были высоки, и при таком раскладе ночной кошмар с преследующей его гороподобной амазонкой не стоило принимать слишком всерьез. Правда, наутро Пэту понадобилась хорошая порция виски, чтобы успокоить расшалившиеся нервы перед встречей в офисе мистера Бенизона. Он явился туда в сопровождении своего нового агента — одного из немногих голливудских агентов, еще ни разу не имевших дела с Пэтом и, соответственно, ни разу не посылавших его ко всем чертям.

— Кругленькая сумма в пять сотен, — предложил Бенизон. — Или четыре недели работы с другим фильмом по двести пятьдесят в неделю.

— Насколько сильно вы нуждаетесь в этой информации? — спросил агент. — По мнению моего клиента, она стоит не менее трех тысяч.

— Из моего кармана? — вскричал Бенизон. — А ведь это даже не его собственная идея! После смерти Уолла она считается всеобщим достоянием.

— Не совсем так, — сказал агент. — Я, как и вы, считаю, что идеи витают в воздухе и переходят во владение того, кто первый сумел их поймать, — как воздушный шарик.

Все трое помолчали, представляя себе этот процесс.

— Ладно, какова ваша цена? — нервно спросил Бенизон. — И где гарантии, что идея у него есть?

Агент повернулся к Пэту:

— Мы позволим ему это узнать — за тысячу долларов?

Пэт кивнул, но с задержкой и не вполне уверенно. Его, похоже, что-то беспокоило.

— Хорошо, — сказал Бенизон. — Сил больше нет терпеть эту пытку. Согласен на тысячу.

Повисла пауза.

— Выкладывай, Пэт, — сказал агент.

Со стороны Пэта не раздалось ни звука. Они ждали. А когда Пэт наконец заговорил, возникло ощущение, что голос его доносится откуда-то из дальнего далёка.

— Все стало белым, — промолвил он.

— Что?!

— Ничего не получается — все стало белым. И я вижу только это — белизну. Помню, как зашел в бар, а потом все становится белым.

Сперва они решили, что Пэт просто тянет время для большего эффекта, но вскоре агент понял, что у него действительно случился провал в памяти. Секрет Р. Парк-Уолла ушел в небытие вслед за ним.

Пэт слишком поздно сообразил, что от него ускользает тысяча долларов, и попытался исправить положение:

— Я помню! Помню! Снаряд подложил чокнутый нацистский диктатор.

— А может, девчонка сама запихнула его в чемодан? — язвительно спросил Бенизон. — Перепутала снаряд с браслетом?

…Еще долгие годы мистер Бенизон будет терзаться, вспоминая об этой неразрешенной проблеме. А в тот момент, злобно глядя на Пэта Хобби и его агента, он от души пожелал, чтобы все гнусные писаки однажды исчезли с лица земли за ненадобностью. И пусть идеи витают себе в бесплатном воздухе, как воздушные шарики, — лови не хочу.

Пэт Хобби, предполагаемый отец[114].

[114].

I.

Большинство сценаристов выглядят точь-в-точь как сценаристы, желают они того или нет. Трудно сказать, почему так выходит, — ибо они зачастую наряжаются под уолл-стритских брокеров, или техасских скотовладельцев, или английских колониальных первопроходцев, — но в любом наряде любой из них выглядит самым типичным сценаристом, достойным занять место в газетных карикатурах наряду с другими легкоузнаваемыми типажами вроде «Простаков» или «Шарлатанов».

Пэт Хобби являлся исключением. Он не был похож на сценариста. Лишь в одном-единственном уголке страны он еще мог худо-бедно сойти за представителя индустрии развлечений. Но и здесь его скорее приняли бы за незадачливого статиста или за актера эпизодических, а то и вовсе эфемерных ролей вроде «отца семейства, который вот-вот должен прийти домой». И все же Пэт Хобби был сценаристом, в этом качестве приложив руку к созданию более двух дюжин фильмов, — правда, почти все они вышли на экраны до 1929 года.

«Сценарист?» — недоверчиво спросили бы вы при виде Пэта. Однако посудите сами: у него был свой письменный стол в сценарном корпусе киностудии, у него были карандаши, бумага, секретарша, коробочка с канцелярскими скрепками и блокнот для записей. Он сидел на продавленном стуле, а его воспаленные — но сейчас не так чтобы очень сильно — глаза пробегали по страницам свежего «Репортера».[115].

— Что ж, пора за работу, — сказал он мисс Роденбуш в одиннадцать часов.

— Что ж, пора за работу, — сказал он в двенадцать.

В четверть первого он ощутил позывы голода. До той поры каждое его действие (точнее, каждый момент его бездействия) полностью соответствовало профессиональным традициям. Присутствовало и знакомое многим сценаристам легкое раздражение оттого, что никто ему не досаждает, никто его не беспокоит, никто не пытается вывести его из полудремотного состояния, в котором он обычно пребывал на протяжении всего рабочего дня.

Он уже было собрался отчитать свою секретаршу за то, что она якобы на него таращится, когда наконец-то его потревожили. В дверь постучал один из студийных администраторов, принесший Пэту записку от его босса Джека Бернерса:

— Что за чертовщина! — искренне возмутился Пэт. — Как я смогу выполнить работу в срок, если мне одновременно навязывают роль экскурсовода! Кто эти люди?

— Понятия не имею, — сказал администратор. — Один из них вроде бы индус или еще какой азиат, смахивает на статиста из «Бенгальского улана».[116] По-английски не говорит. А второй…

Пэт уже надевал пальто, собираясь выяснить все на месте.

— Я вам сегодня больше не понадоблюсь? — спросила мисс Роденбуш.

Пэт взглянул на нее с неизбывным упреком и направился к выходу.

Экскурсанты дожидались его перед сценарным корпусом. Азиат, высокий и осанистый, был в дорогом английском костюме с неанглийским дополнением в виде тюрбана. Его спутником оказался бледнокожий юнец лет пятнадцати, на котором — помимо тюрбана — были безукоризненно скроенные бриджи и куртка для верховой езды.

Оба церемонно поклонились.

— Как я понял, вы желаете осмотреть студию, — сказал Пэт. — Вы друзья Джека Бернерса?

— Скорее, знакомые, — уточнил юнец. — Разрешите представить вам моего дядю: сэр Сингрим Дак Радж.

Судя по всему, компания задумала римейк «Бенгальского улана», решил Пэт, а этот тип будет играть вождя горцев, засевших на Хайберском перевале. Глядишь, и Пэту перепадет какая работенка — скажем, за триста пятьдесят в неделю. Почему бы и нет? Уж он-то знает, как писать такие вещи:

КРАСИВЫЙ ОБЩИЙ ПЛАН. УЗКОЕ УЩЕЛЬЕ.

Показаны горцы, ведущие огонь из-за скал.

СРЕДНИЙ ПЛАН.

Сраженный пулей горец падает вниз головой с высокой скалы.

(Задействовать каскадера).

СРЕДНЕОБЩИЙ ПЛАН. ДОЛИНА.

Британские солдаты выкатывают пушки на боевые позиции.

— Вы надолго в Голливуд? — закинул он крючок, обращаясь к старшему.

— Дядя не говорит по-английски, — сказал юнец спокойно. — Мы здесь пробудем лишь пару дней. Тут вот еще в чем дело — я, понимаете ли, ваш предполагаемый сын.

II.

— …И еще очень хотелось бы повидать Бониту Грэнвилл,[117] — не умолкал юнец. — Я узнал, что сейчас она снимается на вашей студии.

Они втроем уже двигались в сторону технического отдела, а до Пэта только сейчас начал доходить смысл сказанного ранее.

— Вы мой — кто? — переспросил он.

— Ваш предполагаемый сын, — повторил юнец слегка нараспев. — Юридически я являюсь сыном раджи Дак Радж Индора, но при рождении был назван Джоном Брауном Хобби.

— Вот как? — спросил Пэт. — Ну и что это означает?

— Моя мать — Делия Браун, на которой вы женились в двадцать шестом году. А в двадцать седьмом, когда она с вами развелась, мне было несколько месяцев от роду. Потом она уехала со мной в Индию и вышла за моего нынешнего официального отца.

— Надо же… — пробормотал Пэт; они меж тем дошли до технического отдела. — Так вы хотели повидать Бониту Грэнвилл?

— Да, — сказал Джон Хобби Индор, — если получится.

Пэт просмотрел вывешенное на стене расписание съемок.

— Может, и получится, — промолвил он. — Пойдем туда и разберемся на месте.

Они направились к четвертому павильону, и только сейчас Пэт наконец взорвался:

— Да что это значит — «мой предлагаемый сын»?! Я, конечно, рад знакомству и все такое, но скажи прямо: ты и есть тот самый ребенок, которого Делия родила в двадцать шестом?

— Предположительно я ваш сын, — сказал Джон Индор. — На тот момент вы с ней состояли в законном браке.

Он повернулся к своему дяде и быстро заговорил на хиндустани. Дядя наклонил голову, внимательно слушая, затем взглянул на Пэта с холодным любопытством и молча пожал плечами. При этом Пэт почувствовал себя весьма неуютно.

Когда они проходили мимо студийной столовой, Джон пожелал завернуть туда, «чтобы купить дядюшке хот-дог». Похоже, сэр Сингрим пристрастился к этому кушанью при посещении Всемирной выставки в Нью-Йорке,[118] откуда они только что прибыли, а уже завтра отплывали в Мадрас.

— …Так или иначе, я должен увидеть Бониту Грэнвилл, — рассуждал Джон все о том же. — Совсем необязательно с ней знакомиться. Я для нее слишком молод, — по нашим меркам, она уже в немолодых летах. Но увидеть ее мне бы очень хотелось.

Как назло, этот день оказался неудачным для экскурсий. Лишь один из занятых съемкой режиссеров принадлежал к старой гвардии и мог бы дружески принять Пэта — однако на входе ему сообщили, что перед тем исполнитель главной роли запутался в репликах, впал в истерику и потребовал очистить павильон от посторонних.

В отчаянии Пэт повел гостей на открытую площадку и продемонстрировал фальшивые корпуса кораблей, декорации городских и сельских улиц, а также ворота средневекового замка, каковое зрелище вызвало некоторый интерес у юнца, но ничуть не впечатлило его дядю. Всякий раз, когда Пэт заводил их за очередной бутафорский фасад, сэр Сингрим всем видом выказывал разочарование и презрение.

— Что он сказал? — поинтересовался Пэт у своего отпрыска после того, как сэр Сингрим увидел витрину ювелирного магазина с Пятой авеню и устремился внутрь, но обнаружил там лишь строительный мусор.

— Он третий по богатству человек в Индии, — сказал Джон. — Ему противно смотреть на все это. Он сказал, что никогда больше не получит удовольствия от американских фильмов. Он сказал, что купит одну из кинокомпаний в Индии и сделает съемочные площадки такими же натуральными, как Тадж-Махал. И еще он думает, что ваши актрисы тоже фальшивые — один лишь фасад — и потому вы не хотите нам их показывать.

Начальная фраза этой речи отозвалась нежным звоном в голове Пэта. Если и было на свете что-то по-настоящему им любимое, так это деньги — солидный куш, разумеется, а не жалкие периодические подачки в две с половиной сотни, за которые боссы покупали его свободу.

— Вот что мы сделаем, — сказал он, вдруг исполнившись решимости. — Мы попробуем пробраться в четвертый павильон и взглянуть на Бониту Грэнвилл.

Четвертый павильон был заперт на все замки и засовы — этот режиссер терпеть не мог посетителей, и к тому же сейчас там велись комбинированные съемки. В широком смысле под этим подразумевались всевозможные постановочные находки, которые каждая студия старалась держать в секрете от конкурентов. В более узком смысле «комбинированная съемка» означает, что ранее отснятый движущийся фон проецируется на прозрачный экран, по другую сторону которого актеры разыгрывают сцену, снимаемую кинокамерой. При этом проектор с одной стороны экрана и камера с другой стороны синхронизируются таким образом, чтобы в результате получалось, к примеру, изображение актера, стоящего на голове среди безразличной к нему толпы на 42-й улице, — реального актера среди реальной толпы, — и неискушенный зритель мог лишь догадываться, что его вводят в заблуждение, не понимая, каким образом.

Пэт попытался объяснить эти тонкости Джону, однако тот был слишком занят, пытаясь разглядеть Бониту Грэнвилл из-за большой кучи свернутых канатов и пожарных ведер, служивших им укрытием. В павильон они проникли не через главный вход, а через знакомую Пэту боковую дверцу для техперсонала.

Утомленный долгими блужданиями по киностудии, Пэт извлек из кармана фляжку и предложил ее сэру Сингриму, который сделал отрицательный жест. Предлагать выпивку Джону он не стал.

— Не то будешь плохо расти, — пояснил он серьезно и хорошенько приложился к горлышку.

— А я и не прошу, — сказал Джон с достоинством.

Внезапно он весь напрягся, всего в каких-то двадцати футах заметив предмет своего поклонения, превосходящий величием самого Шиву, — без сомнения, то были ее спина, ее профиль, ее голос! А потом она удалилась.

Глядя на его лицо в этот момент, Пэт даже растрогался.

— Мы можем подобраться поближе, — предложил он. — Пройдем через танцзал, там сегодня не должно быть съемок — мебель накрыта чехлами.

И они пошли на цыпочках, Пэт впереди, за ним сэр Сингрим, а замыкающим Джон. Так они и продвигались с максимальной осторожностью, когда Пэт услышал неподалеку команду: «Свет!» — и замер как вкопанный. Затем в глаза им ударил ослепительно-белый свет, чей-то голос прокричал: «Тишина! Мотор!» — и Пэт стремглав помчался сквозь белое безмолвие, сопровождаемый двумя спутниками.

Безмолвие не продлилось долго.

— Стоп! — завопил голос. — Что там творится, черт побери?!

С режиссерского места происходящее в тот миг на экране выглядело как фантасмагория. Три гигантские фигуры (включая две с тюрбанами на голове), нелепо подпрыгивая в слепящем луче проектора, промчались через пейзаж новоанглийского портового городка. Таким образом, принц Джон Индор не только имел счастье лицезреть Бониту Грэнвилл — он оказался с ней в одном кинокадре. И огромная тень его ноги чудесным образом прошла сквозь белокурую головку актрисы.

III.

Довольно долго они просидели под замком, пока охрана пыталась связаться с Джеком Бернерсом, к тому времени уже покинувшим студию. Так что у них было достаточно времени для беседы. Последняя по большей части представляла собой пространный и весьма экспрессивный монолог сэра Сингрима, который Джон переводил Пэту, смягчая если не выражения, то хотя бы интонации.

— Мой дядя говорит, что его брат хотел что-нибудь для вас сделать. Его брат думал, что вы прославленный литератор, и собирался пригласить вас в свое княжество для написания его биографии.

— Да я никогда и не корчил из себя…

— Теперь мой дядя убедился, что вы просто жалкий пачкун, к тому же допустивший, чтобы в вашей стране его оскорбили своим прикосновением какие-то псы-полисмены.

— Ох уж эти «бананы»…[119] — буркнул Пэт еле внятно.

— Он говорит, что моя мать всегда желала вам добра. Но сейчас она занимает высокое, священное положение и не может снизойти до личной встречи с вами. Он говорит, что отсюда мы направимся в наши апартаменты в отеле «Амбассадор», где будем медитировать и молиться, а после уведомим вас о своем решении.

К тому времени, как их освободили и магараджи отправились к своей машине в сопровождении записного студийного «извиняльщика», Пэт уверился, что решение они уже приняли загодя. Он был донельзя зол. Еще бы: лишиться работы только потому, что помог сыну взглянуть на мисс Грэнвилл. Впрочем, Пэт не думал, что его выгонят со студии немедленно, а вот по завершении недельного контракта — это как пить дать. Но даже после всех перипетий этого дня в голове Пэта накрепко засела фраза о том, что сэр Сингрим — «третий по богатству человек в Индии». И, перекусив в баре на Ла-Сьенега, он отправился в отель «Амбассадор», чтобы узнать последствия молитв и медитаций.

В сентябре темнеет довольно рано. «Амбассадор» был для Пэта связан с чудными воспоминаниями молодости — чего стоила хотя бы «Кокосовая роща»,[120] где режиссеры по вечерам встречали миловидных девиц и к утру превращали их в кинозвезд. Сейчас у парадного входа отеля происходила какая-то суета, и Пэт задержался, чтобы понаблюдать. Крайне редко ему случалось видеть такое количество багажа — даже при переездах Глории Свенсон или Джоан Кроуфорд[121] масштабы были поменьше. Затем он увидел двух или трех слуг в тюрбанах, возящихся с багажом, и все понял. Магараджи от него сбегали.

Когда сэр Сингрим Дак Радж и его племянник, одновременно — будто по команде — натягивая перчатки, вышли на улицу, Пэт шагнул из сумрака им навстречу.

— Драпаете, да? — спросил он. — Как вернетесь к себе, скажите им всем, что один американец мог бы…

— Я оставил вам записку, — прервал его принц Джон. — Я считаю, что сегодня днем вы держались достойно, однако ситуация сложилась на редкость неприятная.

— Да уж, на редкость, — согласился Пэт.

— И мы назначили вам обеспечение, — продолжил Джон. — Помолившись и помедитировав, мы решили, что вы до конца своих дней будете получать пятьдесят соверенов в месяц — это порядка двухсот пятидесяти долларов.

— На каких условиях? — с подозрением спросил Пэт.

— Выплаты прекратятся только в случае…

Джон закончил фразу шепотом на ухо Пэту, и лицо последнего осветилось облегчением. Условие не имело ничего общего с алкоголем и блондинками, — по сути, оно не имело ничего общего с самим Пэтом Хобби.

Джон забрался в лимузин.

— Прощай, предполагаемый отец, — сказал он почти ласково, прежде чем захлопнулась дверца.

— Прощай, сынок, — промолвил Пэт ему вслед и провожал взглядом машину, пока та не скрылась вдали, а затем отвернулся, чувствуя себя, как… как Стелла Даллас.[122] В глазах его стояли слезы.

Он был предполагаемым отцом — что бы это ни значило. Чуть поразмыслив, он решил: так оно все же лучше, чем не быть отцом вообще.

IV.

На следующий день он пробудился очень поздно с радостно-похмельным ощущением, причину которого смог вспомнить не сразу, пока в голове его вновь не прозвучал голос юного Джона, повторяющий шепотом: «Пятьдесят соверенов в месяц при одном условии — выплаты прекратятся в случае войны, когда все доходы нашего княжества перейдут под контроль Британской империи».

Спустя мгновение Пэт с тревожным криком устремился к двери. У порога не было ни «Лос-Анджелес таймс», ни «Экзаминера» — только бульварный ежедневник «Тодди». Пэт лихорадочно перелистал желтые страницы. И в самом конце, после рекламок и частных объявлений, после бесконечных таблиц с результатами бесконечных скачек, его взгляд наткнулся на коротенькое сообщение:

В гостях у звезд[123].

[123].

Под большим полосатым зонтом на пешеходной дорожке бульвара, объятый волнами голливудской жары, сидел человек. Звали его Гас Венске (никакого родства со спортсменом);[124] одет он был в пурпурные брюки, светло-вишневые туфли и небесно-голубую рубаху из модного магазинчика на Вайн-стрит, по виду практически неотличимую от пижамы. Гас Венске не был чудаком или клоуном, и наряд его вполне соответствовал характеру его профессиональной деятельности, о каковой свидетельствовал плакат, помещенный рядом с зонтом:

Клиенты не спешили появляться, и от нечего делать Гас окликнул не слишком презентабельного мужчину, который стоял неподалеку перед пыхтящей и дымящейся машиной, озадаченно наблюдая за ее попытками остыть.

— Эй, приятель! — позвал его Гас. — Не хочешь повидать дома звезд?

Мужчина оторвал налитый кровью взгляд от своего авто и перевел его на Гаса.

— Навидался уже, — сказал он презрительно. — Сам в кино работаю.

— Актер?

— Сценарист.

Пэт Хобби теперь стоял спиной к своей машине, со свистом выпускавшей пар из радиатора, подобно небольшому паровозу. Насчет домов звезд он сказал правду — только сейчас это уже было в прошлом. Некогда его имя то и дело мелькало на экране в те несколько секунд, что отводятся в титрах для указания сценариста, но последние пять лет услуги Пэта пользовались все меньшим спросом.

Настало время обеда, и Гас закрыл свою лавочку на перерыв, запихнув буклеты и карты в портфель и удалившись с ним под мышкой. Солнце пекло немилосердно, и Пэт Хобби нашел укрытие под зонтом, развлекаясь просмотром оброненного мистером Венске буклетика. Всей наличности у Пэта было ровно четырнадцать центов, иначе он позвонил бы в гараж и вызвал механиков, а так оставалось только ждать.

Через несколько минут к обочине подрулил лимузин с миссурийскими номерами, в котором позади шофера сидели миниатюрный седоусый джентльмен и крупная дама с собачкой. Они обменялись парой фраз, после чего дама высунулась из окна и неуверенно обратилась к Пэту:

— А кого из кинозвезд мы сможем посетить?

Пэт замешкался с ответом, не сразу уяснив, о чем идет речь.

— То есть мы могли бы войти к Роберту Тейлору, или Кларку Гейблу, или Ширли Темпл?[125].

— Почему бы нет, если вас туда пустят, — сказал Пэт.

— Я вот о чем, — продолжила дама, если нам удастся попасть в самые лучшие дома, к первоклассным звездам, мы готовы заплатить больше вашей обычной цены.

Для Пэта Хобби забрезжил луч света. Перед ним были простаки с кучей денег. Рыбка сама просилась на крючок, а в Голливуде такие шансы упускать не принято. Лови свой шанс, и будешь ты в шикарных ресторанах кутить ночь напролет с шампанским и девочками — или хотя бы купишь новую шину к своему дряхлому авто.

Он поднялся со скамеечки и подошел к лимузину.

— Что ж, я могу вам это устроить, — сказал он, тотчас испытав серьезные сомнения на сей счет. — Вы готовы заплатить вперед?

Эти двое переглянулись.

— Думаю, мы можем дать вам авансом пять долларов, — сказала дама, — и еще пять получите, если мы попадем в дом Кларка Гейбла или кого-нибудь такого же известного.

В славные старые времена для Пэта Хобби это было бы раз плюнуть. Он тогда выпускал по двенадцать-пятнадцать фильмов в год и запросто общался со многими звездами, от которых в ответ на подобную просьбу наверняка услышал бы: «Да ради бога, Пэт, если тебе это нужно». Но сейчас он мог припомнить лишь немногих, кто его хотя бы узнавал и разговаривал с ним на съемочных площадках: Мелвина Дугласа, Роберта Янга, Рональда Колмана, Фэрбенкса-младшего. А те, с кем он когда-то водил дружбу, в большинстве своем уже ушли на покой — а то и на тот свет.

Он имел очень слабое представление о том, где проживают новые звезды, но, по счастью, еще ранее заметил в буклете Венске несколько дюжин имен с адресами и карандашными пометками после каждого.

— Конечно, нельзя гарантировать, что кто-нибудь из них окажется дома, — сказал он. — В это время они могут быть на съемках.

— Мы это понимаем. — Дама взглянула на автомобиль Пэта. — Полагаю, лучше воспользоваться нашей машиной.

— Согласен.

Пэт уселся на переднее сиденье рядом с шофером, быстро рассчитывая свои дальнейшие действия. Из актеров дружелюбнее всех с ним здоровался Рональд Колман, и, хотя до сих пор их общение ограничивалось лишь взаимными приветствиями, Пэт мог пойти дальше под предлогом изложения Колману интересного сюжета.

Еще лучше, если Колмана не окажется дома и Пэт сможет продемонстрировать клиентам интерьер его жилища. Эту процедуру можно будет повторить в домах Роберта Янга, Дага Фэрбенкса-младшего и Мелвина Дугласа. К тому времени дама уже позабудет о Гейбле, и все благополучно закончится.

Он нашел в буклете адрес Колмана и назвал его водителю.

— Одна наша знакомая сфотографировалась с Джорджем Брентом, — сказала дама, когда машина тронулась. — Я про миссис Хорас Дж. Айвз.

— Она наша соседка, — пояснил мужчина. — Живет в доме триста семьдесят два по Роуз-драйв в Канзас-Сити. А мы живем в триста двадцать седьмом.

— И она сфотографировалась вместе с Джорджем Брентом. Интересно, пришлось ли ей за это заплатить? Если так, она зашла слишком далеко, и мы не должны следовать ее примеру. Что подумают люди в нашем городе?

— Конечно, мы не должны заходить слишком далеко, — согласился ее супруг.

— И с кого мы начнем? — спросила дама, устраиваясь поудобнее.

— Так или иначе, мне надо нанести пару-другую визитов, — сказал Пэт. — Сначала заедем к Рональду Колману.

— Ах, это один из моих любимых актеров! Вы хорошо с ним знакомы?

— Еще бы, — сказал Пэт. — Видите ли, я на этой работе лишь временно — подменяю знакомого. А вообще-то, я писатель-сценарист.

И, будучи уверен, что широкой публике известны имена от силы двух-трех сценаристов, он преспокойно назвался автором нескольких популярных картин.

— Это очень интересно, — сказал супруг. — Мне довелось однажды повидать писателя — не то Эптона Синклера, не то Синклера Льюиса.[126] Оказался неплохим парнем, даром что социалист.

— А почему вы сейчас не работаете над фильмами? — спросила дама.

— Дело в том, что мы сейчас бастуем, — нашелся Пэт. — Так решила Гильдия сценарных драматургов.[127].

— О-о… — только и вымолвили клиенты, с опаской взирая на «сталинского эмиссара», оккупировавшего переднее сиденье их лимузина.

— И по какому поводу вы бастуете? — спросил мужчина тревожно.

Политическое образование Пэта находилось на рудиментарном уровне, так что ему пришлось поднапрячься.

— Это… за лучшие условия жизни, — сообщил он наконец. — Бесплатные карандаши и бумага. Ну и все такое прочее — об этом написано в законе Вагнера…[128] И еще за признание Финляндии,[129] — добавил он после паузы.

— Я и не знал, что у сценаристов есть свой профсоюз, — сказал мужчина. — Но если вы сейчас бастуете, кто же пишет сценарии к новым фильмам?

— Сами продюсеры, — сказал Пэт со злостью. — Вот почему все эти фильмы — дрянь несусветная.

— Такое положение вещей трудно назвать нормальным.

Впереди показался дом Рональда Колмана, и Пэт нервно сглотнул, заметив перед крыльцом новенький сверкающий родстер.

— Лучше мне сначала зайти одному, — сказал он. — Я к тому, что не хотелось бы всем вместе нарваться на какую-нибудь семейную сцену.

— А у них случаются семейные скандалы? — чрезвычайно оживилась дама.

— Ну, вы же знаете, как это бывает с людьми, — умудренно заметил Пэт. — Поэтому желательно сперва разведать обстановку.

Лимузин остановился. Пэт набрал в легкие воздуха и выбрался наружу. В тот же момент открылась дверь дома и Рональд Колман быстрым шагом направился по дорожке в его сторону. Сердце Пэта замерло, когда актер взглянул прямо на него.

— Привет, Пэт, — сказал он, даже не подумав, что тот может направляться именно к нему, после чего вскочил в родстер, и рев его мотора заглушил ответное приветствие Пэта Хобби.

— Он назвал вас просто «Пэт», — сказала дама, заметно впечатленная.

— Похоже, он сильно спешил, — сказал Пэт. — Но быть может, нам удастся осмотреть его дом.

Идя по дорожке, он про себя репетировал обращение к домочадцам: мол, он друг мистера Колмана, который позволил ему взглянуть на это жилище…

Однако дом оказался заперт, и никакие домочадцы не ответили на звонок. Что ж, оставалось попытать счастья с Мелвином Дугласом, который, если подумать, обращался к Пэту даже сердечнее, чем Колман. Как бы то ни было, вера клиентов в своего провожатого теперь существенно окрепла. «Привет, Пэт» из уст звезды стало для них убедительным подтверждением его — а теперь и их самих — причастности к магическому кругу избранных.

— Давайте теперь навестим Кларка Гейбла, — предложила дама. — Хочу сказать пару ласковых Кэрол Ломбард[130] насчет ее прически.

Пэт содрогнулся при одной мысли о таком «оскорблении величества». Он лишь однажды перемолвился словечком с Кларком Гейблом на каком-то большом приеме и очень сильно сомневался, что мистер Гейбл его запомнил.

— Полагаю, сначала стоит заглянуть к Мелвину Дугласу, а потом к Бобу Янгу или Дагу-младшему. Они нам как раз по пути. А Гейбл и Ломбард живут далеко отсюда, в долине Сан-Хоакин.

— Жаль, — разочарованно молвила дама. — Мне бы хотелось осмотреть их спальню. Что ж, тогда поедем к Ширли Темпл. — Она взглянула на свою собачонку. — Уверена, Буджи одобрит этот выбор.

— Знаете, они там не очень рады гостям — боятся похитителей, — сказал Пэт.

Глубоко оскорбленный, мужчина выхватил из кармана визитную карточку и вручил ее Пэту.

— Разве похоже, что я собираюсь похитить Ширли Темпл?

— Просто они помешаны на безопасности, — сконфуженно пояснил Пэт. — Но после Мелвина…

— Нет, мы сейчас же едем к Ширли Темпл! — заявила дама. — Именно туда! Разве я сразу не предупредила вас, чего хочу?

Пэт колебался.

— Хорошо, но сперва остановимся у какого-нибудь магазина, я оттуда позвоню и договорюсь о встрече.

В магазине он разменял пятидолларовую банкноту, купив полпинты джина, и в закутке за стеллажами подкрепился парой больших глотков, чтобы лучше обмозговать ситуацию. Конечно, он мог прямо сейчас удрать от мистера и миссис Робинсон, — в конце концов, за эту пятерку он показал им Рональда Колмана, да еще и в озвученной версии. С другой стороны, был шанс тихо-мирно разминуться с мисс Темпл, а пять лишних баксов очень бы пригодились Пэту завтра на скачках. Джин придал ему храбрости и, вернувшись к лимузину, он назвал шоферу адрес.

Однако на подъезде к особняку Темплов он упал духом при виде высоченной решетки и автоматических ворот. А вдруг у этих экскурсоводов должна быть лицензия для допуска?

— Это не здесь, — торопливо сказал он водителю. — Я спутал адрес. Наверно, это один из соседних домов.

Они двинулись дальше, пока Пэт не остановил выбор на большом особняке с просторной лужайкой. Выйдя из машины, он отправился на разведку. С Ширли Темпл ему явно не повезло и сейчас нужно было выкручиваться — например, вернуться с сообщением, что у юной актрисы свинка. Для убедительности можно будет показать клиентам с лужайки окно, за которым якобы лежит сраженная недугом Ширли.

На звонок никто в доме не среагировал, но он заметил, что дверь прикрыта неплотно. Осторожно ее отворив, он очутился в роскошной гостиной и прислушался. Ни единого звука — ни шагов наверху, ни голосов на кухне. Пэт еще раз отхлебнул из бутылки, после чего быстрым шагом вернулся к лимузину.

— Ширли сейчас на студии, — сообщил он, — но, если вести себя тихо, можно будет осмотреть их гостиную.

Робинсоны с энтузиазмом покинули машину и последовали за ним, прихватив крошку Буджи. Гостиная вполне могла принадлежать семейству Темпл в том смысле, что она походила на многие другие гостиные голливудской знати. Пэт заметил в углу детскую куклу и не преминул указать на эту находку; миссис Робинсон тут же ее схватила и, благоговейно оглядев со всех сторон, поднесла к мордочке Буджи, которая равнодушно фыркнула.

— Могу я поговорить с ее мамой? — спросила она.

— Нет, она уехала по делам — дома никого нет.

Последнее замечание Пэт сделал не подумав.

— Ах, никого? Ну тогда крошке Буджи будет интересно взглянуть на ее спальню.

Пэт и опомниться не успел, как дама взбежала по лестнице. Мистер Робинсон последовал за супругой, а Пэт остался в холле, готовый задать стрекача при звуке подъезжающей машины либо при подозрительном шуме наверху.

Он прикончил бутылку джина и культурно от нее избавился, засунув под диванную подушку, подождал еще немного и, поскольку обследование спальни непозволительно затягивалось, отправился за своими клиентами. На лестнице до него донесся голос миссис Робинсон:

— Странно, что здесь только одна детская спальня. Насколько помню, у Ширли были братья.

Винтовая лестница располагалась напротив фасадного окна, и Пэт со ступенек увидел, как на подъездную дорожку свернула большая машина. Вышедший из нее человек также являлся голливудской знаменитостью, и, хотя он не принадлежал к когорте звезд, за которыми гонялась миссис Робинсон, по могуществу и престижу с ним мало кто мог потягаться в мире кино. Это был сам мистер Маркус, у которого Пэт Хобби двадцать лет назад служил пресс-агентом.

Тут Пэт совсем потерял голову от испуга. Ему мгновенно представилось, как он пытается объяснить свое вторжение в дом всесильного магната. На снисхождение рассчитывать не приходилось. Его урывочные работы на студии за двести пятьдесят в неделю канут в прошлое, а и без того плачевная карьера обретет новый, еще более мрачный финал. И он бежал прочь — импульсивно и стремительно — вниз по лестнице, через кухню и задние ворота, бросив Робинсонов на произвол судьбы.

Он все же успел им слегка посочувствовать, быстро удаляясь от места происшествия по параллельному бульвару. Мистер Робинсон наверняка вытащит свою визитку от пищевой компании; мистер Маркус наверняка воспримет это скептически; потом прибудет полицейский наряд, Робинсонов обыщут и допросят.

Возможно, этим все и закончится — если только Робинсоны, пылая жаждой мести, не постараются навести полицию на след Пэта.

При этой мысли он как ошпаренный рванул по улице, стряхивая со лба капли соленого джина. Он вспомнил о своей машине, оставленной перед зонтом Гаса Венске — там, где его впервые увидели Робинсоны. А на бегу он вспомнил еще одну зацепку, могущую стать для него роковой. Оставалось лишь уповать на то, что Рональд Колман не знает фамилию Пэта.

Пэт Хобби входит в роль[131].

[131].

I.

Чтобы занять деньги изящно и легко, нужно правильно выбрать время и место. Процесс этот существенно осложняется, если заемщик еле вяжет лыко, покрыт гнойными прыщами или имеет здоровый фингал под глазом. Список таких «осложняющих обстоятельств» можно продолжать до бесконечности, а можно свести их к одному общему правилу: чем сильнее нужны деньги, тем сложнее их занять.

Данный случай Пэта Хобби был из наисложнейших — он пытался занять у актера на съемочной площадке во время работы над картиной.

Задача почти невыполнимая, однако Пэт за нее взялся, ибо он должен был спасти свою машину. С сугубо коммерческой точки зрения эта развалюха не стоила того, чтобы ее спасать, но для работы в Голливуде, при частых и дальних перемещениях, автомобиль попросту незаменим.

— Видишь ли, ссудный банк… — начал объяснять Пэт, но Джип Маккарти его прервал:

— Не стой над душой, мне сейчас играть в этом дубле. Или ты хочешь, чтобы я его сорвал?

— Я хочу только двадцать баксов, — сказал Пэт. — Не могу же я работать, сидя безвылазно в своей спальне.

— Зато сэкономишь на бензине, а работы у тебя все равно нет.

Это была жестокая правда. Но в любом случае, была у Пэта работа или нет, он предпочитал проводить время на студии или вблизи нее. Достигнув безрадостного и опасного сорокадевятилетнего возраста, он не имел иных занятий и перспектив.

— На той неделе мне дадут сценарий на правку, — солгал он.

— Черта лысого тебе дадут! — отрезал Джип. — Лучше исчезни с площадки, пока тебя не засек Хиллиард.

Пэт с тревогой оглянулся на группу людей у кинокамеры, а затем выложил последний козырь.

— Вспомни… — сказал он, — вспомни, как я помог тебе деньгами в день, когда у тебя родился сын.

— Нашел о чем вспоминать! — разъярился Джип. — Это было шестнадцать лет назад. И где этот паршивец сейчас? Сидит в тюряге за то, что сбил старуху, гоняя по улицам на чужой машине.

— Но деньги-то я тогда дал. Две сотни баксов.

— Да это мелочь по сравнению с тем, чего мне это стоило потом. Сам подумай: будь я в состоянии давать взаймы, стал бы я в мои-то годы цепляться за подработки в эпизодах? Стал бы я работать вообще?

Откуда-то из темноты донесся крик помрежа:

— Приготовились!

Пэт заторопился:

— Ну дай хоть пятерку.

— Нет!

— Ладно-ладно. — Красные глазки Пэта угрожающе сузились. — Тогда я буду стоять здесь у тебя над душой, и ты наверняка сорвешь дубль.

— Только не это! — испугался Джип. — Так и быть, дам пятерку. Она у меня в пиджаке, сейчас принесу.

Он умчался в актерскую уборную, а Пэт облегченно вздохнул. Может, удастся перехватить еще десятку у букмекера Луи…

И вновь крик помрежа:

— Тишина!.. Все по местам!.. Свет!

Свет софитов ударил прямо в Пэта. Ослепленный, он шарахнулся в одну сторону, потом в другую, теряя ориентацию. В этой сцене, изображавшей бандитский притон, участвовали еще шесть человек, и кто-нибудь из них непременно оказывался на пути бегства Пэта.

— Внимание!.. Мотор!.. Начали!

В панике Пэт попятился к оконной кулисе, где он не должен был попасть в кадр. Там он и стоял, съежившись, трясясь мелкой дрожью, пока актеры разыгрывали свою сцену. И откуда ему было знать, что съемка велась с операторской тележки, которая медленно двигалась по рельсам в его сторону.

— Теперь там, у окна! Эй, Джип! Руки вверх!

Как под гипнозом, Пэт послушно поднял руки и только потом осознал, что большой черный глаз камеры нацелен прямо на него. Через мгновение игравшая главную роль англичанка пробежала мимо Пэта и с ходу сиганула в бутафорское окно. Протянулась еще одна бесконечно долгая секунда, прежде чем Пэт услышал: «Стоп! Снято!».

Без дальнейших промедлений он пустился наутек — через хлипкую фанерную дверь выскочил из декораций, едва вписался в поворот коридора, споткнулся о кабель, но мигом вскочил и помчался к выходу. Сзади слышался чей-то быстрый топот, и Пэт поднажал, но уже в самых дверях получил толчок в спину и обернулся, готовый защищаться.

Это была все та же английская актриса.

— Дорогу! — крикнула она. — Я свое отработала. Теперь домой, в Англию!

И, уже нырнув в поджидавший лимузин, громко сообщила всем и никому:

— У меня через час самолет до Нью-Йорка.

«А мне-то что за дело?» — сердито подумал Пэт, вновь прибавляя шагу.

Он и не подозревал, что спешный отъезд англичанки радикально отразится на его судьбе.

II.

Обещанную пятерку он так и не обрел, полагая не без оснований, что черпать из данного источника ему уже не доведется никогда. Стало быть, срочно требовалось найти другие источники, дабы отвести беду от его злосчастного двухдверного друга. С тяжелым сердцем Пэт покинул студию, по пути домой лишь ненадолго остановившись, чтобы залить в машину бензин, а в себя — добрую порцию джина. Кто знает, может, они в последний раз заправлялись этак на пару…

Наутро все выглядело в еще более мрачных тонах. В кои-то веки он не испытывал ни малейшего желания посетить родную студию. Опасность грозила не только со стороны Джипа Маккарти — теперь в число его врагов попала могущественная компания, делавшая тот самый фильм, а с ней и вся индустрия в целом. Своим неожиданным появлением в кадре он сорвал съемочный процесс, а это считалось одним из тягчайших преступлений, по сравнению с которым дорогостоящие ляпы продюсеров или сценаристов выглядели безобидными шалостями.

Однако срок очередной выплаты за машину истекал послезавтра, а едва ли не последняя — да и то слабая — надежда раздобыть деньги была связана с Луи, студийным букмекером.

Взбодрив себя тошнотворными остатками вчерашнего пойла, в десять утра он отправился на студию, подняв воротник пальто и надвинув шляпу низко на лоб. В надежде добраться до офиса Луи незамеченным, он выбрал потайной маршрут, пролегавший через гримерную секцию и задворки столовой.

Парочка студийных полисменов сцапала Пэта в тот момент, когда он сворачивал за угол парикмахерской.

— У меня есть пропуск! — запротестовал он. — Он действителен еще неделю — выписан Джеком Бернерсом.

— Как раз мистер Бернерс и послал нас за вами.

Итак, худшие опасения Пэта сбылись — теперь ему запретят появляться на студии.

— Мы можем сгноить тебя судебным порядком! — проорал Джек Бернерс, когда Пэта доставили в его кабинет. — Но, увы, этим делу не поможешь.

— Велика беда — один сорванный дубль, — вставил словечко Пэт. — Используйте предыдущий.

— Не получится — на том дубле заело камеру. А Лили Киттс этим утром уже вылетела из Нью-Йорка в Англию. Она считала, что ее работа завершена.

— Тогда просто удалите эту сцену, — предложил Пэт и вдруг загорелся энтузиазмом. — Дайте мне сценарий, и я все исправлю.

— Ты уже внес одно «исправление», хватит! Если бы имелась хоть какая-то возможность обойти эту сцену, я нашел бы работника получше.

На этой фразе Бернерс умолк, задумчиво разглядывая Пэта. По громкой связи голос секретарши доложил о прибытии мистера Хиллиарда.

— Пусть войдет, — сказал Бернерс.

Джордж Хиллиард был мужчиной внушительных габаритов, а взгляд, который он с порога бросил на Пэта, никто не рискнул бы назвать дружелюбным. Но было в этом взгляде что-то еще, помимо гнева и раздражения; и в следующие пару минут Пэт нервно поеживался, пока боссы озирали его с каким-то отчужденным интересом, — примерно так смотрят на своих пленников каннибалы, выбирая очередную кандидатуру на вертел.

— Ну, всего вам доброго, — кое-как выдавил из себя Пэт, готовясь ретироваться.

— Твое мнение, Джордж? — спросил Бернерс.

— М-м-да… — протянул Хиллиард. — Без пары передних зубов он смотрелся бы лучше.

Пэт вскочил со стула и устремился к двери, но Хиллиард его перехватил и развернул лицом к себе.

— Ну-ка, скажи что-нибудь, — потребовал он.

— Вы можете меня избить, — сказал Пэт. — Вы можете выбить мне зубы, но я подам на вас в суд, так и знайте!

Последовала пауза.

— Твое мнение? — снова спросил Бернерс.

— Нет, говорить он не может, — сказал Хиллиард.

— То есть как это? Очень даже могу! — возмутился Пэт.

— Не беда, продублируем три-четыре реплики, — продолжил Хиллиард, — никто и не заметит. Половина парней, играющих ублюдков, не могут говорить. В целом по фигуре он сгодится, а лицо крупным планом брать не будем.

Бернерс кивнул:

— Такие вот дела, Пэт, — отныне ты актер. Войдешь в роль вместо Маккарти. Сцен там не много, но они важны для сюжета. Подпиши все бумаги в гильдии[132] и в отделе кадров и после обеда приступай к работе.

— Еще чего не хватало! — вскричал Пэт. — Я вам не какой-нибудь фигляр… — Тут он вспомнил, что Хиллиард когда-то начинал простым актером, и резко сбавил тон. — Я сценарист.

— Ты будешь играть подлого ублюдка по кличке Крыса, — сообщил Бернерс, пропустив мимо ушей его протест.

Далее он объяснил, почему Пэту придется продолжить съемки после его вчерашней «импровизации». Все сцены с участием мисс Киттс были сняты в первую очередь, потому что у нее был подписан еще один контракт в Англии и сроки поджимали. По логике сюжета требовалось показать, как бандиты доставили героиню в свой притон и что они делали после бегства мисс Киттс через окно. Посему, неизгладимо запечатлев себя в кадре с мисс Киттс, Пэт теперь должен был появиться и в полудюжине других сцен, съемки которых были назначены на ближайшие дни.

— А как с оплатой? — осведомился Пэт.

— Мы платили Маккарти пятьдесят в день… секундочку, Пэт… но тебе я думаю назначить цену, по которой ты в последний раз работал над сценарием: двести пятьдесят в неделю.

— Но при этом еще страдает моя репутация!

— Лучше бы тебе не заикаться о репутации, — сказал Бернерс. — Если такие писатели, как Бенчли, Дон Стюарт, Льюис, Уайлдер и Вулкотт,[133] не гнушаются актерства, тебе оно не повредит и подавно.

Пэт глубоко вздохнул:

— Может, заплатите сейчас хоть полтинник? Он мне честно причитается за вчераш…

— Если бы ты получил то, что тебе честно причитается за вчерашнее, ты сейчас лежал бы в больнице с тяжкими увечьями. И не вздумай уйти в загул! Вот тебе десятка, и это все, что ты получишь до конца недели.

— А что же будет с моей машиной?

— Да провались она в тартарары!

III.

Крыса был самым отпетым головорезом в банде, которая устраивала всякие диверсии по указке некоего иностранного правительства, условно именуемого «нацистами». Его реплики в фильме были образцом выразительной лаконичности — Пэт и сам неоднократно сочинял такие: «Не гасите его, пока шеф не подвалит», «Пора делать ноги, братва», «Чувак, ты выйдешь отсюда только ногами вперед» и т. п. Пэту нравилась новая работа — большей частью состоявшая из бездельного ожидания, как это водится в кинопроизводстве, — и он уже подумывал о том, чтобы продолжить свою карьеру в том же духе. Жаль, что его участие в съемках было таким скоротечным.

Свою последнюю сцену он должен был сыграть на открытой площадке. Крысе предстояло погибнуть от преждевременного взрыва бомбы, которую он сам же пытался подложить. Пэт уже видел съемки подобных сцен и знал, что для него это не представляет ни малейшей опасности. Однако он слегка встревожился, когда к нему подошли реквизиторы и принялись замерять окружность его груди и талии.

— Хотите сделать мой манекен? — спросил Пэт.

— Не совсем, — ответил реквизитор. — Эта штуковина была подогнана под размеры Маккарти, и теперь надо проверить, сгодится ли она тебе.

— Ну и как, сгодится?

— В самый раз.

— А что за штуковина?

— Да так, для защиты.

Пэту стало не по себе.

— Защиты от чего? От взрыва?

— Да нет, взрыв-то будет фиктивный — используем съемку с наложением. А это для другого.

— Для какого еще другого? — не унимался Пэт. — Если мне нужна защита, я имею право знать от чего.

Меж тем у декораций, изображавших портовый пакгауз, выстраивалась целая батарея камер. Вдруг от возившейся там группы отделился Джордж Хиллиард, быстро подошел к Пэту и, приобняв за плечи, увлек его к гримерной палатке. Очутившись внутри, Хиллиард первым делом вручил Пэту фляжку.

— Хлебни-ка, старина, — сказал он.

Пэт отхлебнул за милую душу.

— Для этой сцены, Пэт, мы сделали специальный костюм, — сказал Хиллиард. — Я объясню, в чем суть, пока его на тебя надевают.

С Пэта сняли пиджак и жилет, приспустили брюки, и вскоре он уже был облачен в стальной панцирь, наподобие гипса сковавший тело от подмышек до паха.

— Это самая лучшая, самая крепкая сталь, Пэт, — заверил Хиллиард. — И на изгиб, и на разрыв ей равных нет. Сделано в Питтсбурге.

Внезапно Пэт начал вырываться из рук помощников, пытавшихся застегнуть его брюки поверх панциря и вновь облачить его в жилет и пиджак.

— Зачем это нужно? — кричал он, размахивая руками. — Скажите мне, зачем? В меня будут стрелять, да?

— Никакой стрельбы.

— Тогда что же? Я вам не каскадер какой-нибудь…

— Ты подписал контракт, как и Маккарти. И по контракту ты обязан выполнять все требования режиссера в пределах разумного. Это заверено нашими юристами.

— Что это будет?! — У Пэта вмиг пересохло во рту.

— Это будет машина.

— Вы хотите сбить меня машиной?

— Погоди, дай рассказать по порядку. Никто тебя сбивать не собирается. Машина проедет по тебе, и всего-то. Эта конструкция очень прочная, и ты…

— Ни за что! — завопил Пэт. — Ни за какие коврижки!

Он попытался сорвать с себя стальной корсет, но Джордж Хиллиард крепко ухватил его за руки:

— Пэт, ты уже чуть не погубил эту картину один раз и не пытайся сделать это снова. Будь же человеком.

— Именно им я и хочу остаться, а не кровавой лепешкой, какую вы сделали из бедняги-статиста в прошлом месяце!

Тут он осекся. За спиной Хиллиарда маячило знакомое лицо — зловещее и ненавистное лицо сборщика долгов из Североголливудской ссудно-кредитной компании. А на парковке неподалеку стоял его автомобиль, верный друг и преданный слуга, с 1934 года разделявший с ним все передряги и заменявший ему дом, когда не имелось иной крыши над головой.

— Одно из двух, — отчеканил Джордж Хиллиард. — Или ты выполняешь условия контракта, или мы вышвыриваем тебя отсюда окончательно и бесповоротно.

Сборщик долгов сделал еще один шаг в его сторону. Пэт повернулся к Хиллиарду.

— Мне бы занять… — начал он неуверенно, но затем голос его окреп. — То есть я хочу сегодня же получить авансом двадцать пять долларов.

— По рукам, — быстро согласился Хиллиард.

Пэт перевел взгляд на сборщика и, свирепея, произнес:

— Вы слышали? Вы сегодня получите деньги, но, если эта штуковина не выдержит, моя гибель будет на вашей совести!

Следующие несколько минут запомнились Пэту как сквозь сон. Последние инструкции Хиллиард давал уже по выходе из палатки. Пэт заляжет в неглубоком кювете, как бы собираясь поджечь бикфордов шнур, — и тут главный герой медленно проедет колесом машины по его туловищу. До Пэта смысл сказанного доходил едва-едва. Слишком уж отчетливо представлял он свои «послесъемочные останки», похожие на расколотое о стену яйцо.

Покорно взяв горящий факел, он лег в указанное место. Издалека донеслась команда: «Тишина!» — потом что-то гаркнул Хиллиард, и взревел заводящийся двигатель.

— Мотор! — крикнул помреж.

Звук двигателя стал приближаться, усиливаясь с каждой секундой. Что случилось потом, Пэт не запомнил.

IV.

Когда он очнулся, вокруг было темно и тихо. Какое-то время он не мог понять, где находится. Потом увидел звезды и сообразил, что лежит под открытым калифорнийским небом. Потом ощутил чьи-то крепкие объятия и подумал, что он здесь не один. Потом до него дошло, что эти объятия — стальные, ибо он по-прежнему скован металлическим корсетом. И только после этого он вспомнил все — вплоть до момента, когда к нему приблизилась машина.

Судя по ощущениям, он остался цел и невредим. Тогда почему он все еще здесь? И почему один-одинешенек?

Пэт попытался встать, но не смог и, перепугавшись, начал звать на помощь. Так он с небольшими перерывами кричал минут пять, пока вдалеке не послышался чей-то голос, и вскоре помощь явилась в лице полисмена.

— Что, дружок, упился в лежку?

— Куда там! — простонал Пэт. — Я был на съемках этим вечером. Похоже, надо мной свински подшутили, оставив валяться в канаве.

— Они могли просто забыть о тебе в суматохе.

— Забыть обо мне?! Да я был в самом центре этой суматохи! Если не веришь, потрогай, что за гадость на меня нацепили.

Полисмен помог ему встать на ноги.

— Они все здорово струхнули, — пояснил он. — Не каждый день кинозвезда ломает ногу во время съемок.

— Как это так? Да что случилось?

— Говорят, он переезжал на машине какое-то препятствие, машина опрокинулась, и он сломал ногу. Теперь съемки надолго прервутся, и все они в истерике.

— И они бросили меня тут запакованным в эту… эту чертову скороварку! Как я избавлюсь от нее посреди ночи? И как я поведу свою машину?

При всей обуревавшей его ярости, Пэт испытал и своего рода злорадную гордость. На этих съемках он таки задал им перцу! После стольких лет пренебрежения он заставил этих шишек с собой считаться. Шутки в сторону: мало кому удается два раза подряд сорвать производство фильма.

Премьера Пэта Хобби[134].

[134].

I.

— Никакой работы для тебя нет, — сказал Джек Бернерс. — У нас и так сценаристов больше, чем нужно.

— Я пришел не просить работу, — с достоинством ответил Пэт Хобби. — Я хочу получить билеты на сегодняшнюю премьеру — мне они положены как соавтору.

— Ах да, как раз об этом я хотел с тобой поговорить. — Бернерс посуровел. — Возможно, нам придется убрать твое имя из титров.

— Что?! — возопил Пэт. — Да оно уже опубликовано! Я сам прочел в «Репортере»: «Сценарий Уорда Уэйнрайта и Пэта Хобби».

— Но из прокатной версии мы тебя, скорее всего, выбросим. Уэйнрайт вернулся с восточного побережья и сразу поднял бучу. Он говорит, что твое участие ограничилось заменами «нет» на «нет, сэр», «красный» на «темно-красный» и так далее.

— Я двадцать лет в этом бизнесе, — сказал Пэт. — И я знаю свои права. Этот тип всего лишь снес яйцо, а меня наняли, чтобы вырастить из него индейку.

— Ничего подобного, — возразил Бернерс. — После отъезда Уэйнрайта в Нью-Йорк я нанял тебя всего лишь для проработки одного второстепенного персонажа. И если бы я тогда же не уехал на рыбалку, черта с два ты смог бы пролезть в соавторы!.. — Тут Бернерс встретил взгляд тоскливых, с красными прожилками глаз Пэта и поневоле смягчился. — Хотя лично я был бы только рад после всех этих лет снова увидеть твое имя в титрах.

— Я свяжусь с Гильдией сценаристов и буду отстаивать свои права.

— У тебя нет ни единого шанса, Пэт. Но по крайней мере сегодня твое имя промелькнет на экране и напомнит всем, что ты еще жив. Я достану для тебя пару билетов, однако на премьере держись подальше от Уэйнрайта. Ни к чему нарываться на стрессы, когда тебе уже за пятьдесят.

— Мне сорок с хвостиком, — сказал Пэт, которому было сорок девять.

Загудел зуммер интеркома. Бернерс нажал кнопку.

— Пришел мистер Уэйнрайт, — сообщила секретарша.

— Попросите его подождать. — Он повернулся к Пэту. — Это Уэйнрайт. Тебе лучше выйти через боковую дверь.

— А как же билеты?

— Загляни ближе к вечеру.

Для какого-нибудь юного неокрепшего дарования это явилось бы сокрушительным ударом, но Пэт Хобби был человеком крепкой закалки. И закалила его таким образом злая судьба, наносившая ему всякого рода удары практически непрерывно на протяжении десяти лет. Используя весь свой немалый опыт, цепляясь за каждую травинку, что смогла пробиться сквозь мостовую на пространстве между Вашингтонским бульваром и Вентурой, между Санта-Моникой и Вайн-стрит, он как мог замедлял свое сползание в пропасть. Иногда ему под руку попадался кустик попрочнее — в виде халтуры на несколько недель, — и сползание приостанавливалось, чтобы затем продолжиться с неумолимостью, способной повергнуть в безысходное отчаяние любого менее жизнестойкого человека.

Вот и сейчас, благополучно выбравшись из кабинета Бернерса через боковую дверь, Пэт смотрел в ближайшую перспективу, предпочитая не оглядываться назад. И в этой перспективе ему виделось славное возлияние в компании букмекера Луи, а потом несколько визитов к старым студийным приятелям. Временами — но год от года все реже — такие визиты вдруг оборачивались какой-нибудь непыльной работенкой. Однако в этот раз, успешно пройдя стадию возлияния, он сбился с намеченного маршрута при виде заблудившейся девушки.

В том, что она заблудилась, сомнений не было. Очаровательно разинув ротик, она стояла и глазела на автобусы со статистами, проезжавшие в направлении столовой. А потом начала беспомощно озираться по сторонам — настолько беспомощно, что угодила бы под один из автобусов, не подоспей вовремя Пэт, оттянувший ее в сторону.

— Ой, спасибо, — сказала она. — Большое спасибо. Я пришла сюда с экскурсионной группой, но полисмен у дверей заставил меня сдать фотоаппарат на хранение. Потом я побежала догонять своих к пятому павильону, как говорил экскурсовод, но там все оказалось закрыто.

Она принадлежала к типу смазливых блондиночек. С циничной точки зрения Пэта, все смазливые блондиночки были на одно лицо, как стандартная партия кукол. Правда, в отличие от кукол имена у них были разные.

— Что ж, попробую вам помочь, — сказал Пэт.

— Вы очень добры. Я Элеонора Картер из Бойсе, штат Айдахо.

Пэт сообщил ей свое имя и то, что он является сценаристом. Сперва она как будто разочаровалась, но потом просияла:

— Сценарист?.. Ах да, конечно же! Я так и думала, что у них тут должны быть сценаристы, хотя до сих пор ни об одном не слыхала.

— Сценаристы зарабатывают по три тысячи в неделю, — внушительно произнес Пэт. — Сценаристы — это очень важные люди, важнее их нет никого во всем Голливуде.

— Да что вы?! Вот уж никогда бы не подумала.

— Бернард Шоу пытался работать сценаристом, — сказал он, — как и Эйнштейн, да только кишка у них оказалась тонка.

Они подошли к расписанию съемок — в тот день они велись на трех площадках, и один из трех режиссеров был старым знакомым Пэта.

— А что вы написали? — спросила Элеонора.

Тут на горизонте замаячил популярный актер, и она уставилась на него во все глаза, забыв о существовании Пэта. Актер растаял вдали, а Пэт не спешил называть свои картины, ей наверняка неизвестные.

— Это все больше немые фильмы, — промолвил он уклончиво.

— Понятно… А из ваших последних?

— Ну, я работал над одним фильмом в «Юниверсал»,[135] но не знаю, как его назвали в окончательной версии…

Видя, что его речь не производит впечатления, Пэт быстренько прикинул, какие фильмы могут быть известны в городе Бойсе, штат Айдахо.

— Еще я написал «Отважных капитанов», — заявил он, пойдя напролом, — и «Летчика-испытателя», и «Грозовой перевал», и… и «Ужасную правду», и «Мистер Смит едет в Вашингтон».[136].

— Ух ты! — вскричала она. — Мне нравятся все эти фильмы! Мой парень без ума от «Летчика-испытателя», а вот я больше всего люблю «Мрачную победу».

— Этот фильм я считаю своей неудачей, — скромно заметил Пэт. — Получилось слишком уж заумно. — И дабы хоть чем-то сбалансировать это нагромождение лжи, добавил толику истинной правды: — Я работаю здесь уже двадцать лет.

Они подошли к павильону. Пэт попросил сообщить режиссеру о своем визите, и вскоре их пустили внутрь, где Рональд Колман как раз репетировал сцену.

— Это тоже вы написали? — шепотом спросила Элеонора.

— Меня уговаривали взяться за эту картину, однако я тогда был слишком занят, — сказал Пэт.

Он снова чувствовал себя молодым, влиятельным и энергичным, занятым тут и там сразу во множестве проектов. А затем он кое-что вспомнил:

— Кстати, как раз сегодня премьера одного из моих фильмов.

— Вашего фильма?

Он кивнул:

— Я собирался пойти туда с Клодетт Кольбер, но она вчера простудилась. Не составите мне компанию?

II.

Он было занервничал, когда она упомянула о семье, но успокоился, выяснив, что речь идет всего лишь о тете, живущей в этих краях. Эх, до чего же будет здорово, как в былые годы, пройтись под ручку со смазливой блондиночкой ко входу в кинозал мимо толпящейся на тротуарах публики! Его «фордик» 1933 года выпуска, мягко говоря, не впечатлял, но Пэт мог сказать, что взял эту машину напрокат, пока чинят его лимузин, разбитый нерадивым слугой-японцем. А что дальше? Пэт пока не знал, но уж один-то шикарный вечер он себе устроить мог.

Он угостил ее обедом в студийной столовой и разгорячился до того, что начал подумывать о чьей-нибудь уютной квартире, которую можно позаимствовать на несколько часов. Для таких случаев имелся старый проверенный ход: обещание кинопробы. Однако сейчас все мысли Элеоноры были заняты прической и приготовлениями к премьере, так что он неохотно проводил ее до выхода со студии. После этого он снова заглянул к Луи, освежился парой стаканчиков и направился в офис Джека Бернерса за билетами.

Они ждали его в конверте на столе секретарши.

— С этими билетами настоящая проблема, мистер Хобби, — сообщила она.

— Проблема? С какой стати? Когда это было, чтобы автор не мог попасть на собственную премьеру?

— Не в том дело, мистер Хобби. Просто об этой картине так много говорят, что все места были разобраны заранее.

— Ну да, и при этом обо мне никто даже не вспомнил, — угрюмо констатировал Пэт.

— Сожалею, — сказала секретарша. — По правде говоря, это билеты мистера Уэйнрайта. Он был чем-то сильно расстроен, бросил конверт на мой стол и сказал, что ноги его не будет на премьере. Ох, наверное, я зря вам это говорю…

— Выходит, это его места?

— Именно так, мистер Хобби.

Пэт даже причмокнул от удовольствия. Это уже попахивало триумфом. Уэйнрайт явно вышел из себя, а в мире кино подобные выходки недопустимы — если только они не являются нарочитой игрой на публику. Такая потеря самоконтроля ослабляла позиции Уэйнрайта и давала шанс Пэту Хобби. Может, и впрямь обратиться в Гильдию сценаристов и представить этот случай на их суд? Правда, сам Пэт в гильдии не состоял и не был уверен в том, что его туда примут.

Впрочем, все это было из области теории. А на практике ему предстояло в пять часов встретиться с Элеонорой и вывезти ее «куда-нибудь на коктейль». Он купил рубашку за два доллара, надев ее тут же в магазине, и тирольскую шляпу — эти приобретения ополовинили финансы Пэта, которые он со времен «банковских каникул 1933 года»[137] благоразумно доверял лишь собственным карманам.

Непритязательный тетушкин коттедж в Западном Голливуде без признаков сопротивления отпустил Элеонору навстречу удовольствиям. Ранее Пэт отсоветовал ей надевать вечернее платье, но и в более скромном наряде она смотрелась элегантной и цветущей — как и все прочие смазливые блондиночки из его прошлого. И точно так же вся светилась от предвкушения и благодарности. Оставалось только раздобыть апартаменты на эту ночь.

— Хочешь пройти кинопробу? — спросил Пэт, входя с ней в «Коричневый котелок».[138].

— Какая же девушка этого не хочет?

— Некоторые не соглашаются даже за миллион долларов. (На любовном фронте у Пэта случались и поражения.) — Некоторые предпочитают стучать на пишущей машинке или быть на посылках. Ты не поверишь, но это так.

— А я бы все отдала ради пробы, — сказала Элеонора.

Глядя на нее два часа спустя, Пэт уже вполне серьезно спрашивал себя: а почему бы и нет? Можно будет поговорить насчет пробы с Гарри Гуддорфом или Джеком Бернерсом, да только вряд ли они захотят его слушать. Но что-нибудь для нее он сделает обязательно, решил Пэт. Хотя бы попытается заинтересовать кого-либо из агентов — если, конечно, предстоящая ночь оправдает его ожидания.

— Какие у тебя планы на завтра? — спросил он.

— Никаких, — ответила она без раздумий. — Мне кажется, надо поспешить с едой, а то опоздаем на премьеру.

— Да, конечно…

Он нанес еще один удар по своим финансам, заплатив за шесть порций виски — человек имеет право угостить себя перед своей собственной премьерой, — и повел ее в ресторан. Ели оба не много. Элеонора была слишком взволнована, а Пэт уже получил свои калории в жидком виде.

Давненько он не видел картины со своим именем в титрах! «Пэт Хобби». Как человек из народа, он всегда предпочитал зваться коротко и четко: «Пэт Хобби». Приятно будет снова увидеть эти два слова на экране, и, хотя нельзя было рассчитывать на то, что его старые друзья встанут со своих мест и грянут: «С днем рожденья тебя!» — после просмотра в фойе наверняка будут и поздравительные хлопки по спине, и просто заинтересованные взгляды из толпы. И это будет чудесно!

— Мне страшно, — прошептала Элеонора, когда они проходили меж двух плотных рядов зевак перед кинотеатром.

— Они все смотрят на тебя, — заверил ее Пэт. — Смотрят и пытаются вспомнить, в каких фильмах ты играла.

Какой-то киноман подскочил к Элеоноре, протягивая ручку и блокнот для автографов, но Пэт решительно увлек свою спутницу к дверям — с той стороны уже неслись выкрики, по смыслу аналогичные объявлению в транспорте: «Посадка закончена!».

— Пожалуйста, ваши билеты, сэр.

Пэт вынул билеты из конверта и предъявил их для проверки, а после обернулся к Элеоноре со словами:

— Не волнуйся, наши места зарезервированы, и никто их не займет, насколько бы мы ни опоздали.

Она придвинулась ближе к Пэту и ухватила его под локоть — как потом выяснилось, этот момент был наивысшей точкой ее дебюта в мире кино. Не успели они пройти и трех шагов внутрь кинотеатра, как тяжелая рука опустилась на плечо Пэта.

— Эй, приятель, у тебя билеты на другое шоу!

Они и понять ничего не успели, как вновь очутились снаружи, под прицелом подозрительных глаз.

— Я Пэт Хобби, автор этого фильма.

На мгновение весы качнулись в его пользу, но уже в следующий миг чуткий страж уловил запах спиртного, исходящий от Пэта:

— Э, да ты крепко перебрал, приятель. И билеты у тебя не того сорта.

Элеонора занервничала не на шутку, однако Пэт был спокоен и тверд:

— Зайдите внутрь и спросите у Джека Бернерса, он вам скажет, кто я такой.

— А теперь слушай сюда, — молвил верзила-привратник, потихоньку надвигаясь и оттесняя Пэта от входа. — Это билеты в дрянной балаган со стриптизом на другом конце города, так что вали прямиком туда и прихвати свою подружку. Счастливо повеселиться, ребята.

— Вы не понимаете. Я автор сценария.

— Ага, размечтался.

— Загляните в программку, там указано мое имя. Я Пэт Хобби.

— И документ есть? Покажи-ка свою водительскую лицензию.

Вручив ему лицензию, Пэт прошептал Элеоноре:

— Все будет в порядке.

— Тут нет ни слова о Пэте Хобби, — объявил привратник. — Написано: «Автомобиль принадлежит Североголливудской ссудно-кредитной компании». Это твое имя?

Впервые в своей жизни Пэт Хобби потерял дар речи. Он взглянул на Элеонору и понял, что с ее стороны поддержки ожидать не стоит, — как всегда, Пэт был один-одинешенек.

III.

Толпа уже начала рассеиваться, задаваясь типично американским вопросом: «И на кой мы сюда приперлись вообще?», — но одна группа задержалась, почуяв нечто интригующее в позах и лицах парочки у входа. В их понимании Пэт и Элеонора были такими же безбилетными аутсайдерами, как и они сами, однако их удивила беспримерная наглость, с какой эти двое попытались прорваться внутрь. Послышались язвительные выкрики в их адрес. Элеонора начала бочком отдаляться от этой постыдной сцены, когда какое-то движение возникло уже с другой стороны двери. Из кинотеатра широкими шагами вышел рослый, одетый с иголочки джентльмен и остановился, озираясь, пока не заметил Пэта Хобби.

— А, вот ты где! — рявкнул он.

Пэт узнал Уорда Уэйнрайта.

— Заходи и полюбуйся на это убожество! — проревел Уэйнрайт. — Вот корешки моих билетов, можешь взять! Это не режиссер, а чучело безмозглое! Заходи и полюбуйся! — Он повернулся к привратнику. — Все верно, это его картина. Это его уровень. Имени моего не будет ни под одним кадром этой убогой стряпни!

Содрогнувшись и отчаянно всплеснув руками, Уэйнрайт прорвался сквозь толпу зевак и был таков.

Элеонора была в ужасе. Но то же самое чувство, что ранее побудило ее сказать: «Я бы все отдала ради пробы», теперь удерживало ее на месте — хотя она явственно ощущала, как незримые руки тянут ее прочь отсюда, в родной Бойсе, штат Айдахо. И она совсем уж было намерилась бежать — быстро, изо всех сил. Хамоватый привратник и рослый незнакомец укрепили ее во мнении относительно Пэта: он был «не бог весть кто». Никогда она не позволит этим красным слезящимся глазкам приблизиться к своему лицу — разве только при формальном поцелуе на прощание. Она берегла себя для кого-то особенного — и этим «кем-то» был уж никак не Пэт Хобби. В то же время нацеленные на нее взоры публики воспринимались как неожиданный подарок судьбы — никогда прежде она не привлекала к себе такого внимания. Она несколько раз украдкой взглянула на окружающих, и понемногу страх и нерешительность сменились ощущением собственной значимости.

Она чувствовала себя как настоящая звезда.

В свою очередь, Пэт снова обрел уверенность. Теперь это была его премьера; все доставалось ему одному, и, когда фильм выйдет в прокат, только его имя будет значиться в титрах. Должно же там быть какое-то имя, в конце концов? А поскольку Уэйнрайт самоустранился, вот оно, пожалуйста:

Он крепко взял Элеонору за локоть и с торжествующим видом повел ее внутрь.

— Выше нос, крошка! Здесь это дело обычное — так и живем.

Попытка не пытка[139].

[139].

I.

Жилище Пэта Хобби располагалось над гастрономическим магазинчиком на Уилширском бульваре. А в жилище располагался сам Пэт в окружении своих книг — ежегодника «Мир кино» за 1928 год и «Справочника по конным бегам» за 1939 год, своих картин — фотокарточек Мейбл Норманд и Барбары Ламарр[140] с их автографами (реликвии покойных звезд в ломбарде не ценились), и своих собственных ног в облезлых кожаных туфлях, покоившихся на подлокотнике старого, перекошенного дивана.

У Пэта не осталось никаких средств к существованию — звучало это пугающе, но он уже много лет продолжал существовать в таком режиме. Он был ветераном киноиндустрии и успел пожить в свое удовольствие, но в последние десять лет работа ускользала от него легче, чем выскальзывает бокал из нетвердой похмельной руки.

— Подумать только, — частенько сетовал он, — всего-навсего заштатный сценарист — и это в сорок девять лет!

Сейчас его взор блуждал по страницам «Лос-Анджелес таймс» и «Экзаминера» в поисках какой-нибудь идеи. Он отнюдь не собирался превращать ее в сюжет фильма; идея была нужна лишь для того, чтобы попасть на территорию киностудии, а это с каждым днем становилось все труднее, если тебе было нечего предложить. Но хотя упомянутые газеты, вкупе с журналом «Лайф», регулярно подвергались критике именно за «чрезмерное оригинальничанье», ничего оригинального Пэт из них так и не выудил. Писали о войнах, о пожаре в каньоне Топанга, о работе киностудий, о коррупции среди местных властей, о наконец разыгравшихся после серии поражений «Троянцах»;[141] однако Пэт не обнаружил здесь ничего даже близко сравнимого по увлекательности с таблицами ставок тотализатора.

«Поехать бы сейчас на ипподром, — подумал он мечтательно. — Глядишь, и родился бы свеженький сюжет про скачки».

Мысли потекли по приятному руслу, но их течение прервал домовладелец (он же хозяин гастрономического заведения внизу).

— Я говорил, что больше ничего не буду тебе передавать, — с порога заявил он, — и я не буду этого делать, хоть ты тресни. Но сейчас позвонил сам мистер Карл Левинь. Он хочет, чтобы ты немедля прибыл на студию.

Перспектива получения работы благотворно сказалась на состоянии Пэта, обезболив агонизирующие останки его собственного достоинства и вдобавок привив ему изрядную дозу спокойной, неколебимой уверенности. К нему вернулись былой апломб и победительная напористость. То, как он по-свойски подмигнул полисмену при входе на студию, непринужденно поболтал в коридоре с букмекером Луи и вальяжно предстал перед секретаршей мистера Левиня, убедительно свидетельствовало о наличии у него множества первостатейных дел одновременно в разных частях света. Здороваясь с Карлом Левинем игривым «Привет, капитан!», он тем самым как бы ставил себя в положение вернувшегося после недолгой отлучки доверенного лейтенанта, без которого капитан как без рук.

— Пэт, твоя жена в больнице, — сказал Левинь. — Вероятно, об этом напишут в вечерних газетах.

Пэт вздрогнул всем телом.

— Моя жена? — переспросил он. — Которая из них?

— Эстелла. Она вскрыла себе вены.

— Эстелла! — воскликнул Пэт. — То есть — Эстелла?! Погоди-ка, да ведь наш брак продлился всего три недели!

— Эта женщина была лучшим из всего, что ты имел в своей жизни, — сурово изрек Левинь.

— Я даже вестей от нее не получал ни разу за десять лет.

— Теперь ты получил весточку. В поисках тебя врачи обзвонили все студии.

— Но я тут совершенно ни при чем!

— Знаю — она всего неделю как приехала. Ей пришлось туго там, где она жила до сих пор, — в Новом Орлеане, кажется. Умер муж, и ребенок тоже, вышли все деньги…

Поняв, что его ни в чем не обвиняют, Пэт задышал свободнее.

— Ее спасли, жить будет, — утешил его Левинь, неверно истолковав причину такого волнения. — Когда-то она была самой талантливой среди всех сценаристов нашей студии. Мы хотим как-то о ней позаботиться. И мы решили, что сделать это можно вот каким способом: дать тебе работу. Ну не то чтобы настоящую работу — я в курсе, что ты сейчас ее не потянешь. — Он взглянул прямо в красные, воспаленные глаза Пэта. — Это будет, скорее, синекура.

Пэт забеспокоился. Слово было ему незнакомо, но само сочетание «синевы» и «кур» вызывало нехорошие ассоциации.

— В течение трех недель ты будешь получать по две с половиной сотни, — продолжил Левинь, — при этом полторы из них будут уходить в больницу на оплату лечения твоей жены.

— Но мы же давным-давно развелись, — возразил Пэт, — и по взаимному согласию. Я и после того был женат, так что…

— Не хочешь — неволить не стану, но по-другому никак. Мы можем выделить тебе кабинет, а если за это время подвернется какая-нибудь работенка тебе по плечу, ты ее получишь.

— Я никогда не работал всего за сотню в неделю.

— А мы и не просим тебя работать. Можешь вообще не приходить на студию.

Пэт поспешил сменить пластинку.

— Нет, почему же, я не прочь поработать, — сказал он. — Дайте мне только хорошую идею, и я еще покажу, на что способен.

Левинь написал что-то на бумажной полоске и протянул ему:

— Вот и ладно. Я распоряжусь, чтобы тебе нашли кабинет.

Выйдя в коридор, Пэт взглянул на бумагу.

— Миссис Джон Девлин, — прочел он вслух. — Больница Добрых самаритян.

Эти слова вызвали у него сильнейшее раздражение.

— Добрые самаритяне! — воскликнул он. — Добрые вымогатели, чтоб их! Полтораста баксов в неделю!

II.

Пэт много раз получал работу «из милости», но впервые он этого стыдился. Он не имел ничего против того, чтобы не отрабатывать свое жалованье, но не получать его — это было уже слишком. И он стал задаваться вопросом: а что, если и другие явно бездельничающие люди на студии получают назначенные им оклады лишь частично? К примеру, на студии он часто видел юных красоток, расхаживающих туда-сюда с видом неприступным, как у настоящих звезд. Одно время Пэт полагал, что они получили роли и теперь ждут начала съемок, пока не узнал от посыльного по имени Эрик, что это «импортные штучки из Вены и Будапешта», еще ни разу не проходившие кастинг. Может, и они отдают половину своих окладов на содержание бывших мужей, с которыми прожили всего три недели?

Самой привлекательной из этих «штучек» была, на его взгляд, Лизетта Стархейм, миниатюрная блондинка с фиалковыми глазами, уже как будто успевшая растерять иллюзии и не особо это скрывавшая. Почти каждый день Пэт замечал ее в столовой, где она одиноко сидела за чашкой чая, и однажды свел знакомство, просто подойдя и присев за тот же столик.

— Привет, Лизетта, — сказал он. — Я Пэт Хобби, сценарист.

— О, как поживаете?

И она одарила его столь ослепительной улыбкой, что Пэт на мгновение даже поверил, будто ей и впрямь известно его имя.

— Когда состоятся пробы?

— Не знаю. — У нее был едва заметный, очень милый акцент.

— Главное, не спеши соглашаться на все, что предложат. Ты слишком хороша для ролей заднего плана. — Ее красота пробудила в Пэте давно заржавевшее красноречие. — Стоит подмахнуть долгосрочный контракт, и они продержат тебя в дублершах до беззубой старости только потому, что ты похожа на какую-нибудь раскрученную звезду.

— О нет! — простонала она с ужасом.

— О да! — авторитетно заявил Пэт. — Можешь мне поверить. Вот почему я советую, не порывая совсем с этой студией, одновременно договориться с другой, чтобы они могли тебя «одолжить» под какой-нибудь свой проект. Думала о таком варианте?

— По-моему, это здорово.

Он был настроен на долгую беседу, но мисс Стархейм взглянула на свои часы и поднялась:

— Мне пора идти, мистер…

— Хобби. Пэт Хобби.

После ее ухода Пэт перебрался за соседний столик, где режиссер Датч Уэггонер лениво болтал с официанткой, явно никуда не торопясь.

— Между фильмами, Датч?

— Еще как между! За шесть месяцев не снял ни одной картины и еще на полгода вперед повязан здесь контрактом! Ума не приложу, что с этим делать. А кто была та блондинка?

…Вернувшись в свой кабинет, Пэт поведал об этих встречах всезнающему Эрику.

— Многие вот так сидят на контрактах без дела, и деваться им некуда, — сказал Эрик. — Взять хотя бы Джеффа Манфреда — это который ассистент продюсера. Целыми днями шлет записки большим боссам, а они — через меня опять же — все как один отвечают ему, что уехали в Палм-Спрингс.[142] Прямо сердце разрывается, как на него поглядишь. Вчера уткнулся башкой в стол и плакал аж навзрыд.

— Хотел бы я знать, к чему это все идет, — сказал Пэт.

— К смене руководства, — мрачно предположил Эрик. — Будет большая перетряска.

— И кто останется на плаву? — спросил Пэт с тревогой.

— А бес его знает, — сказал Эрик. — Хоть бы мне чуток подфартило! Давно мечтаю заделаться сценаристом. Уже есть наготове три идеи — все новые и свежие, как утренняя роса.

— Жизнь сценариста — не сахар, — заверил его Пэт. — Я бы хоть сейчас поменялся с тобой местами…

На следующий день Пэт перехватил в коридоре Джеффа Манфреда, торопливо шагавшего в никуда с видом очень занятого человека.

— Что за спешка, Джефф? — спросил Пэт, подстраиваясь под его шаг.

— Завален сценариями, — пропыхтел Джефф, но прозвучало это неубедительно.

Пэт схватил его за локоть и затащил в свой кабинет:

— Джефф, ты в курсе, что готовится большая перетряска?

— Послушай, Пэт… — Джефф нервно оглядел стены. — Что еще за перетряска?

— Я слышал, в новые боссы прочат Хэрмона Шейвера, — ляпнул Пэт на свой страх и риск. — Уолл-стрит берет все под свой контроль.

— Хэрмон Шейвер! — воскликнул Джефф. — Да он же ни бельмеса не смыслит в кино — это ходячий денежный мешок и ничего больше. Вечно блуждает по студии как неприкаянный. — Джефф опустился на стул и ненадолго задумался. — С другой стороны, если ты прав насчет назначения, Хэрмон — это хотя бы человек, к которому можно подступиться. — Он горестно взглянул на Пэта. — Я уже целый месяц не могу связаться ни с Левинем, ни с Барнсом, ни с Биллом Берером. Мне не дают никаких заданий, не дают актеров, не дают сюжетов. — Он помолчал. — Я уже подумываю о том, чтобы начать свой собственный проект. Может, у тебя есть какие-то идеи?

— Есть ли у меня идеи? — переспросил Пэт. — Да у меня их сразу три — все новые и свежие, как утренняя роса.

— Кого планируешь на главную роль?

— Лизетту Стархейм, — сказал Пэт. — А режиссером будет Датч Уэггонер. Как тебе такой расклад?

III.

— Я с вами на все сто процентов, — заявил Хэрмон Шейвер. — Давно мечтал заняться чем-нибудь этаким, сделать собственный фильм. — Он зычно гоготнул в манере, характерной для биржевых спекулянтов. — Черт возьми, это напоминает мне домашний цирк, который мы устраивали в детстве.

Они собрались в его офисе, стараясь не привлекать к себе внимания, словно заговорщики. Помимо Шейвера, здесь были Джефф Манфред, Уэггонер, мисс Стархейм и Пэт Хобби.

— Вам понравился этот сюжет, мисс Стархейм? — спросил Шейвер.

— По-моему, это здорово.

— А вам, мистер Уэггонер?

— Пока я знаком с ним только в общих чертах, — с обычной для режиссеров осторожностью высказался Уэггонер, — но задумка выглядит многообещающе. — Он подмигнул Пэту. — Я и не знал, что старый бродяга еще способен на такое.

Пэт сиял от гордости. Джефф Манфред тоже был в приподнятом настроении, однако ликовать не спешил.

— Важно, чтобы никто не проговорился раньше времени, — сказал он. — Боссы легко могут задавить проект в зародыше. А вот через неделю, когда у нас уже будет готовый сценарий, мы поставим их перед фактом.

— Согласен, — сказал Шейвер. — У них на студии все схвачено, я не доверяю даже собственным секретарям — сегодня отправил их на скачки.

По возвращении в свой кабинет Пэт застал там посыльного Эрика, даже не подозревавшего, что он является осью, вокруг которой начало раскручиваться большое дело.

— Как тебе мои сюжеты? — спросил Эрик.

— Неплохо, совсем неплохо, — ответил Пэт с притворной небрежностью.

— Ты обещал накинуть побольше за новые идеи.

— Имей совесть! — обиделся Пэт. — Когда это посыльным платили по семьдесят пять баксов в неделю?

— А когда это посыльные придумывали сюжеты фильмов?

Пэт быстро подсчитал в уме. До сей поры с двух сотен в неделю, выделяемых Джеффом из своего кармана на проработку сюжета, Пэт взимал комиссионные в размере шестидесяти процентов.

— Ладно, подниму до сотни, — пообещал он. — А сейчас выйди со студии и жди меня перед входом в бар Бенни.

…Когда Пэт объявился в больничной палате, Эстелла Хобби Девлин даже попыталась подняться с постели ему навстречу — настолько ее впечатлил этот нежданный визит.

— Я так рада, что ты заглянул, Пэт! — сказала она. — Очень мило с твоей стороны! Ты получил мою записку?

— Забудем об этом, — пробурчал Пэт.

Эта жена ему никогда не нравилась. Поначалу она слишком сильно его любила, пока вдруг не обнаружила, что как любовник он оставляет желать лучшего. В ее присутствии он чувствовал себя неполноценным.

— У меня снаружи один парнишка, — сообщил он.

— А он тут при чем?

— Я подумал, что тебе здесь нечем заняться и ты возможно, захочешь чем-то отплатить мне за все это добро… — Широким взмахом он обвел голые стены палаты. — Когда-то ты писала классные сценарии. Как полагаешь, если я притащу сюда пишущую машинку, ты смогла бы разложить по полочкам один весьма недурной сюжет?

— Ну… смогу, наверное.

— Учти, это секрет. Мы не можем доверять никому на студии.

— Понятно, — сказала она.

— Тогда я позову этого парня, и он расскажет тебе идею. А мне пора на совещание.

— Хорошо… и, Пэт, — ты ведь заглянешь ко мне еще?

— Конечно загляну.

Однако больше он с ней видеться не собирался. Не любил он все эти юдоли скорби, ибо сам пребывал в таковой. Но отныне с нищетой и бедами покончено. Энергия и сила — вот что его привлекало отныне; и этим вечером он вел Лизетту Стархейм в цирк на состязания борцов.

IV.

Хэрмон Шейвер про себя называл подготовленное мероприятие «вечеринкой с сюрпризом». Намереваясь поставить больших боссов перед свершившимся фактом, он собрал всю честную компанию в своем офисе, а потом позвонил Левиню и попросил его прийти немедленно.

— Зачем это? — спросил Левинь. — По телефону сказать не можете? У меня сейчас дел по горло.

Такое высокомерно-пренебрежительное отношение бесило Шейвера, который представлял в Голливуде интересы акционеров с восточного побережья страны.

— Не так уж много я прошу, — сказал он резко. — Хватит того, что я позволяю вашей братии хихикать за моей спиной и держать меня в стороне от всех дел. Но теперь у меня появилось серьезное предложение, и я хочу, чтобы вы пришли сюда для разговора.

— Ну хорошо, иду.

При виде новообразованной съемочной группы Левинь удивленно вскинул брови, но не сказал ни слова и сел в кресло, опустив глаза и — словно в раздумьях — прикрыв ладонью нижнюю часть лица.

Мистер Шейвер вылез из-за стола и разразился потоком слов, копившихся в нем на протяжении нескольких месяцев. В общем и целом суть его речи сводилась к следующему: «Вы долго не допускали меня к вашим киношным играм, но теперь я начинаю свою игру». Затем он кивнул Джеффу Манфреду — тот открыл сценарий и начал читать вслух. На чтение ушел час, и все это время Левинь сидел молча и неподвижно.

— Вот вам, пожалуйста, — торжествующе подытожил Шейвер. — Если у вас нет возражений, я предлагаю подготовить смету и приступать к съемкам. Поддержку своих акционеров я гарантирую.

Левинь наконец-то подал голос:

— Вам понравился этот сценарий, мисс Стархейм?

— По-моему, это здорово.

— И на каком языке вы собираетесь играть свою роль?

К общему удивлению, мисс Стархейм поднялась на ноги.

— Мне пора идти, — произнесла она со своим легким, приятным акцентом.

— Сядьте и отвечайте на мой вопрос, — приказал ей Левинь. — На каком языке вы собираетесь играть эту роль?

Глаза мисс Стархейм наполнились слезами.

— Йесли имей карош настафник, ихь канн йетта роль гут шпилен, — пролепетала она.

— При этом сценарий вам понравился, верно?

Она замешкалась, прежде чем повторить:

— По-моему, это здорово.

Левинь обратился к остальным присутствующим.

— Мисс Стархейм находится здесь вот уже восемь месяцев, — сказал он. — С ней занимались три преподавателя. И за все это время — если только в последние три недели не случились какие-то подвижки — она освоила всего три фразы: «Как поживаете?», «По-моему, это здорово» и «Мне пора идти». Мисс Стархейм глупа как пробка — я ничуть не оскорбляю ее этими словами, поскольку она все равно не понимает их смысл. Вот она — ваша кинозвезда.

Он повернулся к Датчу Уэггонеру, который еще до того встал со своего места.

— Не надо, Карл… — попросил он.

— Ты сам меня к этому вынудил, — произнес Левинь. — Мне случалось доверять работу пьяницам — до известной степени, но будь я проклят, если еще раз доверю ее наркоману!

Он взглянул на Хэрмона Шейвера:

— Датча хватало ровно на неделю качественной работы в каждой из четырех последних картин. Сейчас он снова в норме, но, когда наступает горячая пора на съемках, его рука сама тянется к чудесному белому порошку. Погоди, Датч! Не говори ничего, о чем тебе потом придется пожалеть. Мы пока что не сбрасываем тебя со счетов, но к работе допустим лишь после врачебного подтверждения, что ты уже год как в завязке.

И снова к Хэрмону:

— Вот он — ваш режиссер. Что касается вашего исполнительного продюсера Джеффа Манфреда, то он получил свою должность на студии лишь по одной причине: он приходится кузеном жене Берера. Ничего не имею против него лично, однако он безнадежно устарел вместе с немым кино, точно так же… точно так же… — взгляд его отыскал трясущегося беднягу, — точно так же как Пэт Хобби.

— К чему это ты клонишь? — взвился Джефф.

— Ты пошел на поводу у Хобби, не так ли? Этим уже все сказано. — Он повернулся к Шейверу. — Джефф просто плакса, прожектер и мечтатель. Мистер Шейвер, вы оптом приобрели негодный для работы материал.

— Но, кроме того, я приобрел хороший сюжет, — не сдавался Шейвер.

— Да, тут вы правы. И он пойдет в производство.

— А разве этого мало? — спросил Шейвер. — Откуда мне было знать про мистера Уэггонера и мисс Стархейм, если вы вечно все от меня скрываете? Однако хороший сюжет у меня есть.

— Да, — рассеянно промолвил Левинь и встал из кресла. — Да, сюжет хороший… Зайдем ко мне в офис, Пэт.

Он уже был у двери. Пэт жалобно оглянулся на мистера Шейвера, словно прося его о заступничестве, а затем на ватных ногах поплелся за Левинем.

Они в молчании проследовали по коридору до кабинета босса.

— Садись, Пэт.

Пэт сел.

— А у этого Эрика есть талант, верно? — спросил Левинь. — Он может далеко пойти. Как ты умудрился его откопать?

Пэт не чувствовал рук и ног, будто их уже туго перетянули ремнями электрического стула.

— Ну, вот так… откопал. То есть… он как бы сам откопался.

— Мы назначим ему жалованье, — сказал Левинь. — Давно пора придумать, как продвигать талантливую молодежь.

Загудел вызов интеркома, он нажал кнопку, о чем-то переговорил и снова поднял взгляд на Пэта:

— И как ты только мог связаться с этим Шейвером, чтоб ему было пусто?! Вот уж чего не ожидал от ветерана вроде тебя, Пэт.

— Я просто подумал…

— Почему бы ему на убраться к себе на восток? — продолжил с отвращением Левинь. — Засел тут и ворошит муравейник, а всякие болваны вроде вас играют ему на руку!

Тут Пэт очнулся, словно пес, услышавший знакомый зов.

— Но в конце концов я раздобыл сюжет, не так ли? — сказал он с ноткой самодовольства и тут же подкинул вопрос: — А как ты вообще об этом узнал?

— Приехал в больницу проведать Эстеллу и застал ее с этим парнишкой за работой.

— Вот оно что… — сказал Пэт.

— Парня я узнал в лицо, он здесь уже примелькался… А теперь, Пэт, скажи мне одну вещь: Джефф Манфред был в курсе, что это краденый сюжет, или ты дурачил и его тоже?

— Боже правый… — простонал Пэт. — Почему я должен на это отвечать?

Левинь резко подался вперед.

— Пэт, ты сейчас сидишь над потайным люком, — произнес он, свирепо сверкая глазами. — Разве ты не заметил вырез по узору ковра вокруг твоего стула? Мне достаточно нажать эту кнопку, чтобы ты провалился в самую преисподнюю! Ты будешь говорить?!

Пэт вскочил со стула, в панике глядя на ковер у себя под ногами.

— Буду, буду! — закричал он.

Он сразу поверил Левиню — он почему-то всегда верил в такие вещи.

— Вот и ладно, — сказал Левинь, откидываясь на спинку кресла. — Плесни себе виски — бутылка там, в баре. Выкладывай все начистоту, и тогда я, может, еще месяц подержу тебя на окладе. С тобой, по крайней мере, не соскучишься.

Патриотизм в коротком метре[143].

[143].

Пэт Хобби — Сценарист и Человек — свои славнейшие деяния на поприще киноискусства совершал в ту эпоху, когда, по выражению Ирвина Кобба,[144] «символом успеха могла быть берцовая кость святого Себастьяна, вделанная в рычаг переключения скоростей». Еще одним символом успеха считался тогда свой собственный плавательный бассейн, и Пэт имел таковой, правда поплавать в нем удавалось лишь в первые часы после еженедельной процедуры заполнения, а потом вода упрямо убегала в грунт через бесчисленные трещины в бетонном дне.

— Но ведь бассейн-то был! — твердил он себе однажды вечером по прошествии десяти лет.

Ныне Пэт с благодарностью хватал любую подачку в виде работы за две с половиной сотни в неделю, но даже долгие годы лишений и невзгод не стерли из его памяти прекрасные видения прошлого.

Сейчас он трудился над рядовой короткометражкой, освещавшей весьма неоднозначную карьеру генерала Фицхью Ли,[145] который сначала сражался против США за Конфедерацию, а потом — за США против Испании. При этом сюжет следовало сбалансировать так, чтобы это не обидело ни Север, ни Юг. На предварительном совещании Пэт выступил с инициативой.

— Я вот что подумал, — сказал он Джеку Бернерсу, — учитывая нынешнюю ситуацию, неплохо бы внести в картину еврейский колорит.

— Что ты имеешь в виду? — озадачился Бернерс.

— Ну, я подумал: сейчас много всяких разговоров о евреях и было бы неплохо показать, что они тоже в этом участвовали.

— В чем участвовали?

— В Гражданской войне. — Пэт напрягся, стараясь припомнить все немногое, что знал из истории. — Они ведь участвовали, да?

— Надо полагать, — сказал Бернерс, начавший терять терпение. — Там воевали все — кроме квакеров,[146] конечно.

— Так вот, я предлагаю дополнить сюжет любовной линией: этот Фицхью Ли влюбляется в еврейскую девушку. Враги планируют убить его на закате, сразу после вечернего звона, но его возлюбленная похищает колокол с церковной колокольни и…

Джек Бернерс резко наклонился к нему через стол.

— Послушай, Пэт, тебе ведь нужна эта работа, так? — спросил он.

— Конечно нужна.

— Тогда делай, что тебе велено, и оставь евреев в покое. Если ты хотел угодить мне этой бредятиной, то мне жаль твою вконец отупевшую голову.

И вот так обращаются с человеком, когда-то имевшим собственный бассейн! Нынче Пэт раз за разом возвращался мыслями к своему давно утраченному бассейну — и причиной тому был не кто-нибудь, а президент Соединенных Штатов, мельком упомянутый в сценарии.

Пэт запомнил тот день, около десяти Лет назад, в мельчайших подробностях.

С утра по студии разнеслась весть, что к ним в гости должен прибыть сам президент. Это событие открывало новую эру в истории всей индустрии, поскольку никогда ранее президент Соединенных Штатов не посещал киностудию. Все работники компании были в своих лучших костюмах и при галстуках, а над входом в студийную столовую развевались флаги…

Голос Бена Брауна, возглавлявшего отдел короткометражек, вернул Пэта в сегодняшний день.

— Мне только что звонил Джек Бернерс, — сказал он. — Нам не нужно никаких побочных линий, Пэт. Есть исторические факты, от них и пляшем. Фицхью Ли служил в кавалерии. Он был племянником Роберта Ли. Покажем капитуляцию при Аппоматтоксе,[147] горечь поражения и все такое. Потом покажем, как после войны он способствует национальному примирению, — тут надо не перегнуть палку, потому как Виргиния до сих пор кишит этими Ли. А в конце президент Маккинли назначает его на высокий пост в армии США. Да, и подчисти хорошенько все, что касается Испании, — парень, работавший над сюжетом до тебя, был с левым уклоном и сделал из испанских офицеров какую-то шайку вертлявых кретинов…

Пэт сидел за своим рабочим столом, просматривая черновую рукопись под названием «Верность двум флагам». Первая сцена представляла генерала Ли в тот момент, когда он, находясь во главе своей кавалерии, получает известие о падении Питерсберга. Предшественник Пэта не пожалел красок, описывая то, как Ли воспринял этот тяжелейший удар; однако Пэту платили всего двести пятьдесят в неделю, и потому он без всяких мыслительных усилий, легко и непринужденно впихнул сюда один из своих любимых шаблонов:

Ли (своим офицерам). Ну что вы тут стали, разинув рот? Шевелитесь же, делайте что-нибудь!

СРЕДНИЙ ПЛАН. Офицеры активно шевелятся, ободряюще хлопают друг друга по плечу и т. п.

Наплыв, переход к…

Переход к чему? Он задумался над фильмом, но мысли сами совершили переход к славным картинам прошлого. В тот день, десять лет назад, около полудня в его офисе зазвонил телефон. Это был мистер Москин.

— Пэт, сегодня в честь президента будет обед в парадном зале. Даг Фэрбенкс не сможет прийти, так что одно место получается вакантным. Кроме того, мы считаем не лишним иметь за столом кого-то, представляющего сценаристов.

Воспоминания о том великолепном обеде были ему как бальзам на душу. Великий человек задавал вопросы о кино, затем рассказал анекдот, и Пэт радостно присоединился к общему громоподобному хохоту — все они были солидными людьми, преуспевшими в жизни, богатыми и счастливыми.

Далее у президента было запланировано посещение съемочной площадки, а ближе к вечеру он в доме мистера Москина встречался за чаем с несколькими кинозвездами. На эту встречу Пэта не пригласили, однако его дом на Беверли-Хиллз находился в непосредственном соседстве с особняком Москина. Пораньше вернувшись домой, Пэт со своей веранды наблюдал прибытие кортежа — Москин ехал на заднем сиденье рядом с президентом. То было время, когда Пэт Хобби гордился своей работой в кино, гордился своим положением на студии, гордился своим президентом и своей страной, это кино породившей…

Пэт вздохнул, возвращаясь к действительности, взглянул на «Верность двум флагам» и аккуратно, не торопясь, написал:

ВСТАВКА. ОТРЫВНОЙ КАЛЕНДАРЬ

Листки с четкими крупными цифрами, изображающими годы, отрывает и уносит прочь холодный ветер, показывая, как постепенно стареет Фицхью Ли.

Труды праведные пробудили у Пэта жажду — из тех, что не утоляется водой, — но покуситься на что-либо покрепче в первый же день работы над фильмом он не рискнул. Выйдя в коридор, он направился к питьевому бачку, и по дороге его в очередной раз настигли воспоминания…

Стоял чудный калифорнийский вечер, и мистер Москин предложил высокому гостю и всей звездной компании переместиться из дома в сад, примыкавший к саду Пэта Хобби. Стараясь быть незаметным, Пэт покинул свой дом через заднее крыльцо, прошел вдоль невысокой живой изгороди и — нос к носу столкнулся с президентом и его сопровождением.

Президент улыбнулся и приветственно кивнул Пэту. Мистер Москин тоже улыбнулся и кивнул.

— Вы виделись с мистером Хобби сегодня за обедом, — сказал он президенту. — Это один из наших сценаристов.

— Вот как? — сказал президент. — Вы придумываете фильмы?

— Это моя работа, — сказал Пэт.

Президент окинул взглядом владения Пэта:

— Должно быть, вы получаете массу вдохновения, сидя на краю этого прекрасного бассейна.

— Так и есть, — сказал Пэт. — Так оно и есть.

…Пэт подставил свою кружку под краник питьевого бачка. По коридору в его сторону двигалась плотная группа, включавшая Джека Бернерса, Бена Брауна и еще нескольких людей из руководства, а также девушку, с которой все они держались на редкость любезно и предупредительно. Едва взглянув в ту сторону, Пэт сразу же узнал в ней «Девушку года», «Мисс Восторг», «Мисс Прелесть», «Мисс Очарование» — ту самую девушку, за контракт с которой шла отчаянная борьба между киностудиями.

Пэт замер с кружкой воды в руке. В своей жизни он перевидал немало звезд-однодневок, которые ярко вспыхивали и вскоре исчезали с горизонта, но в этой девушке было нечто, заставлявшее ускоренно биться сердца всей нации. И сердце Пэта чаще застучало в груди, а когда процессия приблизилась, он поставил кружку на бачок, быстро пригладил рукой волосы и шагнул на середину коридора.

Девушка взглянула на него — он взглянул на девушку. Затем она взяла под руку Джека Бернерса с одной стороны, а Бена Брауна — с другой, и все они продолжили движение прямо, словно и не было перед ними никакого Пэта Хобби, которому пришлось попятиться к стенке, уступая дорогу.

Спустя секунду Джек Бернерс обернулся и бросил через плечо: «Привет, Пэт». Кто-то из группы также взглянул в его сторону, но никто больше не поздоровался — настолько они были увлечены девушкой…

И снова Пэт сидел у себя в кабинете, угрюмо просматривая сцену, в которой президент Маккинли предлагал Фицхью Ли высокий пост в армии США. На полях рукой Бернерса была сделана пометка: «Вставь немного о Маккинли, о прогрессе демократии и кубино-американской дружбе, но никаких нападок на Испанию — этот рынок для нас теперь очень важен». Пэт стиснул зубы и с сильным нажимом вывел финальную фразу:

Ли. Да подавитесь вы своим высоким чином, мистер президент!

Потом Пэт низко склонился над столом, и плечи его затряслись в беззвучном плаче по тем далеким счастливым дням, когда он имел собственный бассейн.

По следу Пэта Хобби[148].

[148].

I.

Этот день спозаранку выдался хмурым, а калифорнийский туман был воистину вездесущ. Он неотступно преследовал Пэта Хобби, когда тот сломя голову — и притом оставшись без шляпы — мчался через весь город. Его конечной целью, его убежищем, была киностудия, которая уже не числила Пэта среди штатных сотрудников, но за прошедшие двадцать лет он привык считать это место своим родным домом.

Ему это привиделось или же полисмен у входа и впрямь чересчур внимательно изучал его пропуск? Возможно, причиной тому было отсутствие головного убора, правда в Голливуде многие не считали нужным носить шляпу, но Пэт без нее чувствовал себя выделяющимся из окружения, тем более что в спешке он не нашел времени привести в порядок свою жидкую седеющую шевелюру.

Добравшись до сценарного корпуса, он первым делом направился в туалет, но на подходе к нему вдруг вспомнил, что еще год назад непостижимым указом откуда-то сверху зеркала были удалены из всех здешних помещений.

Дальше по коридору он увидел распахнутую дверь офиса Би Макилвейн, а в глубине комнаты — ее собственную пышную фигуру.

— Би, не одолжишь на пару секунд свою пудреницу? — попросил он, входя.

Би взглянула на него подозрительно, но потом все же полезла в сумочку.

— Ты сейчас в работе? — спросила она.

— Приступаю со следующей недели, — оптимистически предрек Пэт и, положив открытую пудреницу на стол, начал причесываться перед зеркальцем. — Интересно, зачем они убрали зеркала из туалетов? Боялись, что сценаристы будут целыми днями в них пялиться, позабыв о работе?

— А помнишь, как они однажды убрали из всех кабинетов кушетки? — сказала Би. — Это было в тридцать втором. А вернули их в тридцать четвертом.

— Я тогда мог работать только дома, — подхватил Пэт.

Причесавшись и вернув зеркальце, он прикинул, есть ли смысл просить у Би взаймы — хотя бы несколько долларов, чтобы хватило на новую шляпу и скромный обед в столовой. Но Би, видимо, заметила характерный блеск в его глазах и сыграла на опережение.

— Эти финны выгребли всю мою наличку,[149] — проворчала она. — А тут еще и работа забуксовала в самый последний момент. Одно их двух: либо мой фильм запустят уже завтра, либо его уберут на дальнюю полку. До сих пор не можем придумать название.

С этими словами она вручила ему размноженное на ротаторе объявление от сценарного отдела. Пэт бросил взгляд на заголовок:

— Полтинник мне бы кстати, — сказал Пэт. — О чем фильм?

— Тут все написано. О разных неприятностях, какие происходят с людьми в мотелях.

Пэт вздрогнул и впился взглядом в собеседницу. А он-то полагал, что в стенах студии ему ничто не грозит! Выходит, вести разлетаются быстрее, чем можно было ожидать. Как бы вскользь оброненное замечание Би являлось дружеским — или не очень дружеским — предупреждением. Значит, надо убираться и отсюда. Опасность шла за ним по пятам, и негде ему было преклонить свою бедную непокрытую голову.

Я об этом ничего не знаю, — пробормотал он и быстро покинул комнату.

II.

Войдя в вестибюль студийной столовой, Пэт огляделся. Охранников поблизости не было, а из обслуги присутствовала только продавщица сигарет за стойкой неподалеку. Это облегчало задачу, однако похищение чужой шляпы имеет свои особенности: очень сложно на глазок определить нужный размер, тогда как вид человека, поочередно примеряющего шляпы в раздевалке, наверняка вызовет подозрения.

Нельзя было сбрасывать со счетов и личные предпочтения. Пэту сразу же приглянулась мягкая темно-зеленая федора с жизнерадостным перышком, но она была слишком заметной и узнаваемой. То же самое касалось и прекрасного белого стетсона — классический ковбойский стиль. Наконец он остановил свой выбор на сером хомбурге — прилично, солидно и не бросается в глаза. Дрожащей рукой он снял шляпу с вешалки и покрыл голову. В самый раз! И Пэт пошел к выходу, могучим усилием воли заставляя себя двигаться неторопливо и естественно.

В течение следующего часа никто из встречавшихся ему людей не упоминал о мотелях, и Пэт начал успокаиваться. Последние три месяца выдались очень тяжелыми, и, чтобы хоть как-то свести концы с концами, он временно устроился работать ночным портье в мотель «Селекто», разумеется скрывая сей позорный факт от своих голливудских друзей. Но этим утром в мотель нагрянула полиция и, судя по тому, что рейд затянулся, накопала достаточно для того, чтобы Пэт (или Дон Смит, каковым именем он здесь назвался) был задержан и допрошен в качестве свидетеля. Пэт не стал этого дожидаться. Его побег из мотеля вполне соответствовал жанровым канонам мелодрамы. Оставив шляпу на вешалке, он выскользнул через боковую дверь, заскочил в ближайший магазинчик на углу за остро необходимой полпинтой, на попутках пересек по диагонали огромный город, замирая при виде каждого постового полисмена, и перевел дух лишь при виде парящей над окрестными зданиями эмблемы киностудии.

Посетив студийного букмекера Луи, которому Пэт в свои лучшие времена оказывал всемерное покровительство, он отправился в офис Джека Бернерса. Никаких идей или предложений у Пэта не было, но ему посчастливилось застать Джека в момент отбытия на важную встречу и получить неожиданное приглашение посидеть в кабинете до его прихода.

Это был во всех отношениях прекрасный, богато обставленный кабинет. На письменном столе ничего заслуживающего интереса не обнаружилось, зато бар порадовал его графинчиком бренди и бокалами на изготовку. Сполна отдав этому должное, Пэт прилег на большой мягкий диван у стены и уснул.

Разбудило его возвращение Бернерса, который был вне себя от злости.

— Это черт знает что, уже ни в какие ворота! Назначено собрание начальников всех отделов. Мы собираемся, одного не хватает, мы сидим и ждем. Наконец он появляется — понятно, на него спускают всех собак из-за угробленного времени на тысячи долларов. И какое, ты думаешь, он приводит объяснение? Мистер Маркус, оказывается, потерял свою любимую шляпу!

Пэт не углядел в этой новости никакой связи с собой.

— И вот работа остановлена уже во всех отделах! — продолжил Бернерс. — Две тысячи человек брошены на поиски шляпы — какого-то серого хомбурга! — Он опустошенно рухнул в кресло. — Поговорим о твоих делах в другой раз, Пэт. К четырем часам мне позарез нужно название для фильма о злоключениях в мотеле. Есть идеи на сей счет?

— Нет, — сказал Пэт. — Никаких.

— Тогда зайди в офис Би Макилвейн, — может, вместе что-нибудь придумаете. На кону пятьдесят долларов.

Как в полусне, Пэт поплелся к двери.

— Эй! — окликнул его Бернерс. — Не забудь свою шляпу.

III.

Сумбурный день, проведенный в бегах от закона, и немалая доза бренди от Бернерса вдобавок к выпитому ранее — все это давало о себе знать, когда Пэт опустился на стул в кабинете Би Макилвейн.

— Мы обязаны придумать название, — мрачно сказала Би.

Она вручила Пэту карандаш и копию объявления о награде в пятьдесят долларов. Пэт уставился на текст, не в силах его прочесть.

— Ну, что скажешь? Есть предложения?

Последовала долгая пауза.

— «Летчик-испытатель» вроде уже было? — рассеянно молвил он.

— Проснись! При чем тут авиация?

— Просто я думаю, что это хорошее название.

— Как и «Рождение нации».

— Но не для этого фильма, — пробормотал Пэт. — Для этого фильма «Рождение нации» не подходит.

— Издеваешься? — возмутилась Би. — Или крыша поехала? Тут серьезная проблема, между прочим.

— Еще бы… Я понимаю… — Нетвердой рукой он нацарапал несколько слов внизу страницы. — Я пропустил стаканчик-другой, врать не буду, но сейчас в голове уже проясняется… Просто я вспоминаю самые удачные названия фильмов. Беда в том, что все они уже были использованы, как «Это случилось однажды ночью».

Би взглянула на Пэта с тревогой. Он уже начал клевать носом — не дай бог, завалится дрыхнуть у нее в офисе. Спустя минуту она позвонила Джеку Бернерсу:

— Ты не мог бы сейчас подойти? У меня набралось несколько вариантов.

Джек явился с толстой пачкой листов — то были предложения, поступившие со всей студии, но в этой куче пустой породы не нашлось ни единой золотой крупицы.

— А что у тебя, Пэт? Придумал что-нибудь? — спросил Джек.

Пэт с трудом разлепил глаза.

— Лично мне нравится «Это случилось однажды ночью», — безнадежно сказал он и опустил взгляд на листок со своими каракулями, — или… или «Гранд-мотель»…

Лицо Бернерса просветлело.

— «Гранд-мотель»… — повторил он. — Черт побери, да это в самое яблочко! «Гранд-мотель»!

— Я сказал «Гранд-отель»,[150] — поспешил исправиться Пэт.

— Да нет же! Ты сказал «Гранд-мотель» — и теперь награда, считай, у тебя в кармане.

— Я хотел бы прилечь, — вдруг объявил Пэт. — Что-то мне нехорошо.

— Напротив есть пустой офис, можешь устроиться там. Отличная идея, Пэт! «Гранд-мотель» — или, может, «Мотельный портье»? Как тебе такой вариант?

Беглец уже почти достиг двери, когда Би вложила ему в руки шляпу.

— Классно сработал, старина! — сказала она.

Пэт схватил шляпу обеими руками, как суповую миску, и вдруг мощно, с протяжным звуком изрыгнул в нее все, что накопилось внутри.

— Уф… полегчало… как будто… — простонал он через несколько секунд. — Скоро вернусь.

И он побрел в сторону туалета, пошатываясь и расплескивая содержимое шляпы, — несчастный, преследуемый человек.

Забавы художников[151].

[151].

I.

Это случилось в 1938 году, когда мало кто из европейцев верил в возможность новой войны — за исключением немцев, уже выигравших эту войну у себя в голове. Люди в ту пору еще увлекались искусством и пытались творить шедевры из всего подряд — от старой одежды до апельсиновых корок, — и вот тогда-то принцесса Дигнанни нашла Пэта Хобби. Ей вздумалось сотворить шедевр из него.

— Нет, вы не подходите, мистер Де Тинк, — говорила она. — Я не буду писать ваш портрет. У вас чересчур стандартная внешность, мистер Де Тинк.

Мистер Де Тинк, который был важной шишкой в мире кино и даже фотографировался на память с самим герром Духманном,[152] «великим знатоком тайных грехов», безропотно отошел в сторону. Он ничуть не обиделся, ибо вообще не имел привычки обижаться; а в данном случае и подавно не могло быть обид, если учесть, что перед тем принцесса забраковала в качестве моделей Кларка Гейбла, Спенсера Руни[153] и Вивьен Ли.

Она заметила Пэта в студийной столовой и, выяснив, что он является сценаристом, попросила мистера Де Тинка позвать его на ближайшую вечеринку. Принцесса была привлекательной женщиной родом из Бостона, штат Массачусетс, а Пэту было сорок девять лет — плюс вечно красные глаза и стойкий запах виски изо рта.

— Вы пишете сценарии, мистер Хобби?

— Я помогаю их писать, — сказал Пэт. — Для того чтобы сделать сценарий, нужен не один человек.

Польщенный таким вниманием к своей персоне, он не чувствовал никакого подвоха. Сейчас он имел работу только потому, что вовремя подвернулся под руку продюсеру, находившемуся на грани нервного срыва. За прошедшую неделю этот продюсер ни разу не потревожил Пэта — скорее всего, просто забыв о том, что его нанял, — и потому сценарист порядком струхнул в первый момент, когда его вдруг перехватили в столовой и настоятельно попросили этим вечером явиться в особняк мистера Де Тинка. Само по себе мероприятие Пэта не впечатлило, если сравнивать со временами его голливудского процветания. Все было слишком чинно и скучно — и хоть бы один пьяный гость уснул, запершись в туалете, что для прежних гулянок было «обязательным номером программы».

— Полагаю, такой труд, как написание сценариев, очень хорошо оплачивается, — сказала принцесса.

Прежде чем ответить, Пэт быстро огляделся, прикидывая, кто находится в пределах слышимости. Массивная туша мистера Де Тинка перемещалась в некотором отдалении, но один его глаз, казалось способный двигаться в орбите независимо от другого, держал под прицелом Пэта.

— На оплату грех жаловаться… — бодро сказал Пэт и далее понизил тон, — если удается найти работу.

Принцесса, похоже, вошла в его положение и также заговорила вполголоса:

— Вы хотите сказать, что сценаристам нелегко найти работу?

Он кивнул:

— Слишком много их набралось в этих новых профсоюзах. — Теперь он чуть прибавил громкости в расчете на тонкий слух мистера Де Тинка. — Большинство этих горе-писак с потрохами продались красным.

Принцесса понимающе кивнула.

— Не могли бы вы чуть-чуть повернуть голову к свету? — вежливо попросила она. — Да, вот так, отлично. Вы не откажетесь завтра посетить мою мастерскую и попозировать для картины? Это займет от силы час.

Пэт посмотрел на нее с беспокойством.

— Обнаженным? — уточнил он.

— Нет, конечно же! — заверила она. — Я хочу зарисовать только лицо.

Мистер Де Тинк приблизился к ним, энергично тряся головой:

— Не вздумай отказываться. Принцесса Дигнанни собирается написать портреты многих наших звезд, Джека Бенни,[154] Крошки Сэнди,[155] Хэди Ламарр, правда, принцесса?

Ответа он не получил. Принцесса была действительно хорошей портретисткой, и она сама это знала, как знала и то, в какой мере обязана известностью своему таланту, а в какой — своему титулу. Стилистически она колебалась между «розовым периодом» Пикассо с легким налетом Болдини и прямым подражанием Реджинальду Маршу.[156] А для данной серии уже было придумано название. Она решила назвать ее «Голливудское перепутье».

II.

Несмотря на заверения в том, что ему не придется раздеваться для позирования, Пэт сильно нервничал, отправляясь на эту встречу. В пору далекой впечатлительной юности ему как-то довелось заглянуть в глазок аппарата, демонстрировавшего серию из двух дюжин фотографий под названием «Забавы художников». И даже сейчас, когда стриптиз был давно легализован и обложен муниципальными налогами, он испытывал подобие шока при воспоминании о том зрелище. Так что Пэт ничуть не удивился бы, по приходе в бунгало отеля «Беверли-Хиллз»[157] обнаружив принцессу в одном полотенце на голое тело. Однако его ждало разочарование. Принцесса встретила гостя в рабочей блузе, с зачесанными назад — на мальчишеский манер — темными волосами.

По пути сюда Пэт взбодрился парой стаканчиков, но заготовленная вступительная фраза: «Как дела, герцогиня?» — повисла в воздухе, так и не задав подходящий, как ему казалось, игривый тон общения.

— Благодарю вас, мистер Хобби, — церемонно сказала принцесса, — за то, что уделили мне немного вашего времени.

— Ну, мы не так чтобы уж очень надрываемся в Голливуде, — сказал Пэт. — У нас там на все ответ: «маньяна», что означает «завтра» по-испански.

Принцесса сразу провела его в дальнюю комнату, где у окна стоял мольберт с натянутым холстом. Там же имелась кушетка, на которую оба присели.

— Мне нужно пару минут, чтобы к вам присмотреться, — сказала она. — Вам прежде случалось позировать?

— Я что, похож на натурщика? — спросил он, подмигивая, а когда она улыбнулась, почувствовал себя достаточно свободно, чтобы поинтересоваться: — У вас найдется что-нибудь выпить?

Принцесса колебалась. По ее замыслу он должен был выглядеть так, будто ему очень хочется выпить. В порядке компромисса она отправилась к бару и смешала ему легкий коктейль. Вернувшись в комнату, она обнаружила, что гость уже снял пиджак и галстук и удобно разлегся на кушетке.

— Так действительно лучше, — сказала она. — Я про вашу рубашку. Должно быть, их специально шьют для Голливуда — подобно тому, как выпускают особые партии для Цейлона или Гватемалы. Вот, выпейте, и приступим к работе.

— Почему бы и вам не выпить за компанию? — предложил Пэт.

— Я уже выпила, когда готовила коктейль для вас, — солгала она.

— Вы замужем? — спросил он.

— Сейчас в разводе. Вы не пересядете на этот стул?

Пэт неохотно поднялся с кушетки, одним духом опрокинул коктейль, неприятно удивившись слабому присутствию в нем алкоголя, и сел на указанное место.

— Теперь замрите и не двигайтесь, — сказала она.

Пока она работала, Пэт сидел молча, стараясь не шевелиться. Было три часа пополудни, как раз сейчас в Санта-Аните начинался третий заезд, и он припас десятку для ставок. Вместе с этой десяткой его долг букмекеру Луи на данный момент составлял шестьдесят баксов, и каждый вторник, когда Пэт появлялся перед окошком студийной кассы, Луи неотступно маячил рядом… А ноги у этой дамочки очень даже ничего — насколько он мог судить по тому, что виднелось из-под мольберта. Ему также нравились ее красиво очерченные губы и легкие движения открытых по локоть рук. Было время, когда он и смотреть бы не стал на женщину старше двадцати пяти (если только она не была секретаршей, сидевшей в его офисе). Но сегодняшние девчонки слишком много о себе воображали и при первой же попытке заигрывания грозились вызвать полицию.

— Пожалуйста, не дергайтесь, мистер Хобби.

— Не пора ли уже закругляться? — сказал он. — От этих трудов у меня пересохло в горле.

К тому времени принцессе удалось поработать всего полчаса. Она приостановилась и посмотрела на него в упор:

— Мистер Хобби, вас одолжил мне мистер Де Тинк. От вас всего-то требуется быть естественным, будто вы находитесь у себя в офисе. Еще полчаса, и я закончу.

— А мне-то какая от этого радость? — спросил он. — Все же я не натурщик, я сценарист.

— Пока вы здесь сидите, вам начисляется зарплата на студии, — сказала она, возобновляя работу. — Считайте это очередным заданием, полученным от мистера Де Тинка.

— Тут есть разница. Вы — леди, и я не смогу себя уважать, если оставлю это без внимания.

— То есть вы хотите, чтобы я с вами флиртовала?

— Нет, это устаревший подход. Но я полагал, что мы с вами нормально посидим, выпьем чего-нибудь.

— Возможно, мы так и сделаем, но попозже, — сказала она. — Неужели это труднее, чем работа на студии? Или вам тяжело на меня смотреть?

— Я совсем не против того, чтобы на вас смотреть, но предпочел бы делать это, сидя рядом с вами на мягком диване.

— У себя на студии вы не рассиживаетесь на диванах.

— Тут вы не угадали. Если вы среди дня пройдетесь по сценарному корпусу, не удивляйтесь, обнаружив многие двери запертыми изнутри.

Она сделала шаг назад и взглянула на него с прищуром:

— Запертыми? Это чтобы их не беспокоили? — Она положила кисть. — Сейчас принесу вам выпить.

Вернувшись через несколько минут, она растерянно застыла в дверях: Пэт успел раздеться по пояс и теперь стоял посреди комнаты, с глуповатым видом протягивая ей свою рубашку.

— Вот вам, пожалуйста, — сказал он. — Можете взять себе эту рубашку. Я знаю, где раздобыть еще кучу таких же.

Несколько секунд принцесса молча взирала на эту сцену, а потом взяла рубашку и положила ее на диван.

— А теперь сядьте на стул и позвольте мне закончить, — сказала она и, видя, что Пэт медлит, добавила: — Потом мы с вами выпьем.

— И когда будет это «потом»?

— Через пятнадцать минут.

Она торопилась завершить набросок, раз за разом исправляя нижнюю часть лица, — казалось, выражение подхвачено верно, однако что-то ее не удовлетворяло. Не хватало какого-то нюанса, который она уловила при первой встрече с ним в студийной столовой.

— Вы давно занимаетесь живописью? — спросил Пэт.

— Уже много лет.

— Наверно, повидали мастерские разных художников?

— Разумеется. У меня есть и собственная мастерская.

— Я слышал, в этих мастерских творятся забавные вещи. Вы когда-нибудь… — Тут он замялся.

— «Когда-нибудь» что?

— Вы когда-нибудь рисовали обнаженного мужчину?

— Пожалуйста, помолчите одну минуту.

Она замерла, подняв кисть и словно к чему-то прислушиваясь, а потом нанесла один быстрый мазок и с сомнением оглядела полученный результат.

— Знаете, а ваш портрет писать нелегко, — сказала она, положив кисть.

— Мне тоже нелегко позировать, — сказал он, поднимаясь со стула. — Давайте на этом закончим. И почему бы вам… почему бы вам не накинуть что-нибудь полегче вместо этой хламиды?

Принцесса улыбнулась. Она подумала, что обязательно расскажет друзьям эту историю, поднеся ее как дополнение к портрету, если, конечно, портрет удастся, в чем она все больше сомневалась.

— Вам стоит пересмотреть свои методы, — сказала она. — Неужели они срабатывают?

Пэт закурил сигарету и сел на кушетку.

— Если бы вам было восемнадцать, я бы начал всю эту болтовню про то, как вы сводите меня с ума, и далее в том же духе…

— А зачем это нужно вообще?

— Да ладно, будет вам! — сказал он с понимающим видом. — Вы пригласили меня позировать, верно?

— Да.

— А когда женщина приглашает мужчину позировать… — Пэт нагнулся, развязал шнурки, сбросил туфли, оставшись в носках, и водрузил ноги на кушетку. — Когда женщина хочет встретиться с мужчиной или мужчина хочет встретиться с женщиной под тем или иным предлогом, это всегда идет к одному и тому же. Вы меня понимаете?

Принцесса вздохнула.

— Похоже, вы загнали меня в угол, — сказала она. — Однако что же делать, если женщина хочет всего-навсего написать портрет мужчины?

— Когда женщина хочет написать портрет мужчины… — Пэт прикрыл глаза, покачал головой и выразительно хлопнул в ладоши. Он уже подцепил большими пальцами свои подтяжки, когда принцесса внезапно воскликнула:

— Офицер!

Какой-то звук раздался за спиной Пэта. Он обернулся и увидел на пороге молодого человека в униформе и блестящих черных перчатках.

— Офицер, вот этот человек — служащий мистера Де Тинка. Мистер Де Тинк одолжил его мне на сегодняшний день.

Полисмен оглядел застывшую на кушетке фигуру — живое воплощение вины.

— Он к вам приставал?

— Я не хочу доводить дело до суда — в участок я позвонила на всякий случай, для подстраховки. Дело в том, что он изначально согласился позировать мне в обнаженном виде, а теперь отказывается. — Она вернулась за свой мольберт. — Мистер Хобби, может быть, хватит ломать эту комедию с ложной скромностью? Полотенце вы найдете в ванной.

Пэт очумело потянулся за своими туфлями, вдруг с тоскою подумав о том, что в Санта-Аните сейчас идет восьмой заезд…

— А ну-ка, шевелись живее! — поторопил его коп. — Ты слышал, что сказала эта леди?

Поднявшись с кушетки, Пэт устремил на принцессу взгляд, полный боли и укоризны.

— Вы же сказали… — хрипло произнес он. — Вы сказали, что хотите всего-навсего написать…

— А вы сказали, что я имела в виду нечто другое. Так что не тяните время. Офицер, там, в баре, напитки — угощайтесь, пожалуйста.

…Несколько минут спустя Пэт, поеживаясь в одном полотенце на голое тело, сидел посреди комнаты, и в памяти его безостановочно прокручивались увиденные в юности непристойные фотоснимки, хотя с данной сценой у них было очень мало общего. Оставалось лишь тихо радоваться предоставленному полотенцу — он до сих пор не понял, что принцессу интересовало только его лицо, а не весьма далекая от совершенства фигура. Выражение этого лица сейчас было именно таким, какое увидела принцесса тогда в столовой, — выражение «Голливудского перепутья», обратная сторона мистера Де Тинка, — и она спешила запечатлеть его на холсте, пока не сгустились вечерние сумерки.

Обломки прошлого[158].

[158].

Фил Македон, некогда кинозвезда первой величины, и Пэт Хобби, сценарист, устроили аварию на бульваре Сансет, близ отеля «Беверли-Хиллз». Было пять часов утра, и алкогольные выхлопы мощно клубились над местом их оживленного спора, так что сержанту Гаспару ничего не оставалось, как задержать обоих с последующим препровождением в участок. Пэт Хобби, мужчина сорока девяти лет, выказал особую агрессивность ввиду того, что Фил Македон не признал в нем старого знакомого. В пылу потасовки он случайно нанес удар сержанту Гаспару, который был настолько этим разозлен, что поместил нарушителя в тесный зарешеченный «обезьянник», пока все трое дожидались прибытия капитана полиции.

Хронологически Фил Македон попадал в промежуток между Юджином ОʼБрайеном и Робертом Тейлором.[159] Сейчас, на шестом десятке, он был по-прежнему хорош собой, а от звездных гонораров у него сохранилось достаточно средств для содержания асьенды в долине Сан-Фернандо, где он и почивал на лаврах столь же беззаботно и бесцельно, как Вояка,[160] герой скаковых арен.

С Пэтом Хобби судьба обошлась иначе. Проработав в кино двадцать с лишним лет сценаристом и рекламным агентом, он в момент упомянутого транспортного происшествия находился за рулем видавшего виды авто 1933 года выпуска, с некоторых пор формально перешедшего в собственность Североголливудской ссудно-кредитной компании. А ведь когда-то, году в 1928-м, он достиг уровня процветания, позволявшего иметь собственный плавательный бассейн.

Теперь же он сычом глядел из-за решетки, все еще негодуя на то, что Македон отрицал сам факт их знакомства.

— Я полагаю, Колмана ты тоже не помнишь? — спрашивал он саркастически. — И Конни Талмедж, и Билла Коркера, и Аллана Дуона?[161].

Македон закурил сигарету безупречно выверенным жестом — в таких деталях немое кино могло дать фору нынешнему — и предложил закурить сержанту Гаспару.

— Может, я загляну к вам завтра? — сказал он. — Сегодня я хотел заняться выездкой молодой лошади…

— Очень сожалею, мистер Македон, — сказал коп искренне, поскольку являлся его давним поклонником. — Капитан вот-вот прибудет, и после этого мы вас надолго не задержим.

— Это всего лишь формальность, — подал голос из «обезьянника» Пэт Хобби.

— Ну да, это… — Сержант Гаспар посмотрел на Пэта. — А для вас это будет не так уж и формально. Слыхали когда-нибудь про тест на опьянение?

Македон щелчком отправил окурок в открытый дверной проем и закурил новую сигарету.

— А что, если я сейчас уеду и вернусь через пару часов? — предложил он.

— Не получится, — сочувственно сказал сержант Гаспар. — И раз уж мне пришлось вас задержать, мистер Македон, позвольте поблагодарить вас за то, что вы однажды для меня сделали. Это насчет вашего фильма «Последний бросок»[162] — он очень много значит для каждого, кто побывал на войне.

— О да, — с улыбкой молвил Македон.

— Я много раз пытался описать своей жене, как оно было на фронте: артобстрелы, пулеметный огонь и все такое, — я провел там семь месяцев с Двадцать шестым Новоанглийским, — но она никогда меня не понимала. В ответ, бывало, наставит на меня палец и скажет: «Пиф-паф! Ты убит!» — так что меня смех разбирает. Потом я вообще перестал говорить с ней на эту тему…

— Эй, выпустите меня отсюда! — потребовал Пэт.

— Закрой пасть! — рявкнул Гаспар. — Уж ты-то вряд ли был на войне.

— Я служил в Отряде самообороны Голливуда, — заявил Пэт. — В армию меня не взяли из-за больных глаз.

— Слыхали мы это не раз, — с отвращением сказал Гаспар. — Обычная песенка всех уклонистов и трусов. Что и говорить, война — штука страшная. И когда моя жена посмотрела этот ваш фильм, мне больше не пришлось ничего ей объяснять. Она все поняла. После того она уже не тыкала в меня пальцем и не говорила «пиф-паф!». Никогда не забуду ту сцену, где вы в снарядной воронке. Это было сыграно так реально, что у меня даже ладони вспотели, когда смотрел.

— Благодарю вас, — любезно принял комплимент Македон и закурил очередную сигарету. — Я тоже был на войне и знаю, каково это. На своей шкуре почувствовал.

— Именно так, сэр, — подхватил Гаспар. — И сейчас я рад возможности сказать вам лично, как это было важно для меня. Вы… вы объяснили моей жене, что такое война.

— О чем это вы? — снова подал голос Пэт Хобби. — Не о том ли фильме, что снял Билл Коркер в двадцать пятом году?

— Никак он не уймется, — проворчал Гаспар. — Да хоть о «Рождении нации»,[163] тебе-то что за дело? Сиди там и молчи в тряпочку до прихода капитана.

— В ту пору Фил Македон не отрекался от знакомства со мной, — сказал Пэт с обидой. — Кстати, я был на съемках той самой картины и видел его за работой.

— Никак не припомню тебя, старина, — снисходительно-вежливо обронил Македон. — Ты уж не обессудь.

— Но ты ведь помнишь тот день, когда Билл Коркер снимал сцену со снарядной воронкой, — твой первый съемочный день в этой картине?

Повисла пауза.

— Когда же появится ваш капитан? — спросил Македон.

— С минуты на минуту, мистер Македон.

— А вот я помню отлично, — продолжил Пэт, — потому что находился там же. Помнится, Билл прибыл на площадку в девять утра с толпой работяг и велел им выкопать большую яму, а вокруг установил четыре камеры. Потом он звякнул тебе с полевого телефона и приказал немедля идти в костюмерку и надевать форму. Припоминаешь?

— Я не забиваю голову такими мелочами, старик.

— Потом ты позвонил ему и сказал, что у них нет формы твоего размера, а Коркер велел тебе заткнуться и надевать то, что дают. Ты появился на площадке жутко раздраженный, потому что форма сидела на тебе, как на огородном пугале.

Македон широко улыбнулся.

— У тебя просто феноменальная память, — сказал он. — А ты уверен, что речь идет о том самом фильме — и том самом актере?

— Еще бы я не был уверен! — решительно заявил Пэт. — Помню все, как сейчас. Только Коркер не дал тебе времени пожаловаться на форму, потому что у него было другое на уме. Он знал, что правдоподобной игры от тебя не дождешься — в этом плане ты наихудший актер во всем Голливуде, — и потому придумал ловкий ход, чтобы еще до полудня снять ключевую сцену фильма с твоим участием, но без твоего ведома. Он подвел тебя к краю воронки и вдруг дал тычка, так что ты съехал туда на заднице, а потом скомандовал: «Мотор!».

— Вранье, — сказал Фил Македон. — Я сам спустился в воронку.

— Тогда почему ты сразу же завопил благим матом? — поинтересовался Пэт. — До сих пор твой крик в ушах стоит: «Какого дьявола! Что за идиотские шутки! Сейчас же достаньте меня отсюда, или я откажусь играть в этом фильме!» Ты ругался и орал как бесноватый, пытаясь выкарабкаться из ямы, но всякий раз почти на самом верху срывался и сползал обратно, при этом корча такие зверские рожи — упаси господь! Потом ты начал рыдать — и все это время четыре камеры непрерывно вели съемку. Где-то минут через двадцать ты сдался и просто лежал на дне воронки, пыхтя и отдуваясь. Билл отснял сотню футов пленки и только после этого разрешил двум рабочим вытащить тебя из ямы…

В этот момент к участку подъехал автомобиль капитана полиции. Вскоре и сам он появился в дверном проеме на фоне светлеющего утреннего неба:

— Что тут у вас, сержант? Пьянчугу задержали?

Сержант Гаспар подошел к «обезьяннику», отомкнул замок и жестом предложил Пэту выйти. Пэт заморгал на свет, а затем повернулся к Филу Македону и погрозил ему пальцем.

— Теперь убедился, что я и вправду тебя знаю? — сказал он. — Билл Коркер смонтировал отснятый материал и присобачил к нему титры, изобразив тебя бесстрашным солдатом, который только что потерял лучшего друга и хочет вылезти из воронки, чтобы отомстить врагам за его смерть, но вокруг продолжают рваться снаряды, и взрывы снова и снова сбрасывают тебя вниз.

— Что он такое несет? — спросил капитан.

— Я всего-навсего пытаюсь доказать, что давно знаком с этим типом, — заявил Пэт. — Билл считал самым эффектным моментом во всей картине тот, когда ты вопил из ямы: «Я уже сломал один ноготь, помогите!» А в титрах появилось: «Я отправлю в ад кучу фрицев чистить твои ботинки!».

— Здесь у вас написано: «Авария и пьяная потасовка», — сказал капитан, сверившись с журналом. — Отвезем их в больницу и протестируем на алкоголь.

— Секундочку, — сказал актер с профессиональной улыбкой. — Меня зовут Фил Македон.

Капитан был очень молод для своей должности, заполучив ее по протекции. Он смутно помнил имя и лицо, но был не слишком впечатлен — в Голливуде полным-полно всяких «бывших».

Все четверо направились к стоявшему у входа полицейскому фургону.

…По результатам теста Македон был задержан в участке до внесения залога его друзьями, а Пэта Хобби отпустили на все четыре стороны, однако его машина после аварии была не на ходу, и сержант Гаспар вызвался отвезти его домой.

— Где вы живете? — спросил он, трогаясь с места.

— Сегодня — нигде, — сказал Пэт. — Потому и раскатывал ночью по городу. Когда проснется один мой приятель, я одолжу у него пару баксов и сниму номер в отеле.

— Зачем ждать? — сказал сержант Гаспар. — У меня как раз лежит без дела пара баксов.

Проезжая мимо величественных особняков Беверли-Хиллз, Пэт приветственно помахал им рукой.

— А ведь когда-то, — сказал он, — я мог запросто входить в эти самые дома в любое время суток, даже воскресным утром…

— Скажите, это правда — то, что вы рассказывали в участке? — спросил Гаспар. — Как его спихнули в яму, ну и так далее.

— Чистая правда, — сказал Пэт. — Зря он задавался и воротил от меня нос. По сути, он такой же обломок прошлого, как и я.

Не вырубишь топором[164].

[164].

I.

Смуглый мужчина с шустрыми глазами — двигавшимися так, словно они были закреплены внутри его головы на резинках, — откликался на обращение «Дик Дейл». Его очкастый долговязый собеседник, похожий на верблюда без горба — хотя горб смотрелся бы здесь вполне гармонично, — звался Э. Брансуик-Хадсоном. Местом действия был помост для чистки обуви — несущественный винтик в гигантском механизме киностудии. Эту сценку мы наблюдаем вечно красными глазами Пэта Хобби, который занимал стул по соседству с режиссером Дейлом.

Помост располагался под открытым небом, напротив входа в студийную столовую. Голос Брансуик-Хадсона дрожал от гнева, однако разговор он вел на полутонах, стараясь не привлекать внимания проходящих.

— Я вообще не понимаю, что такой серьезный писатель, как я, делает в таком месте! — сказал он желчно.

Пэт Хобби, будучи ветераном кинобизнеса, мог бы ответить на этот вопрос, однако он не был знаком с участниками диалога.

— В нашем деле есть свои нюансы, — сказал Дик Дейл и обратился к чистильщику: — Смажь вон тем кремом!

— Нюансы?! — возвысил голос писатель. — Правильнее назвать это свинством! Вопреки голосу разума и своим замыслам я пишу буквально под вашу диктовку, а теперь меня увольняют под предлогом, что я, видите ли, с вами «не сработался»!

— Вполне вежливая формулировка, — сказал Дик Дейл. — Или вы хотите, чтобы я отправил вас в нокдаун?

Брансуик-Хадсон снял очки.

— А ну, попробуй! — предложил он. — Во мне сто шестьдесят два фунта и ни единой унции плоти… — На этом смелом утверждении он запнулся. — То есть ни единой унции жира.

— Да плевать я хотел на все ваши унции! — сказал Дик Дейл презрительно. — Не собираюсь я с вами боксировать — мне фильм делать надо. А вы отправляйтесь к себе на восток, сочиняйте новые книги и забудьте эту историю. — Он быстро взглянул на Пэта Хобби и улыбнулся: мол, уж он-то понимает такие вещи, как понял бы любой другой человек, кроме Э. Брансуик-Хадсона. — Мне и трех недель не хватит, чтобы объяснить вам, как делается кино.

Хадсон водрузил очки обратно на нос.

— Я напишу новую книгу, — пообещал он, — и сделаю вас посмешищем всей страны.

Засим он удалился — потерянный, подавленный и посрамленный. Спустя минуту Пэт вслух прокомментировал увиденное:

— У этих литераторов никогда не бывает толковых идей. Не припомню случая, чтобы кто-нибудь из них выдал что-нибудь стоящее, а я уже двадцать лет в этом бизнесе, на сценариях и рекламе.

— А сейчас вы в работе? — спросил Дейл.

Пэт слегка замешкался с ответом:

— Только что закончил проект.

Это «только что» было пять месяцев назад.

— Какие фильмы вы делали? — спросил Дэйл.

— Все и не упомнишь — я в титрах с двадцатого.

— Зайдем ко мне в офис, — предложил Дик Дейл. — Есть интересный разговор — теперь, когда этот ублюдок свалил обратно на свою новоанглийскую ферму. Не понимаю, зачем нужны эти новоанглийские фермы, когда на западе полно еще не освоенной земли?

Пэт бросил свой предпоследний десятицентовик чистильщику и слез со стула.

II.

Теперь мы наблюдаем разговор по существу.

— Проблема в том, что этот композитор Реджинальд Де Ковен[165] — личность совершенно бесцветная, — говорил Дик Дейл. — Он не был глухим, как Бетховен, не работал поющим официантом, не сидел в тюрьме — словом, тут не за что зацепиться. Он только и делал, что сочинял музыку, а из всей его музыки широко известна только песенка «Обещай мне». Так что придется выстраивать сюжет вокруг этого — типа обещаний какой-нибудь его возлюбленной, которые в конце концов сбываются.

— Мне нужно время, чтобы все это обдумать, — сказал Пэт. — Если Джек Бернерс даст мне эту работу…

— Он тебе ее даст, — заверил Дик Дейл. — С этого дня сценаристов для своей картины я выбираю сам. Сколько тебе обычно платят — полторы? — Он бросил взгляд на ботинки Пэта. — Семьсот пятьдесят?

Секунду-другую Пэт смотрел на него в растерянности, а потом выдал экспромтом один из своих лучших образчиков художественного вымысла за последнее десятилетие.

— Я закрутил роман с женой продюсера, — сказал он, — и боссы сговорились держать меня в черном теле. Так что сейчас я получаю только триста пятьдесят.

В определенном смысле эта работа оказалась самой легкой из всех, какие доводилось выполнять Пэту Хобби. Режиссер Дик Дейл принадлежал к особому типу людей, которых полвека назад можно было встретить в любом американском городке. Как правило, это был владелец фотоателье или небольшой механической мастерской, вечно затевавший какие-нибудь прожекты, зачастую выступавший лидером эксцентричных общественных движений и практически всегда стряпавший вирши для местечковой прессы. Все наиболее энергичные представители этого «чувственного типа» в период между 1910 и 1930 годом перебрались в Голливуд, где они могли реализовать свой потенциал полнее, чем в каком-либо ином месте или ином времени. В кои-то веки этим людям представилась возможность творить все, что вздумается, да еще и с немалым размахом. За те недели, что Пэт Хобби и Мейбл Хэтмен, секретарша мистера Дейла, трудились вместе с ним над сценарием, в последний не вошло ни единой сцены и ни единого слова, которые не были бы лично придуманы Диком Дейлом. Иногда Пэт осторожно выдвигал предложения из числа тех, что «всегда срабатывают».

— Секундочку! Секундочку! — прерывал его Дик Дейл, вскакивая с места и простирая руки в пустоту. — Кажется, я вижу собаку!

Они тотчас замирали в напряженных позах и сидели, безмолвные и недвижимые, пока он созерцал собаку.

— Две собаки! — говорил Дейл.

И вторая собака занимала место рядом с первой в послушных видениях его сотрудников.

— Сначала в кадре появляется одна собака на поводке, затем камера отъезжает, и мы видим вторую собаку, тоже на поводке, — они рычат и готовы сцепиться. Камера продолжает удаляться, и мы видим, что поводки привязаны к столикам кафе. Собаки бросаются навстречу друг другу, и столы опрокидываются. Вы это видите?

В следующий раз он ни с того ни с сего заявлял:

— Кажется, я вижу Де Ковена учеником штукатура.

— Да, — отвечали они, на сей раз с некоторой надеждой.

— Он приезжает в Санта-Аниту и штукатурит стены ипподрома, напевая в процессе работы. Запиши это, Мейбл.

Таким вот манером в течение месяца они набрали нужный объем в сто двадцать страниц. Выходило так, что Реджинальд Де Ковен, не будучи алкоголиком в полном смысле этого термина, питал особую привязанность к старой доброй песне «Кружка рома».[166] Отец его невесты в свое время скончался от пьянства, и, когда вскоре после свадьбы она застала Де Ковена распевающим эту песню (и распивающим соответственный напиток), ей ничего не оставалось, как покинуть супруга и провести следующие двадцать лет вдали от него. Он меж тем прославился как композитор, а она исполняла партию Марианны[167] в его опере, однако он не узнал в певице свою бывшую жену…

Сценарий в желтой бумажной обложке с надписью «Первая редакция. Автор: Пэт Хобби» был представлен на утверждение руководства. Согласно жесткому студийному графику Дейл должен был начать съемки в течение недели.

Двадцать четыре часа спустя он и его подчиненные сидели в офисе, охваченные глубоким унынием. Менее всех унывал Пэт Хобби. Четыре недели работы по триста пятьдесят каждая, даже с учетом двух сотен, проигранных на скачках, были большим шагом вперед по сравнению с десятью центами, которыми он располагал на момент знакомства с Дейлом у помоста для чистки обуви.

— С кино всегда так, Дик, — утешал он режиссера. — То успех, то провал, то тебя на руках носят, то вышвыривают на помойку. Каждый из нас, ветеранов, через все это прошел.

— Да, — промолвил Дик Дейл рассеянно. — Мейбл, садись на телефон и срочно найди мне этого Брансуик-Хадсона. Он, должно быть, сейчас торчит на своей ферме в Новой Англии — доит пчел или еще какой дурью мается.

Через несколько минут мисс Хэтмен доложила:

— Сегодня утром он прилетел в Голливуд, мистер Дейл. Я связалась с его номером в отеле «Беверли-Уилшир».

Мистер Дейл прижал трубку к уху и заговорил вкрадчивым, дружеским тоном:

— Мистер Хадсон, помнится, вы как-то выдали одну идею, которая мне очень понравилась. Вы сказали, что развернете ее в полноценный сюжет. Это насчет того, что Де Ковен украл свои мелодии у одного пастуха в горах Вермонта. Вспоминаете?

— Да.

— Ну так вот, Бернерс требует срочно запускать фильм в производство, иначе актеров заберут на другие проекты. То есть мы сейчас в авральной ситуации — если вы понимаете, о чем я. У вас тот сценарий при себе?

— А вы помните, как я принес его вам в первый раз? — спросил Хадсон. — Вы заставили меня два часа ждать в приемной, а потом за две минуты просмотрели текст. У вас тогда болела шея — должно быть, напрашивалась, чтобы ее свернули. Я видел, как вы мучаетесь от боли, и это зрелище было единственным, что доставило мне удовольствие в то утро.

— Знаете, в кинобизнесе…

— Я рад, что на сей раз вы крепко влипли. А с вами я работать не стану, даже если предложите расписать сказочку про трех медведей за пятьдесят тысяч баксов.

На том конце бросили трубку, и Дик Дейл повернулся к Пэту.

— Проклятые писаки! — сказал он яростно. — И за что мы вам только платим? Гробим на вас миллионы — а вы кропаете всякую дребедень, которую невозможно снимать, да еще корчите из себя оскорбленных, когда мы отказываемся читать ваши никчемные опусы! Ну как человеку сделать фильм, если ему подсовывают для работы парочку поганцев вроде тебя и Хадсона? Скажи мне, как?! Ты, ходячий бочонок виски!

Пэт встал и попятился к двери, пробурчав, что он, мол, не знает.

— Проваливай отсюда! — заорал Дик Дейл. — Ты уволен! Убирайся со студии!

Судьба не наделила Пэта фермой в Новой Англии, куда он мог бы отсюда убраться, но через дорогу от студии находилось одно заведение, где буколические грезы, заключенные в стеклотару, поджидали всех желающих — были бы деньги расплатиться. В любом случае Пэт не имел желания покидать студию, долгие годы бывшую ему родным домом, так что около шести вечера он пересек улицу в обратном направлении и дошел до своего кабинета в сценарном корпусе. Дверь была заперта. Подняв глаза, он убедился, что кабинет уже обрел нового владельца, — на табличке значилось имя: Э. Брансуик-Хадсон.

Следующий час он провел в студийной столовой, затем еще раз наведался в бар, а оттуда некий инстинкт направил его в павильон, где накануне снималась сцена в спальне. И он провел ночь в той самой постели, где несколькими часами ранее возлежала Клодетт Кольбер, облаченная лишь в тончайшую кружевную рубашку.

Утро выдалось малоприятным, однако у него еще оставалось кое-что в бутылке и около ста долларов в кармане. Скачки в Санта-Аните никто не отменял — и уже к вечеру он сможет удвоить эту сумму.

Направляясь к выходу со студии, он остановился было у парикмахерской, но решил, что сейчас он слишком «на взводе», чтобы вытерпеть процедуру бритья. В этот момент от расположенного неподалеку помоста чистильщиков обуви до него донесся голос Дика Дейла:

— Мисс Хэтмен удалось найти копию вашего старого сценария, теперь он является собственностью компании.

Перед помостом стоял Э. Брансуик-Хадсон.

— Я не позволю использовать мое имя! — заявил он.

— Вот и прекрасно. Тогда я поставлю там имя мисс Хэтмен. Бернерс одобрил сюжет, теперь дело за наследниками Де Ковена. Не думаю, что они станут придираться, — какого черта, этот несчастный пастух все равно не смог бы продать свои мелодии! Вы когда-нибудь слышали о пастухах, требовавших гонорары от Союза композиторов?

Брансуик-Хадсон снял очки.

— Во мне сто шестьдесят три фунта… — начал он.

Пэт подошел поближе.

— Ну так вступай в армию, — презрительно сказал Дик Дейл. — Не собираюсь я с тобой боксировать, мне фильм делать надо. — Тут он заметил Пэта Хобби. — Привет, ветеран!

— Привет, Дик, — заулыбался Пэт и, прекрасно сознавая важность психологического момента, без промедления сделал свой ход. — Когда приступаем к работе? — спросил он бодро.

— Сколько с меня? — бросил Дик Дейл чистильщику, а после взглянул на Пэта. — Дело уже сделано. Я давно обещал Мейбл вставить ее имя в титры. Если появится толковая идея — заходи.

Он громко окликнул кого-то стоявшего перед парикмахерской и поспешил прочь. Хадсон и Хобби, два мастера слова, доселе не сходившиеся лицом к лицу, теперь уставились друг на друга. В глазах Хадсона блестели слезы.

— Литераторов здесь не жалуют, — сказал Пэт сочувственно. — Не стоит им сюда соваться.

— Кто же тогда будет сочинять сюжеты — эти недоумки?

— Да кто угодно, только не литераторы, — сказал Пэт. — Литераторы им не нужны. Им нужны писаки — вроде меня.

Пэт Хобби и гранит науки[168].

[168].

I.

Уже начинало темнеть. Стены каньона Топанга круто вздымались по обе стороны шоссе. Нужно поскорее избавиться от этого груза. Брякающие звуки на заднем сиденье пугали. Не нравилось Эвелин это дело, совсем не нравилось. Не для таких вещей она сюда приехала. Потом она вспомнила про мистера Хобби. Он ей верил, он на нее положился — и она не могла его подвести.

Однако задача оказалась трудновыполнимой. Эвелин Ласкаллес выехала из каньона и теперь кружила по неприветливым окраинам Беверли-Хиллз. Сколько раз она сворачивала в тихие аллеи, сколько раз останавливалась у пустырей — и всегда появление какого-нибудь прохожего или гуляющей компании вгоняло ее в панику. А однажды сердце ее замерло от ужаса, когда мужчина, очень похожий на детектива, уставился на нее с явным интересом — а то и с подозрением.

— Он не имел права поручать мне такое дело, — говорила она себе. — Больше никогда не соглашусь. Так и скажу ему: больше никогда!

Тьма сгущалась буквально на глазах. Столь стремительного наступления ночи Эвелин Ласкаллес видеть еще не доводилось. Она повернула обратно — в каньон, к свободной и дикой природе, — проехала узкий коридор меж скал, подсвеченный пастельными тонами уходящего дня, и ощутила себя в относительной безопасности, достигнув поворота, с которого открывался вид на равнину внизу.

Здесь никаких затруднений не предвиделось. Сброшенные со скалы, эти предметы будут так же далеки от нее, как если бы улетели в другой штат.

Мисс Ласкаллес была родом из Бруклина. Она давно мечтала попасть в Голливуд и устроиться секретаршей на киностудию, но сейчас ей больше всего хотелось очутиться в родном доме и никогда его не покидать.

Однако надо разделаться с грузом — еще минуточку, пусть только проедет эта машина…

II.

В то же самое время ее непосредственный начальник Пэт Хобби стоял перед студийной парикмахерской, беседуя с букмекером Луи. Завтра истекал месячный контракт Пэта, приносивший по две с половиной сотни в неделю, и тот уже начал испытывать чувство тревожной неопределенности, хорошо знакомое тем, кто постоянно балансирует на грани банкротства и нищеты.

— Четыре вшивых недели возни с дрянным сценарием — и это все, что я имел за последние полгода, — жаловался он.

— Как же ты живешь? — спросил Луи без особого интереса.

— Да я и не живу. Просто проходят дни, проходят недели. И кому какое дело до меня? Двадцать лет я провел здесь — и кому какое дело?

— Ты знавал и хорошие времена, — напомнил Луи.

Пэт проводил взглядом статистку в мерцающем парчовом наряде.

— Что было, то было, — сказал он. — И три жены было, и все, что душа пожелает.

— Это не на одну ли из своих бывших ты сейчас уставился? — спросил Луи, заметив, как Пэт провожает глазами статистку.

— Не-ет… Я не имел в виду эту штучку. В иные времена много таких кормилось за мой счет. Но не теперь — в сорок девять тебя и за человека-то не считают.

— Не прибедняйся, у тебя же есть милашка-секретарша, — напомнил Луи. — Послушай, Пэт, могу дать хорошую наводку…

— Нет смысла, — сказал Пэт. — Все мое состояние на сегодня — пятьдесят центов.

— Да я не о скачках. Я узнал, что Джек Бернерс хочет снять фильм про Университет западного побережья, потому как его сынок играет в тамошней баскетбольной команде. Но сюжета у него нет. Может, смотаешься туда и поговоришь с их главным тренером? Этот парень — его зовут Дулан — задолжал мне на ставках три тысячи, так что сошлись на меня, и он, глядишь, подкинет тебе идейку насчет фильма. Потом вернешься и продашь идею Бернерсу. Ты сейчас на окладе?

— До завтрашнего дня, — сказал Пэт угрюмо.

— Ну так езжай прямо сейчас. Как доберешься до кампуса, в тамошнем спортивном магазинчике найди Джима Кресге, и он сведет тебя с Дуланом… Ну ладно, мне пора собирать урожай ставок. Помни, что Дулан должен мне три куска.

III.

Надежда на успех визита была невелика, но Пэт решил, что это все же лучше, чем ничего. Отправившись в свой кабинет за пальто, он еще на подходе расслышал жалобную трель телефона и успел снять трубку.

— Это Эвелин, — раздался дрожащий голос. — Весь вечер не могу от этого избавиться, повсюду машины…

— Мне сейчас некогда это обсуждать, — быстро произнес Пэт. — Выезжаю по срочному делу в Университет западного побережья.

— Я старалась, — всхлипнула Эвелин. — Я старалась! Но всякий раз появляется какая-нибудь машина…

— Тоже нашла проблему!

Пэт раздраженно бросил трубку — тут и без этих глупостей голова шла кругом.

Много лет он внимательно отслеживал спортивные подвиги «Троянцев» из Южно-Калифорнийского университета и не менее чудные деяния «Роллеров», представлявших Университет западного побережья. Интерес его лежал не столько в области физических кондиций, стратегии и тактики, сколько в простой арифметике ставок, и в свое время «Роллеры» влетели ему в копеечку, так что он чувствовал себя в некотором роде совладельцем команды, когда ступил на территорию кампуса, выстроенного в причудливо-монументальном стиле — что-то от ацтекских храмов, что-то от декораций де Милля.[169].

Он отыскал Кресге, который представил его Киту Дулану — главному тренеру, а в прошлом знаменитому полузащитнику. Мистер Дулан находился в прекрасном настроении, что неудивительно: в этом сезоне его команда уверенно шла к победе в группе, имея в своем составе пятерых темнокожих гигантов, которые уже набрались достаточно опыта, но были еще далеки от завершения спортивной карьеры.

— Буду рад оказать содействие вашей студии, — сказал он. — Всегда готов помочь мистеру Бернерсу, а также Луи. Вы хотите снять о нас фильм? Что ж, такая реклама нам только на пользу… Мистер Хобби, через пять минут начнется заседание факультетского совета. Будет неплохо, если вы там выступите и расскажете о ваших планах.

— Даже не знаю, — с сомнением промолвил Пэт. — Я, собственно, рассчитывал побеседовать с вами в приватной обстановке. Мы могли бы зайти куда-нибудь пропустить по рюмочке…

— Боюсь, не получится, — сказал Дулан весело. — Если эти умники из совета учуют от меня запах спиртного — упаси бог! Лучше пойдемте на совет, сегодня его созвали из-за краж в кампусе — пропадают часы и драгоценности. Мы уверены, что этим занимается кто-то из студентов.

Мистер Кресге, уже сыгравший свою роль, поднялся первым.

— Не хотите сделать ставки на завтра? — спросил он.

— Я пас, — сказал мистер Дулан. — А вы, мистер Хобби?

— Тоже пас, — сказал Пэт.

IV.

Расставшись с представителем теневого бизнеса, Пэт Хобби и мистер Дулан проследовали по коридору административного корпуса. Перед входом в кабинет декана Дулан сказал:

— Я позову вас в подходящий момент.

Не будучи официальным представителем Джека Бернерса или студии, Пэт чувствовал себя неуютно. В его сегодняшние планы вовсе не входила встреча с яйцеголовой профессурой, но, по счастью, он вспомнил, что в кармане его поношенного пальто хранится простое, но весьма эффективное лекарство от волнения. Секретарша декана покинула свой пост в приемной, дабы стенографировать заседание, так что он без помех пополнил свой запас калорий долгим булькающим глотком.

Приятное тепло тотчас разлилось по телу; Пэт поудобнее уселся в кресле и нацелил взгляд на дверную табличку:

Возможно, беседа будет не из легких…

…Хотя, какого черта! Они же просто надутые ничтожества, всем это известно. Да, у них есть ученые степени, но диплом купить — не проблема. Если студия сделает о них фильм, это будет большой удачей для университета. Вырастут пожертвования в их фонд, а значит, вырастут и зарплаты — разве не так?

Дверь кабинета нерешительно приоткрылась и тут же закрылась вновь. Никто в приемную не вышел, но Пэт подобрался, готовясь к действиям. Представляя в своем лице — пусть даже неофициально — четвертую по доходности отрасль национальной экономики, он не позволит кучке яйцеголовых смотреть на него свысока. Сам он гранит науки не грыз, но еще в ранней юности повидал изнутри эту кухню, подрабатывая на посылках при студенческом клубе Пенсильванского университета. При воспоминании об этом он исполнился чувства собственного превосходства, придя к выводу, что этот свежеиспеченный университетишко не годится Пенсильванскому и в подметки.

Дверь отворилась, в приемную выскочил молодой человек — охваченный смятением, с бусинками пота на лбу, — шмыгнул мимо Пэта и исчез. Следом в дверном проеме показался невозмутимый мистер Дулан.

— Заходите, мистер Хобби, — пригласил он.

А чего тут бояться? Мысли о славном пенсильванском прошлом окрыляли Пэта, когда он входил в кабинет. И в тот самый момент, когда он чувствовал себя на высоте положения, его посетила идея…

— …И таким образом получится фильм, основанный на реальных событиях, — закруглился он пять минут спустя.

Декан Уискит, высокий мужчина с бледным лицом и слуховым аппаратом в ухе, кажется, уловил суть идеи — оставалось добиться его одобрения. И Пэт взял быка за рога.

— Это будет в русле новейших веяний, — объявил он. — То, что мы называем злобой дня. Вы же не отрицаете, что парнишка, только что отсюда выскочивший, был уличен в краже часов?

Все члены факультетского совета, за исключением Дулана, дружно обменялись взглядами, но никто из них не издал ни звука.

— Стало быть, это факт! — торжествующе заключил Пэт. — И вы можете довести его до газетных репортеров. Но мы… мы ввернем сюда новый сюжетный ход. В фильме мы изобразим дело так, что он крадет часы для того, чтобы помочь своему младшему брату. А его младший брат — ключевой игрок футбольной команды! Нападающий от Бога! На эту роль мы, возможно, привлечем Тайрона Пауэра,[170] но здесь понадобится дублер из числа игроков вашей команды.

Сделав паузу, Пэт попытался мыслить в национальном масштабе:

— Само собой, картина будет демонстрироваться и в южных штатах, так что хотя бы один из ваших главных игроков должен быть белым.

По совещательному залу прошел беспокойный шорох, и мистер Дулан поспешил на помощь оратору.

— А что, неплохая идея, — сказал он.

— Это омерзительно! — взорвался декан Уискит. — Это…

Лицо Дулана окаменело.

— Погодите, — промолвил он. — Давайте разберемся, кто здесь кому делает одолжение. Предлагаю спокойно выслушать представителя киностудии.

Секретарша декана, перед тем покинувшая кабинет, чтобы ответить на звонок в приемной, теперь вернулась и что-то прошептала на ухо шефу. Последний заметно вздрогнул.

— Минуточку, мистер Дулан, — сказал он и обратился к почтенному собранию: — Проктор только что сообщил о дисциплинарном нарушении на территории кампуса, притом что он не может в законном порядке взять под стражу нарушителя. Может, сначала решим этот вопрос? А после мы вернемся к этой… — он в упор взглянул на мистера Дулана, — этой на редкость нелепой идее.

Повинуясь его кивку, секретарша открыла дверь.

При виде проктора Пэт невольно вспомнил старые времена и увитые плющом здания пенсильванского кампуса, подумав: «Эти прокторы всюду одинаковы — свирепые хищники, цепные псы в цивильных костюмах».

— Джентльмены! — обратился к собранию проктор, разбавив свой рык подобающей ситуации почтительной ноткой. — Это случай, который не поддается объяснению и оправданию. — Он обескураженно покачал головой, прежде чем продолжить: — Я понимаю, что здесь нечисто, но у меня никак оно не стыкуется. Посему передаю дело на ваш суд, предъявляя доказательства и нарушителя… Эй, вы, там, заходите!

Когда в кабинет робко вошла Эвелин Ласкаллес, а вслед за ней проктор внес набитую до отказа наволочку от большой подушки и с бряканьем опустил ее на пол, Пэт Хобби снова с тоской вспомнил ползучие плющи на древних пенсильванских стенах. Как бы он хотел сей же миг оказаться там! Больше всего на свете он сейчас хотел именно этого. Вторым по значимости было желание, чтобы широкая спина Дулана, за которой он попытался спрятаться, придвинув к нему свой стул, стала еще на порядок шире.

Но Эвелин Ласкаллес его заметила.

— Вот и вы! — вскричала она с радостным облегчением. — Ах, мистер Хобби, слава богу, что вы здесь! Я никак не могла от них избавиться, и я не могла привезти их к себе домой — мама меня бы на месте убила. И я поехала сюда искать вас, а этот человек остановил меня и стал проверять, что лежит на заднем сиденье!

— Что там в мешке? — строго спросил декан Уискит. — Бомбы? Или что похуже?

Пэт мог бы просветить их на сей счет еще до того, как проктор приподнял мешок и уронил его на пол с чистым стеклянным звуком, не оставлявшим сомнений в характере его содержимого. Там покоились павшие бойцы сценарного фронта — пинты, полпинты, кварты — свидетели четырех трудовых недель по расценке в двести пятьдесят, пустые бутылки, собранные им из всех закутков офиса. Поскольку его контракт завтра истекал, Пэт счел за благо не оставлять за собой лишних следов.

В поисках выхода Пэт еще раз мысленно вернулся к тем беззаботным дням, когда он много чего приносил и уносил за чаевые в пенсильванском кампусе.

— Я заберу это с собой, — сказал он и поднялся со стула.

Вскинув на плечо звякнувший груз, он обернулся к факультетскому совету и внушительно произнес:

— Подумайте над этим.

V.

— И мы подумали, — тем же вечером сообщил своей супруге мистер Дулан. — Неслабо пораскинули мозгами, но толком так ничего и не поняли.

— Это чудовищно! — сказала миссис Дулан. — Надеюсь, мне ночью не будут сниться кошмары. Бедняга с этим мешком на плече! Мороз по коже, как представлю, что в чистилище его заставят сделать кораблик в каждой из этих бутылок, — иначе не допустят в рай.

— Только не это! — вздрогнул Дулан. — А то и у меня начнутся кошмары. Там хватит бутылок до второго пришествия.