История триумфов и ошибок первых лиц ФРГ.
Оптимист. Людвиг Эрхард.
«Изначально я вряд ли родился для того, чтобы стать политиком».
«У меня нет политического честолюбия, тем более честолюбия партийно-политического».
«Многие полагают, что политик должен быть хорошим тактиком и действовать с помощью всевозможных уловок, а также должен быть искушен в любых интригах. Это не мой стиль».
«Власть в моих глазах всегда безотрадна, опасна, жестока, а в конечном итоге даже глупа».
«Чудес не бывает».
«Компромисс — это искусство разделить пирог так, чтобы каждый думал, что получает большую его часть».
«Я не испытываю необходимости обещать людям что-то».
«Все, что я сделал, — это слово, ставшее камнем».
Людвиг Эрхард.«В мелях подготовки к экономическим реформам в нашей стране я первым делом прочел книгу Людвига Эрхарда».
Борис Ельцин, Президент России.«Со времен Людвига Эрхарда мы знаем, что не только политика вредна для характера, но и характер может быть вреден для политики».
Йоханнес Гросс, Журналист.«Людвиг Эрхард проложил королевский путь между капитализмом и социализмом».
Хайнер Гайслер, Депутат Бундестага От Хдс.«Людвиг Эрхард стал для XX века тем же, чем был Карл Маркс для XIX века, с одним только решительным различием — Маркс ошибался».
Филипп Фон Бисмарк, Бывший Председатель Экономического Совета Хдс.«Он был полон сил, стоек, прям и грубоват; с ясными глазами и добросовестными речами. Чувствовалось, что он верит тому, что говорит».
Райнер Барцель, Бывший Председатель Фракции Хдс — Хсс.«Он был старателен и невыразимо доброжелателен. Он остался тем, кем был: маяком над вечно беспокойным морем немецкой политики».
Ойген Герстенмайер, Бывший Президент Бундестага.«Когда Эрхард занимается политикой, замечаешь, что он никакой не политик».
Генрих Кроне, Бывший Председатель Партии Хдс.«Эрхард встретил нас, молодых депутатов, с природной открытостью и дружелюбием, которые поразили меня и много значили для моего политического становления».
Герхард Штольтенберг, Бывший Министр И Депутат Бундестага.«Я поддерживаю правительство Эрхарда — даже если с ним самим у меня и возникают разногласия».
Конрад Аденауэр.«Я не слишком задену его, если, несмотря на все заслуги перед немецкой экономикой, припишу ему немалое количество политической неуверенности».
Вилли Брандт.«Людвиг Эрхард успешно вступил на третий путь между либерализмом и социализмом».
Райнер Эппельманн, Председатель Хдс.«Своеобразный человек, исполненный воли, фантазии и чувствительности; тот, кто может смеяться и быть грустным; не дипломат, не приспособленец. Он не патриарх, просто мужественный мужчина, взвешивающий свои слова, прежде чем они сойдут с его губ, и пожимающий плечами, если к нему относились враждебно или с недоверием».
Райнер Барцель, Бывший Председатель Фракции Хдс/Хсс.«Уверенность и мужество, общность и партнерство: все это излучал Людвиг Эрхард, и все это нужно нам и сегодня».
Норберт Блюм, Бывший Министр.«Людвиг Эрхард значит для меня отрицание политики любезности и следование прямым курсом рыночной экономики и формирования хозяйственного порядка».
Гидо Вестервелле, Генеральный Секретарь Сдп[9].«Для Людвига Эрхарда социальная рыночная экономика была не неподвижным концептом. Он считал ее задачей, которую никогда нельзя выполнить полностью. Именно ее он оставил нам в качестве наследства, задачи, вызова сегодняшнему времени».
Гельмут Коль.«Во всем мире есть очень мало политиков и экономистов, которых я ценю так, как ценю Людвига Эрхарда».
Вацлав Клаус, Премьер-Министр Чехии.«К счастью, существовал такой мужественный человек, как Людвиг Эрхард, который предотвратил угрозу рецидива в управлении хозяйством и валютном контроле. И сегодня хотелось бы видеть более мужественное отношение к рынку в процессе объединения».
Карл Отто Пёль, Бывший Президент Немецкого Федерального Банка.«Людвиг Эрхард был человеком, указавшим цель всему своему народу, подарившим ему свободу, о которой в то время никто ничего не хотел знать. Одних она повергла в ужас, другим дала надежду. Эрхарду удался настоящий шедевр. Ему удалось объединить в достижении цели и тех, и других — и страшащихся, и надеющихся».
Йоханнес Гросс, Публицист.«Если бы Эрхард узнал, какую катастрофу на рынке рабочей силы и какой хаос в области долгов, налогов и пенсий переживают его наследники, он бы выпустил изо рта свою вечную сигару».
Ренате Шмидт, Председательница Баварского Отделения Сдпг.Рейн спокойно тек в своем королевском величии. Его волны серебрились в лунном свете. Высокие деревья в парке вокруг резиденции федерального канцлера отбрасывали длинные темные тени. Дворец Шаумбург силуэтом вставал на фоне ночного неба. На отделанной вилле императорских времен, служившей сейчас резиденцией канцлера, много часов назад погас свет. Курт Георг Кизингер, новый хозяин Шаумбурга, уже ушел домой.
На расстоянии полета камня, в «канцлерском бунгало» — скромной постройке из кирпича и стекла — в этот поздний час небольшая группа преданных лиц собралась вокруг человека, выглядящего усталым и изможденным. Это был побежденный Людвиг Эрхард. Еще сегодня Эрхард, второй по счету канцлер ФРГ, встал утром с постели главой правительства; вечером он стал всего лишь простым депутатом бундестага. Это случилось 1 декабря 1966 года — в исторический день для молодой Федеративной республики.
Памятник был низвержен с постамента — канцлер отправлен в отставку. Живая легенда Людвиг Эрхард, миф времен «экономического чуда», был в этот день уничтожен. Еще совсем недавно толпы приветствовали его восторженными криками. Теперь он был одинок. Иметь дело с проигравшим не хотели даже бывшие соратники и союзники в политике.
Кроме самого Людвига Эрхарда на кожаных сиденьях в углу разместились лишь его жена госпожа Луизе, дочь Элизабет, ее муж, их дочери, племянник Эрхарда, верная экономка Элизабет Квизторп, референты Свен Симон и Ганс Кляйн, а также пять телохранителей бывшего канцлера. Хозяин дымил своей любимой сигарой. Все получили по бокалу шампанского с закуской, но угнетенное настроение не исчезало. Кроме детей, никто из присутствующих не мог полностью забыть об оскорблениях, с которым столкнулась их семья в последние дни. Особенно горьким для изгнанника был тот факт, что вместе с его карьерой подходила к концу и карьера его верных охранников. Опытные телохранители должны были в будущем исполнять обязанности простых сторожей и работать в замковой службе. Уведомление о переводе на другую должность они получили уже с утра. Это было подло. Впрочем, как и многое другое, произошедшее в эти дни. Но атмосфера не была наполнена злобой, скорее печалью и меланхолией. Постепенно начали рассказывать короткие истории прошедших лет. Людвигу Эрхарду скоро должно было исполниться 70 лет, его политическая биография была очень бурной. На одной дате он остановился. Все началось тогда, в апреле 1945 года…
18 Апреля 1945 года Третий рейх был накануне падения, Вторая мировая война должна была скоро закончиться. Факел войны, сумевший повергнуть в бушующее пламя весь континент, давным-давно начал шествие с немецкой земли. Красная армия штурмовала Берлин, а Гитлер все еще фанатично призывал из своего бункера под имперской канцелярией «немного продержаться».
Вдалеке от столицы Рейха, вокруг которой кипели главные бои, во франконском городе Фюрте в тот день по улицам громыхали американские танки Шермана. Люди облегченно вздыхали, ведь для них война закончилась. Одним из таких людей был Людвиг Эрхард, который вместе со своей семьей нашел пристанище в доме бабушки и дедушки. «Наше время придет!», — написал Эрхард несколькими месяцами раньше своей дочери. И вот оно пришло, время освобождения и начала новой жизни. Эрхард хорошо умел использовать благоприятность каждого часа, он говорил: «Изначально я вряд ли был рожден, чтобы стать политиком». Он повторял и подчеркивал эти свои слова снова и снова в бесконечных речах и интервью. «Как только я начал свою политическую карьеру, я стал открытием американцев!» Эти притязания отчасти ложны, а отчасти правдивы, поскольку Эрхард помогал своей судьбе.
Уже в день ввода американских войск, 19 апреля, Эрхард предложил майору Куперу, командиру и верховному представителю американских оккупационных сил в Фюрте, свои услуги в качестве эксперта по вопросам экономики. Так что не совсем верно говорить, что американцы сами нашли Эрхарда, якобы оценив его как автора экономических и политических статей в юбилейном сборнике. В качестве руководителя экономического института по проблемам исследования промышленности в Нюрнберге Эрхард выпустил в 1944 году исследование, посвященное «военному финансированию и консолидации долгов». В нем он совершенно открыто исходил из скорейшего падения Третьего рейха. Тот, кто высказывал подобного рола мысли во времена национал-социалистической диктатуры, рисковал головой. Но Эрхард беззаботно продавал свой сборник частным лицам. Один экземпляр он выслал Карлу Гёрделеру, о чьей связи с группой сопротивления 20 июля Эрхард, конечно, ничего не знал. В одной из своих последних заметок перед арестом гестапо, показательным процессом в народном суде Фрейслсра и варварской казнью Герделер поделился с остальными заговорщиками своим позитивным впечатлением от Людвига Эрхарда: «Доктор Эрхард написал очень хорошую работу об обращении с долгами, с основными постулатами которой я полностью согласен. Он станет вам хорошим советчиком». Попади это письмо в руки нацистских палачей, эта фраза легко могла бы привести к смертному приговору для Эрхарда.
Насколько опасными для жизни Эрхарда были в то время идеи сборника, рассказывает Теодор Эшенбург, после 1945 года ставший профессором политических наук в университете Тюбингена. Бомбовая война по воле случая свела в октябре 1944 года вместе Эшенбурга и Эрхарда в доме доктора Карла Гута в Берлине. Когда Эшенбург за одну ночь прочитал выданный ему Эрхардом текст, он не хотел ни секунды держать в руках бумаги, которые жгли ему руки. Он постучал в дверь комнаты Эрхарда, который к тому моменту уже пошел спать, и подал ему немедленный совет как можно скорее уничтожить опасные бумаги. Эрхард, которого в тот момент беспокоило только желание спать, неохотно пробормотал, что это не причина его будить. Он ни в коем случае не поддался волнению Эшенбурга и преспокойно продолжал таскать с собой несколько экземпляров сборника в потертой папке через весь рейх. Людвиг Эрхард никогда не был бойцом Сопротивления, но и никак не скомпрометировал себя в период национал-социализма. Он не вступил ни в партию, ни в какую-либо другую организацию. Эрхард держался в стороне. Это гораздо больше того, что могло сказать о себе большинство немцев после 1945 года.
Однако американцы знали обо всем этом лишь совсем немного. Им импонировала самостоятельность инициатив Эрхарда и его самомнение. Оккупантам нравился динамичный и не обремененный сомнительным политическим прошлым человек с глубоко посаженными голубыми глазами. Он был экспертом по вопросам экономики, а эксперты были в то время востребованы. Вскоре завоеватели посчитали, что он способен справиться и с более серьезной задачей.
Утром 18 октября 1945 года джин американской военной полиции, резко взвизгнув шинами, затормозил перед домом № 49 но улице Форстхаусштрасе, где прожинал Эрхард, когда приезжал в Фюрт. Из него выпрыгнул молодой офицер, решительно заявив, что должен говорить с доктором Эрхардом. После краткого знакомства Эрхарду было приказано следовать за представителем военной полиции без указания причин. Его жене, госпоже Луизе, и их дочери оставалось только ждать возвращения Эрхарда в неведении и страхе. Сам же Эрхард только по дороге в Мюнхен узнал, о чем, собственно говоря, идет речь. Желанием американцев было сделать его министром экономики свободного государства Бавария. Эрхарде радостью согласился, к вящему удовольствию Вильгельма Хёгнера, убежденного социал-демократа, ставшего премьер-министром. Он тщетно пытался найти подходящего кандидата на пост министра экономики, но никто не хотел взять на себя такую ответственность из-за царящего повсюду хаоса и угрожающей экономической ситуации. Эта задача поразительным образом походила на труд Сизифа из античной мифологии. Любое должностное лицо оказалось бы перед целой горой работы и проблем и вряд ли справилось бы с грандиозной задачей поднять экономику на ноги. А Людвиг Эрхард был закоренелым оптимистом. Он верил в себя и в свои способности. Премьер-министр Хёгнер тоже был рад найти кандидата, и вдвойне рад, поскольку этот кандидат был благосклонно принят оккупационными силами. «Позже мне наконец стало ясно, почему американское военное правительство так активно отстаивало кандидатуру доктора Эрхарда на пост министра экономики», — вспоминает Вильгельм Хёгнер 27 лет спустя. «Он был приверженцем идеи свободной рыночной экономики. Я же был социал-демократом». СДПГ выступала в то время за плановое управление экономикой, что пришлось не но вкусу американцам, впрочем, так же как и Эрхарду.
На посту министра экономики Баварии Эрхард, впоследствии весьма успешный министр экономики ФРГ, в 1945–1946 годах потерпел неудачу. Это была не только его вина, таковы были обстоятельства того времени. В послевоенный период преимущество было за организованным распределением дефицитных товарок. Эрхард не мог так поступить. Он вообще придерживался мнения, что успешную экономическую политику можно проводить только на больших территориях. Автономная экономическая политика, ограниченная территорией Баварии, но его мнению, была абсолютно бесполезна. Так, в ноябре 1946 года Эрхард самонадеянно заявлял: «Бавария мелковата для экономиста моего калибра». Некоторая доля истины в его словах была. Однако уже через короткое время после начала работы в качестве министра экономики Баварии Эрхард обнаружил свою «ахиллесову пяту» — он ненавидел возню с бумагами. Политик не может обойтись без решения письменных вопросов, как и без внимательного отношения к юридическим проблемам. Конкретное оформление проектов Эрхард на протяжение всей своей жизни перекладывал на плечи других. Ему важнее было нащупать основные направления экономической политики, новые горизонты. В результате он не был хорошим управляющим. Он колебался, медлил и постоянно менял принятые однажды решения. В результате ему не удалось подчинить себе баварское министерство экономики. Газеты называли Эрхарда «министром провальной экономики». После выборов в баварский парламент в октябре 1946 года ему пришлось сложить с себя прежние полномочия.
Новый земельный парламент образовал комиссию по вскрытию «нарушений, произошедших в министерстве экономики Баварии в период управления Эрхарда». Это была самая первая комиссия по вскрытию проблем за всю историю западно-немецкого парламентаризма! Хотя Эрхарду и приписывали полную моральную незапятнанность, но приговор организационным дефектам министерства оказался суровым. Это был далеко не самый лучший почин для блестящей карьеры политика. Однако этот эпизод ни в коем случае не повредил Эрхарду — даже наоборот.
В феврале 1947 года Мюнхенский университет назначил его почетным профессором из-за практического опыта в области экономической политики. Доктором экономики Эрхард стал уже в 1924 году. Со словами «Я присваиваю Нам высшую академическую степень» научный руководитель докторанта Франц Оппегеймер со смехом завершил последний устный экзамен, поскольку тот состоялся во время горного похода в энгардинские Альпы и проходил на высоте 2500 метров. Хорошо можно представить себе, сколько сил стоило Эрхарду это восхождение, ведь он перенес детский паралич и передвигался с некоторым трудом. Тем не менее Эрхард хранил добрую память о своем научном руководителе. Все эти годы его портрет украшал кабинет в министерстве экономики ФРГ в Бонне. Попытка получить звание доцента в начале 1930-х годов закончилась провалом по причине недостатка научных знаний, как полагает Волькер Хентшель, биограф Эрхарда. Подругой версии это произошло по политическим причинам, поскольку Эрхард отказывался вступить в национал-социалистический союз доцентов. С 1947 года благодаря любезности Мюнхенского университета Эрхард мог носить титул профессора. С этих пор звание профессора неразрывно связано с именем Эрхарда. Сам Эрхард всегда считал себя в большей степени ученым. Он считал, что всему, что у него было, он обязан науке, ведь: «Любовь к науке научила меня в первую очередь искусству думать логично». Однако карьеру он сделал на ниве политики.
Следующей ступенькой на карьерной лестнице стало для него место председателя «по особым вопросам финансирования и кредитования». Это ведомство открыли в Бад Гамбурге оккупационные власти с целью проконсультировать немецких специалистов по основополагающим «опросам крайне необходимой денежной реформы, которая должна была стать обязательной предпосылкой экономического восстановления страны. Старая рейхсмарка обесценилась, на «черном рынке» была в ходу только «сигаретная валюта». Немецкие специалисты прилежно планировали реформы, но все их старания оставались безрезультатными. Дело в том, что западные страны уже проработали денежную реформу вплоть до мелочей, без всякого немецкого вмешательства.
В воскресенье, 20 июня 1948 года, настал день начала денежной реформы. Давным-давно и с нетерпением ожидаемый День X наступил! Ни одно событие ранних послевоенных лет не остаюсь так глубоко в коллективной памяти немцев, как это. Люди простаивали длиннейшие очереди, чтобы получить на руки новые деньги: 40 марок каждому. За одну ночь витрины магазинов чудесным образом ожили. До сих пор многие немцы считают Эрхарда отцом денежной реформы. Это совершенно несправедливо. Эрхард настолько же мало имел отношения к самой денежной реформе, насколько любой другой немецкий гражданин. Это звучит невероятно, но это является историческим фактом. Дойчмарка — немецкий миф послевоенного времени — родилась не стараниями немцев, но была «ребенком из пробирки», выращенным странами Альянса.
Все же Эрхарда невозможно не упомянуть в связи с денежной реформой. Ведь он на свой страх и риск решил объединить денежную реформу с фундаментальной экономической реформой. Лишь благодаря этому новая валюта имела такой успех. Только таким образом денежная реформа действительно смогла стать катализатором «немецкого экономического чуда».
С начала марта 1948 года Людвиг Эрхард занимал один из высочайших постов, существующих в Западной Германии — он был директором правления экономики би-зоны[10]. Таким было официальное название двух объединенных зон оккупации — английской и американской. Хаос должен был быть если не преодолен, то хотя бы чуть упорядочен с помощью этого совместного акта. Предполагаюсь, что немцы будут «содействовать», пусть и под строгим контролем сил Альянса. Англо-американская зона оккупации стала предшественником Федеративной Республики Германия, государством в эмбриональном состоянии. Конечно, называть его так было еще нельзя, ведь англо-американская администрация стремилась к тому, чтобы извне это ни в коем случае не выглядело как образование государства. Поскольку и без того напряженные отношения с советскими оккупационными силами нельзя было обострять еще больше. Поэтому парламент зоны назывался экономическим советом, правительство — советом правления, а о фактических министрах говорили как о директорах правления.
Место директора правления по делам экономики осталось за Людвигом Эрхардом до конца жизни и стало трамплином в его будущей политической карьере, приведшей его в высшие круги немецкого правительства. Получением этого поста, отмеченного рукой фортуны, он обязан исторической случайности и… американской кукурузе.
«Американцы посылают нам корм для кур и еще ожидают нашей благодарности!» — Йоханнсс Земплер. предшественник Эрхарда на этом посту, полагал, что находится среди своих, когда выразился напрямик об американских поставках кукурузы. Однако американцы узнали об этой речи о «курином корме». Критика оккупационных сил со стороны немцев была нежелательной. Кроме того, американцы восприняли высказывания Земплера как грубую неблагодарность, ведь своими поставками кукурузы они боролись с голодом в Германии. Они отреагировали незамедлительно — Земплер был отправлен в отставку.
Необходим был преемник, и выбор пал на Людвига Эрхарда. Его предложила фракция либералов. Их внимание обратилось к бывшему руководителю поста по особым вопросам финансирования и кредитования благодаря его открытым выступлениям в пользу либерализма. ХДС, которому Эрхард впоследствии принесет так много голосов на выборах в бундестаг в период с 1949 по 1965 год, очень неуверенно проголосовал за Эрхарда всего лишь по коалиционно-политическим причинам. Хотя в конце концов Эрхард станет бундесканцлером в качестве представителя от ХДС.
С самого начала Эрхард решительно выступал за введение рыночной экономики. Не планирование, не давление и коллективизм, а спрос и предложение должны были в будущем, насколько возможно, регулировать экономику. С введением странами Альянса денежной реформы Эрхард понял, что его час пробил. Он принял решение провести одновременно с денежной реформой глобальные экономические преобразования. Для этого следовало немедленно прекратить государственное урегулирование экономикой товаров потребления и высвободить цены как важное средство регулирования рыночной экономики. Сегодня подобную практику мы бы назвали «шоковой терапией». За несколько часов до официального объявления о начале денежной реформы Эрхарду удалось склонить экономический совет принять соответствующий закон — Закон об отмене контроля за ценами. Он предоставлял возможность в будущем постепенно ослабить контроль за ценами, но нужно было еще добиться согласия стран Альянса, без которого закон не мог вступить в силу.
Это и стало историческим деянием Эрхарда. В радиообращении вечером в день денежной реформы профессор на свой страх и риск объявил, что в скором времени будет отменена большая часть мер по государственному регулированию экономики и замораживанию цен. Двусмысленная формулировка была допущена специально. Слушатели исходили из того, что все упомянутые меры на данном этапе уже действуют. Эффект, который запланировал Эрхард, не заставил себя долго ждать. На следующее же утро полки магазинов буквально ломились под тяжестью товаров, прежде припрятанных и копящихся на складах. Это был незабываемый для всех современников «эффект витрин».
Поступок Эрхарда был революционным в условиях того времени. Ориентированность на плановую экономику владела умами не только СДПГ и большей части ХДС. Две из трех стран-оккупантов склонялись именно к плановому ведению хозяйства. Во Франции симпатия по отношению к экономическому планированию была национальной традицией со времен «короля-солнце» Людовика XIV, а Великобритания во времена лейбористского правительства национализировала производство стали и угольную промышленность. Лишь США выступали безусловно и полностью за рыночную экономику. Самостоятельное решение Эрхарда в таких условиях было чрезвычайно мужественным. Ведь недавний пример падения его предшественника показал, как поступают страны-освободители с неугодными немецкими должностными лицами.
Ничего хорошего не обещал и тот факт, что уже на следующее утро Эрхард был безотлагательно откомандирован во франкфуртскую штаб-квартиру стран Альянса, расположенную в здании «ИГ-Фарбен». Там его ожидал охваченный яростью генерал Люций Д. Клей, военный губернатор США и будущий герой «берлинского кризиса», принимавший деятельное участие в организации «воздушного моста». Он угрожающе бросил Эрхарду: «Как Вы пришли к тому, чтобы менять предписания Альянса?» Ответ Эрхарда был настолько же кратким, насколько и дерзким: «Господин генерал, я их не менял, я их отменил». От подобной наглости Клей поначалу лишился дара речи, но ему понравился дерзкий немец, веру которого в целебную силу свободной конкуренции американец в глубине души разделял. Для Эрхарда это стало счастливым стечением обстоятельств. Свершившийся факт остался свершившимся, а Эрхард сохранил за собой должность и тем самым проложил дорогу рыночной экономике.
Однако поначалу ситуация грозила выйти из-под контроля. Цены взвились до небес. Товаров потребления стало огромное количество, но кому это могло помочь, если большая часть из них оставалась недоступной? Неужели, в конце концов, победу одержат противники Эрхарда, приверженцы централизованного управления экономикой? «Если бы Германия не была совершенно разорена, этот человек довел бы ее до последней точки своими абсурдными планами устранить плановую экономику. После Гитлера и раскола Германии на части это была бы третья катастрофа». Это высказывание журналистки из «Цайт» Марион фон Дёнхофф было одним из самых критических. Профсоюзы подлили масла в огонь: они призывали к однодневной всеобщей забастовке против Людвига Эрхарда, которая должна была пройти 12 ноября. Это была настоящая «премьера» — не только первая всеобщая забастовка послевоенного времени, но и первая акция, направленная против конкретного человека после злополучного путча против Каппа в 1920 году. В зоне англо-американской оккупации 9,25 миллиона работоспособных немцев приостановили работу. В экономическом совете первой отставки Эрхарда потребовала СДПГ. В декабре опросы общественного мнения показали, что примерно 70 % немцев желают восстановления контроля над ценами. По словам алленсбахских социологов, Эрхард был в то время самым непопулярным человеком Германии.
Всего этого профессор не отрицал, но он был нерушимо убежден в правильности своего курса и своих действий. Каждое утро его секретарша Элла Мур должна была делать ему доклад о постоянно растущем ассортименте товаров на витринах. В канун 1949 года цены стабилизировались.
Однако борьба за рыночную экономику ни в коем случае не подошла к концу. Конечный результат должны были показать выборы в бундестаг 14 августа 1949 года. Плавной темой предвыборной кампании должен был стать будущий экономический порядок. Главный вопрос был простым: рынок или планирование? Людвиг Эрхард стал главным бойцом в этой схватке. Человек, под знаком которого пройдет все следующее десятилетие, — Конрад Аденауэр — еще уступал Эрхарду в политическом весе. Для Людвига Эрхарда этот человек станет судьбой — как счастливой, так и несчастной. 21 апреля 1948 года эти двое основателей боннской демократии встретились в первый раз. Оба поняли, какую пользу может принести им сотрудничество друг с другом. Аденауэру нужен был Эрхард как экономический и политический мыслитель и как хорошая тягловая сила для прорыва коалиции ХДС — ХСС во время предвыборной кампании. Так, концепция рыночной экономики Эрхарда стала программой партии ХДС. Эрхарду в свою очередь необходим был политик от партии — Аденауэр, — чтобы иметь возможность осуществить свой курс и на долгие годы обезопасить экономику. «У меня нет политического честолюбия, а тем более — честолюбия партийного», — утверждал Эрхард 21 июня 1948 года. Через год он уже взял на себя ответственность за избирательный округ Ульм в качестве представителя от ХДС. Вспомним, что изначально Эрхард считался кандидатом от СДП, но он хорошо понимал, что под эгидой либералов и без поддержки крупного политика он не сможет претворить в жизнь свои идеи рыночной экономики. По этой причине он решил перейти на сторону более сильного ХДС, однако в партию он вступил только весной 1963 года. Тогда он уже 14 лет представлял ХДС в качестве министра экономики, а через несколько месяцев стал федеральным канцлером от ХДС. Неудивительно поэтому, что его вступление в партию было негласно перенесено на 1949 год.
Во время первых выборов в бундестаг выиграли приверженцы рыночной экономики. ХДС — ХСС, СДП и малочисленная Немецкая Партия образовали федеральное правительство. Конрад Аденауэр стал бундесканцлером. Ни для кого не стало сюрпризом назначение Эрхарда на пост министра экономики.
В качестве министра экономики он стал легендой уже во время своего нахождения в должности. Это произошло потому, что современники Эрхарда стали в то время свидетелями небывалого подъема экономики совершенно неожиданных темпов и масштабов. Успехи производства наступали друг другу на пятки. Федеративная республика стала чемпионом мира по экспорту и третьей по значимости промышленной нацией. Послевоенная Германия поднималась из руин с невиданной скоростью и сразу же к высочайшим достижениям. Высокая продуктивность, стабильные цены и постоянно снижающийся уровень безработицы обеспечили устойчивое и неуклонно растущее благосостояние нации. Немцы были в изумлении и едва могли этому поверить. Слава «немецкого экономического чуда» обошла весь мир. Людвиг Эрхард вплоть до сегодняшнего дня считается отцом этого чуда.
Но чудеса не приходят с небес, обычно они имеют исключительно земные причины. Это хорошо знал Людвиг Эрхард. «Мы не верим в чудеса и не должны их ждать». — провозгласил он уже в 1948 году. Эрхард не любил термин «экономическое чудо». Он постоянно отрицал его. «Я не могу допустить, чтобы говорились такие слова. — заявлял он в 1954 году, — поскольку то, что происходило в Германии последние шесть лет, может быть названо как угодно, по только не чудом. Это последствия честных стараний целого народа, который согласно принципу свободы получил право вновь применить человеческую инициативу, свободу и энергию».
И Эрхард был прав. Подъем был не чудом, а результатом тяжелой работы, изобретательского таланта и старания множества людей. Заслуга Людвига Эрхарда была в том, что он создал соответствующие условия для этого, и результаты превзошли все ожидания. Он смягчил условия и пользу свободной конкуренции и рыночного хозяйства. Результат опять превзошел все ожидания. Концепция социальной рыночной экономики одновременно обеспечила смягчение многих социальных трудностей свободной конкуренции, значительно сгладилась напряженность между рынком и идеей социальной защиты.
Конечно же, концепция социального рыночного хозяйства была претворена в жизнь и создана не одним Эрхардом. Ее поддержала либеральная «фрейгбергская» школа, представители которой группировались вокруг Вальтера Ойкена и Вильгельма Рёпке, а также такие крупные экономисты, как Александр Рюстов и Альфред Мюллер-Армак. Именно последний, ставший позже заместителем Эрхарда в министерстве экономики, был автором термина «социальная рыночная экономика». Все это не умаляет заслуги Эрхарда, как и то, что многие основополагающие для социальной рыночной экономики мероприятия проводились против его воли или уже после его отставки. Так, в 1957 году Эрхард до последнего сопротивлялся автоматической подгонке пенсии к обшей сумме заработной платы, которая должна была быть профинансирована позднее. Он считал подобное решение ложным, не только в контексте демографической проблемы, но и потому что опасался излишнего социального регулирования экономики: «Ничто, — предупреждающе поднимал он вверх указательный палец, — не является более асоциальной вещью, чем так называемое “государство всеобщего благоденствия”, которое усыпляет ответственность индивидуума и его личные успехи». Если бы мы в то время послушались Эрхарда, сегодня не велись бы дебаты вокруг пенсионной реформы и социального государства. Но в таком случае Эрхард вряд ли бы смог похвастаться настолько высокой популярностью, какой он обладал в те времена.
Для немцев министр экономики Эрхард был не только отцом, но вместе с тем и олицетворением «экономического чуда», ставшим плотью символом благосостояния. Полные формы министра экономики хорошо сочетались с тенденциями времени. После лишений и голодных лет послевоенного времени большинство жителей Западной Германии в 1950-е годы снова с удовольствием начали набивать себе желудки. Наибольшим уважением пользовались жирные блюда, такие как свиная ножка или торт со взбитыми сливками. В стране начался настоящий культ еды. Жирок на животе не осуждался, напротив, он наглядно демонстрировал, что человек «кое-чего добился». Поэтому, называя Людвига Эрхарда «толстяком», немцы выражали свое доброе к нему отношение.
При этом надо заметить, что Эрхард вовсе не был толстяком: при росте 1,76 метра его вес колебался между 77 и 82 килограммами. Однако круглое лицо, высоко поднятые плечи и короткая плотная шея, исчезающая под хорошо выраженным двойным подбородком, обеспечили ему такое прозвище. Однако по этому поводу Эрхард никогда не беспокоился.
Настолько же символичным атрибутом внешности Эрхарда была дымящаяся сигара. Для многих современников сигарный дым, сопровождавший Эрхарда, символизировал дымящие заводские трубы стремительно растущей немецкой промышленности. Людвиг Эрхард был страстным курильщиком. В день он выкуривал от 10 до 15 сигар, к глубокому сожалению его жены госпожи Луизы. Между тем курить он начал в 1930 году именно благодаря ей, госпожа Эрхард считала, что курить сигары — «это очень уютно». Британская газета «Daily Mail» однажды назвала Людвига Эрхарда «немецким Черчиллем». Немецкая сигарная индустрия подхватила эстафетную палочку и гордо сообщила потребителям, что Черчилль выкурил за 60 лет 22 километра сигар, а Эрхард 21.5 километра всего за какие-то 27 лет. Сигары Эрхарда назывались пышно, например, «Черная мудрость» или «Немецкое единство». Эрхард не отдавал предпочтение какой-то особой марке сигар, он курил то, что было под рукой. С 1948 года ему редко приходилось самому покупать себе сигары, и местные, и иностранные поклонники заваливали его замечательными сигарами в знак высокого уважения. Они были уверены в том, что подарок будет к месту, Эрхарду тяжело давался отказ от удовольствия выкурить порцию хорошего табака.
Эрих Менде, бывший с 1963 по 1966 год министром по общенациональным вопросам и вице-канцлером в правительстве Эрхарда, однажды даже был вынужден аккуратно намекнуть шефу, что не приличествует проводить обход почетного караула бундесвера с сигарой в зубах. Бывший офицер и кавалер рыцарского креста Менде строго следил за подобными проявлениями военного этикета. В пленарном зале бундестага тоже царил строгий запрет на курение. Так что Эрхард часто был вынужден поспешно тушить сигару в кадке с комнатной липой перед тем, как войти в зал.
На подобные человеческие слабости Людвига Эрхарда немцы охотно смотрели сквозь пальцы, ведь он был их маскотом[11], талисманом Федеративной республики. Он являл собой девиз, ставший жизненной философией целого поколения: «Благосостояние для всех!».
Также — «Благосостояние для всех» — называлась и книга, в которой Эрхард описывал свою концепцию социальной рыночной экономики. Однако эта удобная формула была придумана не самим Эрхардом, но фраза «благосостояние для всех» объединила все то, что олицетворял собой для немцев Эрхард.
Простой девиз превратил книгу в бестселлер. В течение короткого времени она была переведена не только на английский, французский и испанский языки, но и на русский, шведский, японский и даже вьетнамский языки. Когда Людвиг Эрхард держал в руках первый экземпляр своей книги в русском переводе, он проговорил: «Надеюсь, туда не вкралась ошибка. Было бы неприятно узнать, что вместо социальной рыночной экономики там написано социальная экономика Маркса».[12].
Фраза «благосостояние для всех» имела успех не только в продаже книги. Лозунг помог ХДС, который использовал его во время предвыборной кампании, добиться в 1957 году абсолютного большинства голосов. Людвиг Эрхард при этом был награжден должностью вице-канцлера. Профессор был в зените своей славы. Теперь он хотел большего.
Понукаемый скорее окружением, а не собственным честолюбием, Эрхард вбил себе в голову, что должен сменить Аденауэра на посту канцлера. Однако 80-летний «старец из Рёндорфа» не думал о том, чтобы добровольно покинуть свое кресло. В сущности, он вообще не хотел никакого преемника, но Эрхарда — меньше всего. Результатом стала многолетняя жестокая борьба за должность канцлера.
Без сомнения, Людвига Эрхарда вместе с Конрадом Аденауэром и Теодором Хойсом можно причислить к крупнейшим основателям Федеративной Республики Германия. Аденауэр в качестве канцлера проводил политику политического и военного укоренения молодого государства в союзе стран Западной Европы, несмотря на все протесты оппозиции. Этим он обеспечил свободу, по крайней мере, западной части Германии — пусть даже ценой разделения страны, Людвиг Эрхард обеспечил политику Аденауэра с экономической точки зрения. Без растущего благосостояния вряд ли демократия в ФРГ развивалась бы так же спокойно и стабильно. «Аденауэр построил политический остов, Эрхард позаботился о внутренней отделке», — заметил Гюнтер Диль, работавший тогда в федеративном отделе прессы. Эра Аденауэра всегда была одновременно и эрой Эрхарда.
Аденауэр хорошо это знал, так же как и то, что Эрхард оказался важной тягловой силой для правительства и ХДС. Таков был Эрхард — уверенный в себе пропагандист социальной рыночной экономики.
Добрая фея одарила его звучным, глубоким голосом, приятным «франконским» говором и ораторским даром. «Когда я говорю свободно, я налаживаю контакт, когда я говорю естественно, я завладеваю вниманием людей и в большинстве случаев их одобрением», — так сам Эрхард оценивал себя в телевизионном интервью 1963 года. «Нет необходимости долго говорить. Они должны увидеть меня». Это было точно! Именно в этом состояла сила Эрхарда. О его восхитительных ораторских способностях писала еще Элизабет Нёлле-Нойман: «Кто-то сказал мне однажды, что слушал доклад Эрхарда в Канаде, среди канадцев, которые не знали немецкого языка, но все утверждали, что понимают его».
Облик Эрхарда и его способ произносить речь часто были более убедительны, чем собственно содержание речей. А в них Эрхард, как это и полагается профессорам, не стремился облегчить слушателям понимание. Его риторика была расплывчатой, туманной, подчас труднодоступной. «Свои речи он часто нашпиговывал экономическими терминами, словесными излишествами и статистическими данными, все это часто было выше уровня понимания публики», — сообщает его последний личный помощник Хорст Фридрих Вюнше, сегодня заведующий Фондом Людвига Эрхарда. Однако слушателям это нравилось, как и возвышенный стиль речь профессора. Эрхард извлекал выгоду из своей несокрушимой репутации, которой в те времена в Германии обладал человек, носящий профессорское звание.
Как «тягловая сила» ХДС он до сих пор оставался незаменимым в каждой предвыборной кампании. Эрхард наслаждался огромной популярностью, и это делало его в глазах Аденауэра еще опаснее. Потому что не только сам Эрхард, но и его собственная партия, ХДС, ее потенциальный партнер по коалиции и широкие массы общественности видели в министре экономики и вице-канцлере прямого наследника старого канцлера. Для своей задачи — стать преемником во дворце Шаумбург еще не уставшего от своей должности канцлера Аденауэра — Эрхард воспользовался поддержкой публицистов. В частности, Ганс-Хенинга Ценке, воинствующего журналиста Герда Хассенкампа, Курта Стевеса и Антониуса Йона из журнала «Вельт», Клауса Эммериха и Фритца Ульриха Фака из Франкфуртер Альгемайне», до некоторой степени к этому сообществу примкнул и Герт Бицериус, ответственный редактор «Цайт». По ассоциации с партизанскими войсками, сыгравшими свою роль в марте 1920 года во время путча Каппа, маленькую группу журналистов называли «бригадой Эрхарда».
Эрхард и не думал даже захватить власть силой, это противоречило его характеру. Он не хотел сталкивать Аденауэра с его кресла. В конце концов, Эрхард восхищался старым канцлером и уважал его, но такое отношение было односторонним — обратное не соответствовало ни в коем случае. Райнер Барцель, председатель фракции ХДС — ХСС с 1964 по 1973 год, рассказывает, что Аденауэр считал Эрхарда просто-напросто недееспособным. Неизвестно, было это неуважение или коварство, но вплоть до 1960-х годов Аденауэр не мог правильно произнести по буквам имя своего министра. В письмах, написанных от руки, он обращался к нему в стиле популярного комика: «Дорогой господин Эрхардт». В глубине души Эрхард знал об антипатии Аденауэра. Уже в 1950 году он с огорчением был вынужден признаться в одном из писем: «Аденауэру я не нравлюсь». Однако сначала Эрхард чего только не предпринимал, чтобы получить расположение и поддержку Аденауэра и стать официальным преемником первого канцлера. Ему это не удалось.
До самого конца Аденауэр сопротивлялся тому, чтобы Эрхард стал его преемником, всеми доступными ему средствами. «Старый лис» не останавливался перед интригами и кознями, подлостями и ударами ниже пояса. При этом он вообще-то не имел против Эрхарда ничего личного, но тем сильнее были его опасения по поводу будущего европейской политики в том случае, если канцлером станет Эрхард.
Дело было в том, что Эрхард, как сказали бы мы сегодня, «относился к Европе скептически». Он пытался предотвратить основание Европейского экономического сообщества (ЕЭС) вплоть до подписания договоров в Риме в марте 1957 года. Он жаловался на позицию Аденауэра, «которая считает хорошим все, на что можно нашить ярлычок с надписью “европейский”». «Экономические просчеты и грехи не станут добродетелями оттого, что их провозгласят европейскими», — предупреждал канцлера обеспокоенный министр экономики.
При этом Эрхард был кем угодно, но только не националистом. Он имел свою собственную экономическую картину мира, он мыслил в категориях, которые лучше всего описать понятием «глобализация». Эрхард хотел достичь устранения границ и создания свободного товарообмена на как можно более широкой географически территории. Так, он мечтал создать «Атлантическое сообщество» Северной Америки и всей свободной Европы. Европейское экономическое сообщество, которое должно было образоваться после подписания договоров между Германией, государствами Бенилюкса, Италией и Францией, было для него, напротив, слишком маленьким. Но мнению Эрхарда, это сообщество внутри было слишком политически управляемым, а снаружи — чересчур перфекционистским. Из-за этого он сравнивал сообщество с бронированным автомобилем, у которого чрезмерно мощные тормоза, но недостаточно мощный двигатель, поэтому автомобиль слишком часто останавливался. Вместо этого сообщества по идее Эрхарда стоило бы создать объединенную Западную Европу. С 1957 года во многих немецких газетах можно было увидеть целый рекламный разворот с портретом федерального министра экономики и его формулой объединения Европы: «6+7+5=1». Шесть государств ЕЭС, семь государств конкурирующего сообщества ЕАСТ (Европейской ассоциации свободной торговли) и пять независимых государств — Греция. Турция, Исландия, Ирландия и Испания — должны были стать одним целым и образовать «Европу равноправных и свободных». «Европейская экономика, — писал Эрхард, — держится не на одном колесе и имеет не одну ось».
По всему своему характеру, воспитанию и фритредерскому образу мыслей Эрхард больше склонялся к политическим и экономическим идеям и принципам англо-саксонцев. По отношению к французам он был настроен скептически из-за их склонности к государственному регулированию экономики. Здесь он вступал в конфликт с канцлером Конрадом Аденауэром, который все яснее отдавал свое предпочтение немецко-французскому направлению во внешней политике. Рассерженный канцлер со злорадством пытался унизить идею Эрхарда: «Этот человек не умеет даже считать!».
Недоверие и нерасположение Аденауэра к Эрхарду росли. Министру экономики полностью недостает понимание внешнеполитической ситуации, так гласил уничижительный приговор канцлера. У Эрхарда наивная картина мира, а именно внешнеполитическую сноровку Аденауэр считал важнейшим качество кандидата на пост канцлера. Уже поэтому Эрхард никак не мог стать его преемником. «Кто-то может быть лучшим в мире министром экономики, но не обладать при этом достаточным пониманием политических вопросов», — говорил Аденауэр повсеместно, громко и внятно. Мол, Эрхард абсолютно не подходит на должность канцлера. Резюмировал он это на рейнском диалекте следующими словами: «Эрхард не сдюжит!» Кроме того, по словам Аденауэра, Эрхарду недоставало важнейшего таланта политика — любви к власти.
«Эрхарду, естественно, было ясно, что политика — это борьба за власть, что в этой борьбе не избежать жестокости, но он не всегда делал из этого понимания соответствующие выводы», — писал Карл Карстенс, бывший позже федеральным президентом и заместителем министра в ведомстве иностранных дел в период пребывания Эрхарда на посту канцлера. «Власть, как я ее вижу, всегда безотрадна, опасна, жестока, и, в конечном итоге, даже глупа, — говорил Эрхард во всеуслышание. — Многие полагают, что политик должен быть хорошим тактиком и действовать с помощью всевозможных уловок, а также должен быть искушен в любых интригах. Это не мой стиль». Герхард Штольтенберг, который в 1965 году стал в кабинете Эрхарда самым молодым министром, подтверждает это: «Эрхард обладал определенной верой в людей, которая в политике часто ведет к иллюзиям. Применять давление, плести интриги, поступить разок-другой коварно — этого Эрхард не умел и не хотел». Той небольшой толики макиавеллизма, необходимой каждому политику пли успеха и выживания, Эрхарду сильно не хватало. Нельзя вменять в вину Аденауэру подобного рода сомнения. Он энергично взялся за то, чтобы уничтожить Эрхарда, своего старого верного сотрудника и сегодняшнего соперника в борьбе за власть.
Открытая борьба за власть началась с наступлением так называемого президентского кризиса. В сентябре 1959 года истек срок президентства Теодора Хойса. Первый федеральный президент оказался настоящей находкой для республики. Он олицетворял собой лучшую часть буржуазной интеллигенции и пользовался повсеместной любовью народа, который прозвал его «папой Хойсом». Так что в Бонне даже подумывали о том, чтобы изменить конституцию и дать возможность Хойсу участвовать в выборах на третий срок.
Но подобного рода мысли перечеркнули жирной чертой социал-демократы: они предложили в качестве кандидата на пост президента Карло Шмидта. Это был действительно умный ход, поскольку Шмидт, как и Хойс, считался либеральным, образованным, красноречивым политиком, который мог претендовать на голоса и других партий. Перед ХДС встала проблема — ему необходим был теперь подходящий кандидат в президенты. Этого кандидата и предъявил Аденауэр 24 февраля 1959 года, вынув его как кролика из шляпы на глазах ошеломленной общественности. Это был Людвиг Эрхард! Сам он был поражен не меньше других.
Эрхард был как раз на отдыхе в шварцвальдской долине Глоттерталь. когда Аденауэр поразил его вопросом, не хочет ли он стать федеративным президентом. Эрхард чувствовал себя захваченным врасплох, попросил время на размышление и уклонился от однозначного ответа. Он весьма расплывчато заявил, что при определенных условиях он бы не исключал возможность принять на себя должность федерального президента. Всего лишь через несколько часов после телефонного разговора с Эрхардом Аденауэр по собственной инициативе объявил, что Эрхард выставлен в качестве кандидата в президенты от ХДС. Искушение протащить Эрхарда в президенты и благодаря этому предотвратить его покушение на пост канцлера было слишком велико для Аденауэра, поэтому канцлер решил довести это дело до конца. Реакция на выпад канцлера оказалась неожиданно негативной. Слишком прозрачным оказался маневр, с помощью которого Аденауэр хотел перевести Эрхарда на запасной путь в политике. Немедленно поползли слухи об «убийстве наследника». В конечном итоге и Эрхард это понял, поэтому 2 марта он объявил о снятии своей кандидатуры на пост президента.
Возможно, это была ошибка. Ведь на самом деле должность президента полностью отвечала требованиям Эрхарда. Роль политического старейшины, который держит речи, путешествует и представляет свою страну который стоит над всеми партиями и пользуется уважением всей нации, — эта роль подошла бы Эрхарду как влитая. Но он вбил себе в голову, что должен стать канцлером. Каким бы нерешительным и слабовольным он ни был, если Эрхард что-то счел правильным, он упорно добивался цели, несмотря на все препятствия. Так было в 1948 году, когда Западная Германия переходила на рыночную экономику, так было и теперь. За это ему пришлось вынести немало оскорблений и унижений. Аденауэр не выбирал средства, чтобы дискредитировать Эрхарда в глазах публики.
Поначалу дискредитированным оказался сам Аденауэр, и по собственной вине. После того как Эрхард отозвал свою кандидатуру, канцлер опрометчиво заявил, что сам теперь хочет стать федеральным президентом, но он быстро понял, что полномочий у президента меньше, чем у канцлера. Хуже всего было то, что, уйди сейчас Аденауэр со своего поста, преемником во дворне Шаумбург станет со всей вероятностью Эрхард. Так что он канцлер отозвал свою кандидатуру якобы из-за напряженного политического положения в мире — предстоял еще один берлинский кризис, что не позволяет вверить судьбу Германии в неопытные руки. Это было открытое объявление войны Эрхарду. Тот как раз находился в США и не мог толком защищаться. Общественности было ясно, что Эрхард был жертвой кампании, организованной Аденауэром. Суровая критика не заставила себя ждать. С этих пор нерушимый до сей поры авторитет Аденауэра был надолго подорван.
Но фарс вокруг президентского поста был всего лишь началом конца эры Аденауэра. Дальше было хуже. 13 августа 1961 года Западный и Восточный Берлин были разделены Берлинской стеной, это закрепило существование двух германских государств. Настал час большого крушения немецких политических иллюзий. Политика Аденауэра, призванная содействовать воссоединению Германии при помощи интеграции с Западной Европой и «политики силы», провалилась. За это и канцлер, и его партия были наказаны в сентябре 1961 года потерей абсолютного большинства голосов на выборах в бундестаг.
Теперь уже открыто зазвучали призывы к свержению Аденауэра. Этого требовал уже не только партнер коалиции — СДП. Звучали такие призывы: «Вместе с ХДС, но без Конрада Аденауэра!» или «Кто хочет Эрхарда, голосуйте за СДП!» Видеть Эрхарда в качестве канцлера хотели теперь не только политики из рядов ХДС. Вне себя от ярости, Аденауэр должен был признать, что ХДС добивался благосклонности избирателей как с помощью его имени, так и с помощью имени Эрхарда: «Аденауэр, Эрхард и команда». Рядом с изображением канцлера на одном плакате красовался теперь и портрет Эрхарда. Несмотря на все усилия канцлера, позиция Эрхарда стала сильнее, но он сам все еще страшился низвержения канцлера. «Хороший человек с озера Тегернзее» отказался от открытого голосования против Аденауэра, и внутриполитическая попытка путча была отменена. Аденауэру удалось стать канцлером еще раз.
Однако было ясно, что теперь это его последний срок на этом посту. В 1962 году Аденауэру пришлось из-за аферы с журналом «Шпигель» пообещать в наступающем году подать в отставку. В оставшиеся двенадцать месяцев Аденауэр, конечно же, целенаправленно искал альтернативу Эрхарду. Он последовательно пробовал сделать своим преемником Франца Этцеля, министра финансов с 1957 но 1963 год; Генриха Кроне, председателя фракции ХДС и министра по особым делам, находящегося с Аденауэром в очень хороших отношениях; Ойгена Герстенмайера, бывшего много лет федеральным президентом; в конце концов, Герхарда Шрёдера, бывшего министра внутренних дел и министра иностранных дел с 1961 года. Однако у всех кандидатов был один изъян — ни у кого из них не было такой большой популярности, как у федерального министра экономики. Уровень популярности Эрхарда был все еще сенсационно высоким. Когда Аденауэр услышал последние результаты опросов общественного мнения, он желчно и с плохо сдерживаемой злостью проговорил свое угрюмое пророчество: «Когда-нибудь и его я сведу к нулю».
Канцлеру это не удалось. Выборы в земельные парламенты в 1963 году еще раз отчетливо продемонстрировали, что Людвиг Эрхард непобедим в качестве тягловой силы в предвыборной кампании и, соответственно, незаменим для ХДС. Эрхард гарантировал партии голоса избирателей, только это и шло в расчет. Так, весной 1963 года фракция ХДС объявила Эрхарда официальным преемником канцлера, несмотря на все предостережения и откровенный протест своего председателя и действующего канцлера Аденауэра.
Когда федеральный президент Ойген Герстенмайер во время официальной церемонии прощания с Конралом Аденауэром в бундестаге сравнил того с Бисмарком, это прозвучало фальшиво. Сложно было бы придумать более неуместное сравнение: «В отличие от Вас, он уходил со своего поста с неудовольствием, как бы блистательно не выглядело его прощание». Именно нежелательная, выглядящая фальшиво и губительно отставка была самым главным сходством между рейхсканцлером из Пруссии и рейнским бундесканцлером. «Я ухожу с тяжелым сердцем» — сказал Аденауэр прямо и открыто, ни секунды не сомневаясь. Ничто не изменилось в его негативном отношении к Эрхарду. Его неприязнь только усилилась, и это не сулило будущему Эрхарда ничего хорошего.
Также скорее плохим предзнаменованием было и то, что Эрхарду во время выборов в бундесканцлеры 16 октября 1963 года не хватало нескольких голосов из членов правительства. Наметились первые признаки будущих трудностей в отношениях с собственной партией. Однако все это в момент триумфа Эрхарда не беспокоило. Вступая в должность канцлера, Эрхард выглядел откровенно счастливым. Он достиг своей цели. Его непобедимый противник был повержен. В 1963 году Эрхард, так же как и его современники, плохо сознавал, что его победа была пирровой, что противостояние с Аденауэром стоило ему слишком много сил и что, в конце концов, он въехал во дворец Шаумбург полностью обессиленным.
Длинное правительственное заявление Эрхарда, длившееся дольше двух часов, нашло положительный отклик в парламенте, в средствах массовой информации и у общественности. Новый канцлер обещал проводить «политику умеренности и понимания», предвещал прорыв в новую эру либерализма. Речь об «окончании послевоенного периода» прозвучала, правда, лишь в 1965 году, во время второго правительственного заявления Эрхарда, но многие его современники уже в 1963 году увидели этот перелом.
Даже внешне нельзя было не заметить изменений правительственной верхушки. Аденауэра, сухопарого, аскетичного и скептичного рейнландца, сменил уютный, полноватый и жизнерадостный Эрхард со своей бесконечной наивной верой в человеческую доброту. «Если Аденауэр готичен, то я — барочен». Так Эрхард охарактеризовал не только внешность, но и различия в их характере и мировоззрении. Действительно, немцы видели в Аденауэре патриарха, строгого, серьезного, внушающего уважение. «Старый лис» считался прожженным тактиком, изощренным и порой коварным. Эрхарду долго пришлось испытывать это на собственной шкуре. Население уважало Аденауэра, но о любви речи не шло. С Эрхардом дело обстояло иначе. Без его невероятной популярности ему не удалось бы стать канцлером. «Отец экономического чуда» и новый руководитель правительства был человеком из народа, таким же, «как все». Даже хобби — увлечение футболом — новый канцлер разделял с миллионами своих сограждан. Каждое утро понедельника начиналось для Эрхарда с обязательного прочтения спортивного журнала «Kicker». Сотрудник его пресс-службы Ганс Кляйн, позже представитель правительства при Гельмуте Коле, вспоминал, что вплоть до конца жизни Людвиг Эрхард каждую неделю был в курсе того, что происходило с «его командой». Эрхард особенно гордился дружбой с федеральным тренером Зеппом Хербергером.
Другой страстью Эрхарда была игра в скат. Поначалу он часто предавался ей вместе с федеральным президентом Любке. Однако положение дел вскоре после вступлении Эрхарда в должность канцлера изменилось, ведь Любке был приверженцем Большой коалиции, а Эрхард — ее официальным противником.
Размолвка была неминуема. Говорят, позже Любке утверждал, что вовсе не хотел быть политизированным федеральным президентом, но такого неспособного канцлера, как Эрхард, он был просто обязан вывести из строя. Конституционно сделать это было нельзя, и все же Любке вставил очень много палок в колеса Людвигу Эрхарду за короткое время его правления. Так что руководителю правительства пришлось искать себе других партнеров для игры в скат.
Он их нашел в кругу семьи. Людвиг Эрхард был примерным и пылким семьянином. Его вдохновляло собственное счастливое детство. «Я вырос в атмосфере бюргерского покоя и беззаботности, которая не оставляла ни следа сомнения в четко установленном общественном порядке», — говорил Людвиг Эрхард о себе. Он родился 4 февраля 1897 года и был третьим ребенком в семье торговца Вильгельма Филиппа Эрхарда и его жены Августы во франконском городке Фюрт. У его родителей там было процветающее мелкое предприятие. У Эрхарда была одна сестра и два брата.
Особенно теплые отношения у Эрхарда были с его старшей сестрой Розой. Через нее он познакомился со своей будущей женой Луизой Лоттер. Потом на некоторое время молодые люди потеряли друг друга из вида. В 1919 году Людвиг встретил единственную дочь соседа и подругу по детским играм, которая была старше его на четыре года. Они оба изучали политическую экономию в Высшей торговой школе в Нюрнберге. Между тем в их жизнь вмешалась Первая мировая война. Людвиг был тяжело ранен, потерял своего брата Макса, Луиза потеряла своего мужа. Благодаря общему интересу в политической экономии Людвиг и Луиза нашли друг друга.
В декабре 1923 года они поженились. Людвиг с одинаковой нежностью заботился о своей падчерице Лоре и об их совместной дочери Элизабет, родившейся в 1926 году. Позже Эрхард с наслаждением проводил время со своими дочерями и их семьями. С особым удовольствием он возился с маленькими внучками. Это была счастливая семья, точно соответствующая идеалам своего времени. Жена Эрхарда Луиза всегда скромно держалась в тени. На публике ее видели, как правило, тогда, когда она отправлялась за покупками на еженедельный рынок в Бонне, аккуратно следя за ценами. В общем и целом, это была вполне обычная семья, неброское личное счастье.
Не бросалась в глаза и боннская квартира Людвига Эрхарда, скромный дом на улице Шляйхштрассе, 8 в 200 квадратных метров, на 6 комнат, располагавшийся в типичном бюргерском районе. Лишь в 1964 году семья Эрхарда переехала в новостройку, служебную квартиру руководителя правительства — «бунгало канцлера» во дворе дворца Шаумбург. До тех пор шеф правительства, будучи в Бонне, каждый день возвращался обедать к себе домой. Пресса с изумлением комментировала, что новый канцлер при этом строго следует правилам дорожного движения и не пользуется правом «зеленого коридора». Это было в новинку, Аденауэр не так строго следил за соблюдением этих правил. Эрхард, напротив, хотел быть и в этом образцовым гражданином. Отказом от привилегий он хотел продемонстрировать свою близость народу — и народ верил ему. Уже через несколько дней после вступления Эрхарда в должность произошла трагедия, потрясшая молодую республику — катастрофа на шахтах Ленгеде. Эрхард показал впечатляющий пример всей нации.
24 Октября 1963 года, точно в 19:30, внезапный обвал засыпал 129 шахтеров, которые работали в шахте по добыче железной руды под названием «Матильда», в нижнесаксонском местечке Ленгеде. 17 горняков утонули, 80 удалось спастись. Начался лихорадочный поиск остальных. 14 были найдены легко, но надежда найти остальных живыми таяла с каждым часом. Однако через три дня после несчастья спасательная команда наткнулась при бурении на воздушный пузырь, где находилось три человека. Их вытащили. Это было первое, маленькое чудо в Ленгеде. Большое чудо произошло через 14 дней. Была ли это случайность или высшее провидение, но благодаря совокупности счастливых обстоятельств буровые штанги натолкнулись на 11 горняков, много дней синевших на глубине 62 метров под землей в абсолютной темноте с призрачной надеждой на спасение. Газета «Бильд» с уверенностью заявила, что не обошлось без «Божьей помощи».
Народ, лихорадочно прильнув к радиоприемникам и телевизорам, следил, как одного за другим из шахты вытаскивали найденных горняков. Миллионы людей видели, что канцлер, вылетевший на место трагедии на вертолете, старался вселить в заваленных людей мужество и веру в спасение, говоря с ними через буровую скважину. В этом многие видели символ человечности и готовности прийти на помощь.
Как бы хорошо ни был Эрхард принят простыми гражданами, отношения с партиями складывались у него не так хорошо. Профессор испытывал своего рода антипатию ко всяким партийным объединениям. Партии — это неотъемлемые элементы любой современной демократии, но Эрхарду они оставались чуждыми, если не сказать противными. Это понимал и ответственный сотрудник его пресс-службы Ганс Кляйн: «Эрхард воспринимал партии как преграду между собой и народом. Партийные воззвания казались ему скорее не постулатами политического единств, а ненужными фильтрами для мышления». Эрхард не хотел видеть барьеров между собой и народом. Он считал себя «народным канцлером» и хотел непосредственного контакта с людьми. Его не интересовала партийная работа. Именно поэтому он оставил пост председателя ХДС своему старому сопернику и противнику Аденауэру. Тем самым он совершил роковую ошибку.
Подобным же образом отказ организовать свой собственный личный круг внутри партии негативно сказался на положении канцлера в ХДС. Поэтому отношения между канцлером и ведущей партией в бундестаге оставались прохладными, деловыми и чисто функциональными. Ведь ХДС избрал Эрхарда с единственной целью использовать выдающуюся популярность «мистера экономическое чудо» для своих избирательных нужд. Как только «тягловая сила в избирательной кампании» прекратила бы приносить успех, партия была готова без сожалении отказать Эрхарду в поддержке. Это случилось через три года после выборов в парламент земли Северный Рейн — Вестфалия в июле 1966 года.
ХДС, освобожденный от контроля строгого лидера Аденауэра, в начале 1960-х годов начал превращаться в настоящий вертеп. Внутрипартийная сплоченность, так разительно отличавшая ХДС — ХСС в 1950-е годы от их конкурентов, исчезла буквально за одну ночь. Казалось, все ведут интриги против всех. Приверженцы Большой коалиции спорили с поборниками союза с СДП, сторонники мажоритарного избирательного права — со своими противниками. Жаркие споры бушевали между разными фракциями ХДС — южно-католической, северо-протестантской, либералами-«эрхардистами» и социальными христианами.
Больше всех разделению партии на два враждебных тюри угрожали распри между «атлантиками» и «голлистами». Под этими прозвищами скрывались приверженцы двух основных направлений во внешней политике Федеративной республики. Для «атлантиков» первостепенной важностью обладал союз с военными силами США. В ранние 1960-е годы США проводили активную «политику разрядки» по отношению к Восточному блоку. На немецких союзников они оказывали давление, принуждая их присоединиться к этой политике. «Атлантики» были готовы пойти навстречу США, «голлисты» — нет. Для них любое смягчение до сих пор существующего жесткого курса было чуть ли не предательством. Их девизом был: «Никаких переговоров с коммунистическими господами без предварительных уступок со стороны Востока!» «Голлисты» полагали, что не могут больше безоговорочно доверять США. Вследствие этого они выступали за усиление самостоятельности Европы вообще и Германии в частности. Правда, союз с заатлантическими друзьями «голлисты» тоже не хотели ставить под удар. Но более важной вещью, чем хорошие отношения с США, «голлисты» считали добрососедские и союзнические отношения Западной Германии и Франции. Бывший бундесканцлер Аденауэр, Франц Йозеф Штраус и Карл Теодор Фрайхер считались представителями «голлистов». Самыми известными «атлантиками» были бундесканцлер Эрхард, министр иностранных дел Герхард Шрёдер и министр обороны Кай-Уве фон Хассель.
Положение усложнялось еще и тем, что политические разногласия но деловым вопросам смешивались с личностным соперничеством и интригами. Это усиливало хаос, в котором на протяжении всего канцлерского срока Людвига Эрхарда находились правительственные партии ХДС и ХСС. Лишь некоторые многообещающие молодые политики вслед за Аденауэром полагали, что Эрхард не справляется с положением бундесканцлера и обречен на провал. Они втайне надеялись, что Эрхард станет «преходящим канцлером», и уже толпились перед стартом, готовые действовать, как только это время наступит. Следовательно, нужно было как можно раньше уничтожить возможных соперников, выставив самих себя в выгодном свете. Это и было основной причиной внутрипартийных разногласий этих лет, частых нападок членов партии на канцлера и различных интриг. Все эти неурядицы, конечно, записывались на счет Эрхарда.
Кто были эти люди, имевшие возможность стать потенциальными наследниками Эрхарда? Можно назвать много имен, но мы остановимся только на некоторых. Прежде всего следует упомянуть Франца Йозефа Штрауса, председателя ХДС, который стремился получить новую министерскую должность в Бонне после своей отставки вследствие аферы с журналом «Шпигель». Еще можно сказать о Райнере Барцеле, влиятельном председателе крупной фракции. Сегодня этот старейшина ХДС рассказывает, как ему постоянно приходилось выбрасывать из своего кабинета потенциальных «цареубийц». Но было очевидно, что этот амбициозный политик, «проявляя лояльность к канцлеру, шел своим собственным подчеркнуто индивидуальным курсом», как писал Герхард Штольтенберг в своей книге «Рубежи». Не мешало бы еще назвать президента бундестага Герстенмайера, который частенько раздумывал вслух о приложении своих способностей на посту канцлера, а также Герхарда Шрёдера. Тот спекулировал на том, чтобы обеспечить себе пост канцлера, публично выражая свою лояльность бундесканцлеру Людвигу Эрхарду.
Короче говоря, партия совсем отбилась от рук руководителя правительства. Эрхард просто не мог ее контролировать. Но у кого в Федеративной республике нет партийного тыла, у того нет шанса продержаться у власти долго, как бы не любил этого человека народ. Это болезненное открытие сделал не только Эрхард в 1966 году, но и социал-демократ Гельмут Шмидт в начале 1980-х годов. Лишь один человек, сыгравший значительную роль в истории с падением Людвига Эрхарда, сделал из этого правильные выводы — Гельмут Коль. Выходец из Пфальца всегда следил за тем, чтобы связь со своей партией была прочной. Во многом благодаря этому он был канцлером, до сих пор дольше всех находившимся на том посту. Федеративная республика — это в первую очередь партийная демократия, гораздо больше, чем канцлерская.
Когда Аденауэр был канцлером, в этом никто не сомневался. Вскоре после перехода власти к Эрхарду в 1963 году уже мало кто говорил об этом, наоборот, многие, как и журналист Гюнтер Гаус, задавались вопросом, существует ли вообще в Бонне какое-нибудь правительство.
Согласно конституции бундесканцлер определяет основные направления политики своего кабинета. При Аденауэре это было именно так и только так. Он управлял кабинетом министров и фракцией в партии железной рукой и пользовался бесспорным авторитетом. Другие мнения он, конечно, выслушивал, но обычно оставался при своем, избегая крупных дискуссий. С приходом нового канцлера это изменилось.
«Я не ввожу новый стиль или новую моду, я остаюсь самим собой. Я живу согласно своему характеру. Это лучший из всех стилей. Я имею право сказать, что в кабинете атмосфера стала более товарищеской, происходит гораздо больше дискуссий», — писал Эрхард через несколько месяцев своего правления. Несомненно, это было так. «Эрхард любил дискутировать. Это подходило ему как ученому и академику», — подтверждает его бывший министр Герхард Штольтенберг. Заядлый курильщик Эрхард отменил давно существующий запрет на курение во время заседаний кабинета министров, атмосфера была менее напряженной и более демократичной, чем во времена его предшественника. Обсуждения длились значительно дольше, а решений при этом принимали значительно меньше. Вскоре в Бонне заговорили о слабом правлении Эрхарда.
Нельзя было не заметить и то, что министры ведомства стали гораздо самостоятельнее, чем когда-либо раньше. В основном это можно было сказать о министре иностранных дел Герхарде Шрёдере. Его положение в правительстве Эрхарда настолько усилилось, что газета «Штутгартер Цайтунг» даже как-то раз назвала его «канцлером иностранных дел». Но взгляды Шрёдера, которого его многочисленные противники называли «олицетворенным холодом с харизмой и электронным мозгом», по многом соответствовали взглядам федерального канцлера. Шрёдер был самым близким партийным сотоварищем Эрхарда. Да, у него были дружеские отношения с канцлером, как незадолго до смерти Эрхарда в 1989 году признавался сам Шрёдер. Это было необычно, ведь большинство контактов между Эрхардом и его министрами оставались исключительно деловыми. Ни к кому из них Эрхард не обращался на «ты» за исключением бывшего федерального министра финансов Фритца Шэффера, коллеги Эрхарда еще со времен, когда тот был министром экономики. Но когда они ссорились, а в 1950-е годы это происходило часто, оба на некоторое время переходили на «Вы».
Звучит поразительно, но Людвиг Эрхард, обожаемый народом харизматичный лидер, к которому тянулись сердца людей и который на каждом споем выступлении приковывал к себе взгляды публики, практически не имел близких друзей. Вероятно, дело было в том, что Эрхард по своей природе был робким и замкнутым человеком. «Эрхард часто замыкался в себе, когда посреди толкотни и сутолоки хотел поразмыслить, чтобы ему не мешали», — подтверждает Гюнтер Диль, сотрудник пресс-службы и службы информации федерального правительства. «Это поведение оборачивалось иногда гротеском. Как-то раз, когда все федеральное правительство и дипломатический корпус при полном параде во время официального визита исполняли свои обычные сложные официальные ритуалы, Эрхард стоял совсем один, большой, массивный, постоянно затягиваясь своей сигарой. Он ни с кем не разговаривал, а значит, через некоторое время с ним перестали заговаривать. Это мешало мне, поскольку я не хотел, чтобы у такого важного собрания осталось впечатление, что бундесканцлер находится в изоляции. Об этом бы еще долго судачили, поэтому я подошел к канцлеру, заговорил с ним и продержался до того момента, пока присоединились остальные гости. Эрхард по своей привычке был очень дружелюбен, но у меня все никак не проходило чувство, что как раз сейчас он обдумывал что-то очень важное и с большим удовольствием остался бы один». Так, Эрхард держал дистанцию в общении даже со своими близкими сотрудниками.
Эти последние представляли собой так называемый «кабинет на кухне», людей, которых Эрхард знал со времен работы в министерстве экономики и пригласил с собой работать во дворец Шаумбург, свою новую резиденцию. Личный референт Данкмар Зейбт был в их числе, кроме этого министериальдиректор Карл Гофман, ставший руководителем канцлерского бюро, а также Людгер Вестрик. Этот рослый вестфалец с угловатыми чертами лица, живыми серо-голубыми глазами и гладко зачесанными назад волосами, был заместителем министра при Эрхарде в министерстве экономики. Именно на эту должность пригласил его Аденауэр, надеясь найти в нем своего верного сторонника, старый канцлер полагал, что Вестрик образует противовес Эрхарду, но его расчет не оправдался. Вестрик стал лояльным и самым важным соратником Эрхарда. И оставался таковым всегда. Эрхард знал об этом и быстро назначил Вестрика на должность шефа канцлерского ведомства.
Шестидесятилетний Вестрик был на два года старше Эрхарда, но выглядел более молодым и полным жизни, чем бундесканцлер. Говорили, что он более простой, общительный и заинтересованный в контактах с другими людьми человек, чем бывший профессор. В отличие от канцлера, Вестрик знал, как обходиться с бюрократией. Так он, постоянно остававшийся на заднем плане, скоро стал одним из важнейших людей в Бонне. Газеты называли его «соканцлер». «Мне часто кажется, — признавался в своем дневнике Хорст Остерхельд, руководитель внешнеполитического бюро федерального канцлера во время правления Аденауэра и Эрхарда, — что Вестрик пытается одновременно выполнять задачи за двоих, а именно за руководителя бюро и за самого бундесканцлера. Но это было бы выше сил любого человека. Он знает, что у него нет таланта выдающегося оратора и что перед публикой он не может выступать так же эффектно, как Эрхард. Однако он с радостью станет рукой, которая тянет за ниточки».
Есть такая пословица: «Много поваров только испортят кашу». Она как нельзя лучше применима к управлению современным государством. А во время короткого правления Эрхарда слишком многие хотели быть шеф-поварами! Эрхард не предпринимал против этого никаких действий, он упустил возможность при случае ударить кулаком по столу и дать недвусмысленно понять, что он — хозяин в доме. Это был не его стиль, не характерное для него поведение. Зато, как говорил Аденауэр, Эрхард был слишком мягким, слишком готовым к компромиссам и слишком нерешительным. Он слишком легко поддавался чужому влиянию. Так считал и Хорст Остерхельд, описавший события во дворце Шаумбург. «Уже тот факт, что Вестрик, Гофман, Зейбт и секретарши постоянно проскальзывают через заднюю дверь в рабочий кабинет Эрхарда, не соизволив доложить о себе, плох сам по себе. Каждый заговариваете ним, когда захочет. Часто прав оказывается именно тот, кто заходил к нему последним; поэтому сотрудники, в особенности не согласные с канцлером в каком-либо вопросе, стараются не выпускать его из вида».
Слабость правления Эрхарда часто обнаруживалась и на публике. Его вступление в должность в октябре 1963 года народ приветствовал почти с эйфорией. Тем сильнее было разочарование современников. В роли министра экономики Эрхард был убедителен: у него была ясная концепция, последовательная политика, за которую он боролся упрямо и бесстрашно. Если это было необходимо, он преодолевал сильное сопротивление, неважно — политической оппозиции, экономических союзов или главы правительства Аденауэра. Напротив, на посту бундесканцлера он вел себя совершенно иначе, он выглядел человеком, действующим без определенного плана, ведомым и постоянно колеблющимся.
Особенно большие ожидания общество возлагало на нового канцлера в вопросах внутренней политики. Именно ей в своем правительственном заявлении Людвиг Эрхард уделил основное внимание. Дела обстояли неважно практически во всем. «Реформенный кризис» — так звучал диагноз современных критиков. Прежде всего это был вопрос о Чрезвычайном законодательстве, ставший одним из самых главных вопросов 1960-х годов. Правда, в правление Эрхарда Чрезвычайное законодательство не было подписано, поскольку это потребовало бы изменения конституции. Необходимое для этого большинство в две трети голосов было достигнуто лишь при преемнике Эрхарда, Кизингере, в период правления Большой коалиции. Оставив за рамками этот особый случай, можно заметить, что большинство оставшихся тем, усиленно обсуждавшихся во время правления Эрхарда, звучат поразительно знакомо для наших ушей: жалобы по поводу плохого состояния немецких университетов, в воздухе висели зловещие предзнаменования грядущей «катастрофы немецкою образования». Выдвигались громкие требования глобальной реконструкции уголовного права, свода финансово-правовых постановлений и системы медицинского страхования. Спорили о сохранении заработной платы на время болезни и о переустройстве социального государства. Новый «социальный пакет» необходимо урезать. Темы эти настолько актуальны, что, читая дебаты тех лет, до сих пор можно подумать, что читаешь свежую газету.
Большинство упомянутых реформ так и остались не доведенными до конца за короткое время правления Эрхарда. Он мог лишь дать необходимый импульс, а урожай пожинали уже его наследники. Это хоть и несправедливо, но в истории такое происходит довольно часто. Благодаря этому канцлерство Эрхарда выглядит гораздо более бесполезным, чем оно было в действительности.
У «отца экономического чуда» сердце болело за социальное государство. «Сохранить благосостояние, — говорил он, — еще сложнее, чем завоевать его». Эрхард считал, что «его» большому творению угрожает т. н. эгоизм группировок, большинство которых благодаря растущему благосостоянию постоянно умножают ожидания по отношению к государству. Такое направление развития казалось Эрхарду в корне неправильным: «Государство — не корова, которая пасется на небесах, а доится на земле». Кроме того, либерально мыслящий Эрхард больше доверял энергии отдельного человека, а не всемогуществу и заботливости государства. «Я доверяю частным инициативам. Они — самая большая сила, способная достичь при соответствующих обстоятельствах наивысшего результата. Старый экономический девиз Эрхарда звучал таким образом: «Только там, где индивидуум может раскрыться свободно и спокойно, его развитие и благосостояние гарантированы.
Но наряду со свободой отдельной личности Эрхард никогда не терял из виду социальную ответственность общества. Благосостояние как самоцель — такой образ мысли он всегда отвергал: «Благосостояние — это основа, но не идеал существования». Правда, такому взгляду на вещи противостояли реалии «страны экономического чуда». В молодые годы республики, казалось, для многих земляков Эрхарда богатство, благосостояние, достаток стали настоящим смыслом жизни. Немцы довели себя до состояния потребительской эйфории. Война закончилась, теперь главной ценностью стало наслаждение жизнью. Эрхард считал такой путь опасным и с середины 1950-х годов предостерегал от этого: «Так я вновь возвращаюсь к соблюдению меры как к главной заповеди экономики», — говорил он в радиообращении к народу 7 сентября 1955 года. Так появились знаменитые призывы к соблюдению меры. Эрхарду приходилось повторять их и в качестве министра экономики, и на посту федерального канцлера бессчетное количество раз. При этом он полагался на благоразумие и добрую волю своих сограждан. Это было по-человечески симпатично, но политически наивно. Поскольку результат, на который он рассчитывал, не мог быть достигнут таким путем. Чаще всего напоминания Эрхарда о том, что следует соблюдать меру, высмеивались и сравнивались с бесполезными попытками как можно дольше держать кружку с пивом в вытянутой руке. Над ним насмехались и слушали его все меньше. В любом случае, никто и не думал последовать его советам и соблюдать меру.
Настолько же бесполезной оказалась борьба Эрхарда против крупных экономических союзов. Если их влияние еще хоть немного вырастет, демократия понесет урон — таковы были опасения Эрхарда, и он как канцлер хотел противостоять этому.
Поэтому одной из его основных внутриполитических тем, начиная с 1965 года, стала концепция «формированного общества». Взамен конкурирующих и противостоящих друг другу социальных групп и экономических союзов должно было возникнуть кооперативное общество, «не на основе авторитарного давления, а лишь по собственной воле, из понимания и растущего осознания обоюдной зависимости». Результатом этого добровольного сглаживания интересов должен был стать отказ от услужливой демократии, такова была идея Эрхарда. С его помощью можно было бы достичь социальной стабильности, роста экономики и обеспечить будущее. Все это звучало запутанно, утопично и романтично. Казалось, Эрхард не понял, что существо демократии как раз и состоит в свободном взаимодействии различных групп и слоев общества, сталкивающихся друг с другом противоборствующих интересах союзов, партий и отдельных лиц. Неудивительно, что реакция на его идею «формированного общества» оказалась преимущественно негативной. Сам термин — «формированное общество» — был выбран неудачно, пусть даже его автором и был Фридрих Шиллер. В нем были отзвуки униформы и унификации, хотя именно этого Эрхард и хотел избежать. Злые языки поговаривали о «переиздании содружества народов». Коротко говоря, концепция «формированного общества» Эрхарда не имела продолжительного успеха.
Уже в 1963 году он безуспешно пытался расставить все точки в растущих требованиях союзов по интересам. Сразу после своего вступления в должность канцлер посчитал, что находится в конфронтации с требованиями жертв войны и, пользуясь случаем, решил продемонстрировать свои убеждения и взгляды. Эрхард отклонил требования паушальных повышений пенсионных выплат, назвав их перерасходом денежных средств.
При этом сам Эрхард точно так же понес ущерб от войны. В сентябре 1918 года, за два месяца до окончания Первой мировой войны, он был тяжело ранен. На Западном фронте, недалеко от Ипра, вражеская артиллерийская граната раздробила ему левое плечо. Понадобилось семь операций, чтобы собрать его заново, и долгое время ему грозила ампутация руки. Эрхард выздоровел, но его левая рука навсегда осталась слабой, а также была теперь короче правой.
Поскольку он сам попадал под положение о жертвах войны, в 1963 году Эрхард решил, что будет застрахован от критики. Поэтому канцлер еще раз объявил, что размер отступных должен проверяться в каждом отдельном случае. Общество захлебнулось от возмущения. Жертвы войны могли быть уверены в сочувствии и поддержке широких кругов населения. 10 декабря 1963 года в холодный и пасмурный зимний день более 30 000 демонстрантов шли по улицам Бонна, столицы Федеративной республики. Демонстранты несли лозунги с требованиями «справедливости для инвалидов войны», некоторые плакаты предупреждали: «Людвиг, подумай о следующих выборах!» Давление на Эрхарда, в том числе внутри его узкого круга, росло и, в конце концов, он вынужден был отступить. Канцлер был сокрушен, он вынужден был пересмотреть уже однажды принятое решение. Сияющий образ популярного канцлера и любимца народа померк уже через несколько недель. С тех пор число недовольных Эрхардом только увеличивалось, как, например, в споре вокруг телефонных сборов.
Государственное предприятие Deutsche Bundespost (Немецкая федеральная почта) уже много лет работало в убыток, наблюдался угрожающий дефицит бюджета. Наряду с этим почтовое ведомство должно было парадоксальным образом отчислять 6,5 % от своего дохода в государственную казну. Но вместо того, чтобы не долго думая отменить эти платежи, решено было, что возникшую финансовую дыру можно залатать повышением тарифов на телефонную связь. Так, федеральное правительство решило поднять цену за условную единицу телефонных переговоров с 16 до 20 пфеннигов. В ответ на это газета «Бильд», и так весьма критически настроенная по отношению к Эрхарду, открыла но нему настоящий ураганный огонь протеста. Эта газетная кампания привела общественность в состояние всеобщего волнения. К министру связи Рихарду Штюклену и его семье были даже приставлены полицейские охранники на время воскресного посещения церкви.
24 Июля 1964 года бульварный листок недвусмысленно потребовал: «Конец почтовой диктатуре! Отзовите бундестаг из отпуска!» Оппозиция поддержала эти лозунги. СДПГ внесла предложение назначить особое заседание парламента. Всем без исключения депутатам бундестага было приказано вернуться в Бонн к 29 июля. Подобное случалось в Федеративной республике до сих пор только один раз, в августе 1961 года, после национальной катастрофы — строительства Берлинской стены! На этот раз масштаб происшествия был куда мельче.
Подавляющим большинством голосов членов гражданских правительственных партий предложение СДПГ об отмене повышения телефонных тарифов было отклонено. Этот эпизод в ином случае быстро был бы отнесен и разряд фарса, но он стал сенсацией благодаря дальнейшим трюкам Эрхарда. Канцлер хотел смягчить массовый протест с помощью компромиссного решения. Повышение телефонных тарифов было частично отменено, то есть тарифы были повышены только на половину от той суммы, которая предполагалась раньше. «Компромисс — это искусство делить пирог так, чтобы каждый думал, что получил самый большой кусок», — признался как-то Эрхард. Но это был никого не удовлетворивший компромисс. Более того, последствия этого компромисса для рейтинга канцлера были губительными. Четче всех сформулирован ситуацию депутат Шмидт, который в этих дебатах особенно активно вступился за Эрхарда, когда писал канцлеру: «Мне не важно, что из-за Вашего решения вновь понизить телефонные тарифы мое мнение дискредитировано. Мне важно только то, что подорвана вера в Ваши способности руководителя».
Тот небольшой запас веры в способности Эрхарда к руководству, который еще оставался у населения, испарился во время так называемых дебатов о сроках давности. При этом Эрхард всего лишь снова попытался повести себя честно и человечно. Но общество сочло это непростительной слабостью.
Ранней весной 1965 года внутриполитические дебаты велись в основном вокруг одной темы, которая проходит лейтмотивом через всю немецкую историю: щекотливый вопрос о правильном отношении к национал-социалистическому прошлому. Ровно через два десятилетия после разгрома Третьего рейха в 1965 году возникла угроза «тихой амнистии» для всех нацистских преступников. Дело в том, что через двадцать лет после убийства истекал срок уголовного преследования за него. Конкретно это означало следующее: кому немецкая юстиция не успеет предъявить обвинение до истечения этого срока, тот будет освобожден от уголовной ответственности, вне зависимости от тяжести содеянного. Западная Германия была правовым государством, а значит, соблюдение законов обязательно по отношению к каждому гражданину без исключения. Однако вряд ли справедливо было бы освобождать палачей от ответственности. Только сейчас, после долгого периода молчания и настоящей секретности в 1950-х годах, органы юстиции принялись за пересмотр прошлых преступлений. В то время во Франции только закончился так называемый Аушвицкий процесс. Он наглядно показал, как глубоки могут быть бездны человеческой порочности и что люди могут сотворить с себе подобными. Подводя черту под прошлым, оставить преступления безнаказанными, когда была возможность арестовать и наказать преступника, не значило ли это насмеяться над справедливостью и еще раз издеваться над жертвами? Неужели необходимо было придерживаться формальных постановлений, руководствуясь идеями правового государства, когда сами нацисты нарушали закон и втаптывали его в грязь тысячи раз? Встал непростой вопрос: правовое государство или справедливость? На этот вопрос невозможно было дать простые ответы. Можно было привести хорошие аргументы в пользу обоих решений. Так дебаты вокруг срока давности разделили на две группы экспертов-юристов, политиков и целую нацию.
Федеральный канцлер Эрхард с самого начала выступал против истечения срока давности, это значит, что он был за преследование нацистских преступников и в будущем. Он считал правильным, чтобы в этом высоконравственном вопросе каждый решал по собственной совести. Кроме того, он считался с либеральным партнером по коалиции, а СДП единодушно выступила за то, что сроки давности должны соблюдаться. Так канцлер упустил возможность принять директивное решение в кабинете министров. И проиграл!
Это не было трагедией, поскольку мнение Эрхарда было решающим. После очень эмоционально насыщенных и все же деловых дебатов, ставших своего рода «звездным часом» немецкого парламентаризма, большинство членов бундестага проголосовало за то, чтобы отодвинуть истечение сроков наказания на три года. Лишь позже истечение сроков было отменено совсем. Депутаты были свободны от влияния партии в своем решении. В бундестаге также отменили обязательное голосование членов фракции. Это точно соответствовало поведению Эрхарда и кабинете министров. И все же в его решении, с нравственной точки зрения совершенно безупречном, опять увидели доказательство его слабости как руководителя. На этот раз это было нечестно, но не могло уже никого удивить после всего того периода, пока Эрхард был бундесканцлером.
Во внешнеполитических вопросах Эрхард считался особенно неопытным в начале своей карьеры. Отсутствие такого опыта Аденауэр постоянно приводил в качестве основного аргумента против того, чтобы Эрхард стал канцлером. В самом деле, с 1963 года отношения с Францией стремительно ухудшились. Часть вины лежала на Эрхарде, но он, несомненно, не был единственным ответственным за эту ситуацию.
Немецко-французские отношения миновали пик уже в последние месяцы правления Аденауэра. Фотография, запечатлевшая объятия двух великих людей, Аденауэра и де Голля, последовавшие после подписания немецко-французского договора о дружбе в величественных помещениях Елисейского дворца, вошли во все учебники истории. Как никакой другой, этот жест стал символом удачного сближения, даже тесной дружбы между двумя народами, которые в прошлом слишком часто ожесточенно сражались друг с другом на кровавом поле битвы. Однако прекрасный образ единодушия был обманчив. Договор о дружбе чуть было не потерпел крушение в бундестаге. Сам Эрхард, тогда еще министр экономики, с жаром нападал на эту идею. Дело было не в том, что немецкие критики договора выступали против примирения с Францией. Никто и не думал продолжать невообразимую кровную вражду. Протест против Елисейского договора имел другие причины.
За несколько дней до подписания французский президент де Голль 14 января 1963 года на сенсационной пресс-конференции наложил вето на присоединение Великобритании к Европейскому экономическому сообществу. Правительство в Лондоне как раз стремилось к такому присоединению. Без предварительной договоренности со своими партнерами по ЕЭС де Голль захлопнул дверь перед носом британцев, к которым он в тот период относился как к «троянскому коню американцев». Де Голль же хотел большей независимости для Европы, он мечтал о «Европе без США». С другой стороны, это противоречило представлениям о Европе не только Людвига Эрхарда, но и многих других. Разве немецко-французский договор о дружбе не должен был в этом контексте обеспечить существование отдельной оси Бонн — Париж и выступить одобрением антибританской и антиамериканской политики де Голля? Именно этого опасались Эрхард и другие противники Елисейского договора.
В первый раз в бундестаге вспыхнули разногласия между «атлантиками» и «голлистами». Бундестаг одобрил немецко-французский договор лишь после того, как ему была предпослана преамбула. В ней подтверждался крепкий союз Федеративной республики с США и выражались надежды на будущее расширение ЕЭС, с учетом прежде всего Великобритании. Эрхард был сильно обрадован, французский президент — возмущен. По мнению де Голля, эта преамбула обесценивала весь договор. Короткая эйфория дружественных немецко-французских отношений закончилась горьким похмельем.
Все это не было хорошим залогом гармоничного будущего. Именно поэтому в Париже приход Эрхарда к власти был воспринят скорее со скепсисом, хотя поначалу обе стороны добросовестно старались поддерживать хорошие отношения. Первую заграничную поездку в роли канцлера Эрхард предпринял во Францию. Официально Эрхард и де Голль выразили удовлетворение ходом переговоров. Но в действительности вряд ли что-то изменилось по спорным вопросам. Оба пропустили слова собеседника мимо ушей.
Частично дело было в уже упомянутом выразительном стиле Эрхарда. В комплексных вопросах политики иностранных дел одной харизмы было недостаточно, здесь важна была точность. Эрхарду это не подходило. Герман Кустерер, в то время переводчик в Министерстве иностранных дел, в первую очередь мог бы вознести жалобу на Эрхарда: «Людвиг Эрхард, обычно считающийся хорошо владеющим словом, был тем «клиентом», который стоил бы мне лучших трудов». Частенько приходилось попотеть, ведь он не заканчивал предложения — это случалось и особенности тогда, когда он становился критичным, — а бросал слово «но», спеша начать новую фразу, которое вовсе не было противопоставлением, а вводным словом в затруднительном положении. Но от переводчика не терпят полуфраз. А в случае с Эрхардом эти недосказанности не были вопросом языковой беспомощности, а скорее проблемой содержания, нежелания и невозможности занять однозначную позицию».
Отягощало ситуацию еще и то, что между Эрхардом и де Голлем не было ни деловой, ни личной связи. Они по природе своей были чересчур разными, а их политические позиции — чересчур противоположными. Де Голль хотел стать олицетворением «Славы великой Нации», он любил пафос, мыслил категориями национального государства и склонялся к этатизму. Эрхард, напротив, был сама простодушная созерцательность, верил в слияние наций в глобальном единении свободной торговли и ненавидел любые формы экономического дирижизма. Но сильнее всего немецкий канцлер и французский президент расходились во взглядах на роль США в Европе. Де Голль хотел превратить Францию посредством союза с Западной Германией в сильнейшую державу в Западной Европе. США и Великобритании нечего было здесь делать. Эрхард, напротив, был настроен проамерикански и отстаивал свою идею «братской и свободной Европы». Здесь не было места для каких-либо обособленных союзов, в том числе и для союзов между Германией и Францией. Эрхард хотел быть хорошим партнером для всех без исключения европейских государств. Поэтому он особенно был озабочен немецкими отношениями с Великобританией и более мелкими государствами, такими как Нидерланды или Дания, поскольку последнее Аденауэр скорее оставил в стороне. Премьер-министр Нидерландов Йозеф Лунс так высоко ценил Эрхарда, что признавался: «Этот канцлер мог бы быть голландцем». У де Голля эта политика Аденауэра, естественно, не находила много понимания. После визита де Голля в Бонн в июне 1964 года дело дошло до открытого противостояния.
Предшествовала этому правительственная встреча, исполненная трагизма. Яркими словами и с большим пафосом генерал де Голль говорил о своем душевном стремлении к крепкому немецко-французскому сотрудничеству во всех областях политики, а может быть, и на военном плане. Он предложил своего рода немецко-французский союз — единственный исторический шанс, как многие потом думали. Но это видение было исполнено неуверенности и противоречий. Кроме того, оно не подходило к политической концепции ни канцлера Эрхарда, ни его министра иностранных дел Шредера. Поэтому они чуть не довели де Голдя до белого каления. Хорст Остерхельд, личный свидетель этого заседания, рассказывает: «После убедительного, живого выступления де Голля все посмотрели на канцлера. Но тот молчал. Изумление, беспокойство повисли в зале, почти паралич, пока Шрёдер не прервал эту мучительную тишину и не попросил госпожу Буверат, переводчицу, перевести до конца доклад французского министра образования, сделанный еще до речи де Голля. Многим участникам переговоров эта сцена надолго врезалась в память. Они говорили, что стали свидетелями гибели будущей дружбы».
По всей видимости, эта оценка руководителя бюро иностранных дел канцлерского ведомства соответствовала истине. Впредь отношения с Францией оставались явно холодными. Де Голль никогда не простил Эрхарду это дипломатическое издевательство. На обратном пути в Париж разочарованный президент во всеуслышание провозгласил, что перспектива немецко-французского брачного союза, заявленная в Елисейском договоре, никогда не будет приведена в исполнение. На «голлистов» это подействовало как сигнал к восстанию. В бундестаге поднялся страшный крик. Наряду с министром иностранных дел Шрёдером и бундесканцлер попал под серьезный обстрел «голлистов», которые упрекали «атлантическое» федеративное правительство в крушении немецко-французских отношений и однозначном ориентировании на США. И в этих упреках было больше правды, чем может показаться.
Эрхард был убежденным «атлантиком». Он восторгался США, до глубины души уважал эту страну «неограниченных возможностей». «Я чувствовал, что убеждения этого народа непосредственно связаны с моими. Я чувствовал с ними что-то родственное». В конце концов, Эрхард был «американским открытием», как он не уставал утверждать. Разве не должны были все немцы чувствовать глубокую и искреннюю благодарность по отношению к Соединенным Штатам? Разве американская благотворительная помощь не спасла многих от горькой беды послевоенного времени? Где была бы сейчас немецкая экономика, лишенная стартового капитала, связанного с планом Маршалла? Как выглядел бы Берлин и Федеративная республика без сильной поддержки Америки? Откуда бы взялись благосостояние, безопасность и демократия в Германии без поддерживающей и всегда готовой помочь руки Соединенных Штатов? До тех пор, пока со стороны Восточного блока исходила постоянная угроза, до тех пор, пока разделенная Германия оставалась потенциальным полем битвы в «холодной войне», союз с Вашингтоном составлял ядро немецкой внешней политики. В этом отношении Эрхард со своей политикой был абсолютно прав. Но его доверие к американцам было слишком большим. Он был наивен.
Эрхард хотел быть лучшим другом США — а еще лучше, лучшим другом самого могущественного человека в Америке. Так что он смотрел на первую длительную встречу с президентом США Линдоном Б. Джонсоном, запланированную сразу после рождественских праздников 1963 года, с большими надеждами, но также и с некоторым беспокойством. Напряжение, написанное на лине канцлера в момент прибытия самолета «Люфтганзы» на и техасский аэродром Остин 27 декабря 1963 года, скоро улетучилось.
Президент Джонсон поприветствовал Эрхарда и сопровождающих его лиц сердечно и по-дружески. Сам он прибыл с супругой, губернатором Техаса Джоном Коннэли с супругой, а также министром иностранных дел Дином Раском техасского происхождения. В целом, визите самого начала принял неофициальный характер, поскольку проводился в Стоунуолле, на ранчо президента, вдали от Вашингтона. На встрече много внимания уделяюсь человеческим отношениям. Американцы знали, что Эрхард был очень восприимчив к подобного рода вещам. Канцлер и остальная немецкая делегация быстро получили в подарок техасские шляпы, которые гордо носили даже после возвращения в Германию.
В Стоунуолле царила соответствующая атмосфера. Демонстративная дружба между государственными деятелями и представляемыми ими народами ярко проявись во время совместного присутствия на службе в ближайшей деревенской церкви, на американском барбекю и во время пения немецких рождественских песен. Грубоватый техасец Джонсон полагал, что у него есть особое понимание Германии, поскольку в местах, где он родился, жили немцы. Эрхард и Джонсон, казалось, во многом разделяли общую судьбу. Они оба уже долго находились в политике, но короткое время на таком высоком посту. Оба но происхождению и наклонностям предпочитали заниматься внутренними делами, но по долгу службы вынуждены были взять на себя внешнеполитические функции. Более всего оба они страдали от того, что находились в тени своих великих предшественников: Джонсон в тени Кеннеди, Эрхард — Аденауэра. Это их объединяло.
Таким образом, за время своего короткого правления Эрхард встречался с Джонсоном пять раз. В самом деле, между рослым техасцем и упитанным франконцем было что-то вроде дружбы. Эрхард, во всяком случае, называл Джонсона на людях гордо и счастливо своим другом. Джонсон в свою очередь назвал канцлера «сердечным человеком». В отличие от Эрхарда американский президент умел различать личную дружбу и политический расчет. Это выяснилось во время последней их встречи в сентябре 1966 года, Эрхард мог бы заметить это еще в 1963 году, но он не хотел ничего замечать. Так же, как и не хотел увидеть темные грозовые тучи, всходившие на чистом на первый взгляд небе немецко-американских отношений.
США в середине 1960-х годов все больше соскальзывали в пучину вьетнамской войны. На рисовых полях и в джунглях американские военные силы находились под угрозой не только утратить имидж непобедимой державы, но и разрушить собственные идеалы и мораль. Для США проблемы в Европе, в частности «немецкий вопрос», потеряли актуальность в сравнении с вьетнамской войной. Прежде всего США хотели обезопасить тылы не в последнюю очередь при помощи разрядки в отношениях с Советским Союзом. Немцы и их негибкая бескомпромиссная «политика силы», а также незаживающая рана разделения страны становились для США неприятными и обременительными. В последние годы правления Аденауэра немцы уже считались препятствием на пути к «политике разрядки».
В период правления Эрхарда ситуация начала медленно меняться. В 1966 году его правительство объявило так называемую «ноту мира». В этом документе Федеративная республика торжественно обязалась отказаться от силовых методов воздействия во внешней политике.
Канцлер Эрхард оставил своему министру иностранных дол полную свободу действий, когда тот приступил к налаживанию пока еще полуофициальных отношений со всеми странами Восточного блока. Торговые миссии республики изначально выступали в качестве замены посольств. Лишь ГДР стала исключением. Ни Эрхард, ни Шрёдер и слышать не хотели ничего о том, чтобы признать ГДР как самостоятельное государство.
Тем ожесточеннее боролся с этим Вальтер Ульбрихт, глава государства и партии ГДР. 24 февраля 1965 года «Козлобород», как презрительно называли Ульбрихта в Федеративной республике, ступил на борт корабля «дружбы народов» в Египте, сопровождаемый последние километры египетскими военными судами и реактивными самолетами. Гость из Восточной Германии был принят президентом Насером с воинскими почестями, военным оркестром и под национальный гимн. Все это были атрибуты официального государственного визита, который, несмотря на то что Египет отказывался от этого, соответствовал формальному признанию ГДР как государства. Претензии Федеративной республики, что лишь она является правовой наследницей и представителем Германии на международной арене, серьезно пошатнулись из-за египетского визита Ульбрихта. Правительство Эрхарда столкнулось с критикой по поводу того, что ничего не предприняло дня предотвращения этой ситуации. СМИ заговорили о «Сталинграде на Ниле».
Как должна была реагировать Федеративная республика? Проводимая до сих пор политика ясно гласила: кто признает существование Панкова[13], с тем Федеративная республика оборвет все дипломатические отношения. Но Египет был не просто государством, он считался форпостом и лидером всего арабского мира. Дело сильно осложнялось еще и тем, что Федеративная республика стремилась наладить дипломатические отношения с Израилем, но арабские государства Ближнего Востока препятствовали этому. Если бы Бонн признал государство Израиль, арабские страны немедленно признали бы ГДР, то есть наличие двух немецких государств. Перед этой угрозой Федеративная республика до сих пор отступала.
Эрхард использовал запутанную ситуацию весной 1965 года для мужественной инициативы: в пику совету политических экспертов по иностранным делам он пошел на риск и 7 марта, не долго думая, объявил о начале дипломатических отношений с государством Израиль. Ввиду нацистского прошлого Германии эта позиция была для него единственно возможной с точки зрения морали. На этот раз он использовал свое право в качестве канцлера принимать окончательное решение и доказал свою точку зрения. Каким бы спорным ни был этот шаг, мораль и история подтвердили правоту канцлера. Начало дипломатических отношений с Израилем останется по прошествии долгого времени важнейшим внешнеполитическим событием канцлерства Эрхарда.
Для современников другое событие 1965 года имело по меньшей мере такую же важность: государственный визит в ФРГ британской королевской семьи. Десять майских дней Федеративная республика нежилась в свете вспышек камер международной бульварной прессы и в сиянии Их Королевских Величеств. Немецкие газеты и глянцевые журналы практически не писали ни о чем другом. Нет сомнения, визит королевы Елизаветы II и ее супруга принца-консорта Филиппа стал самым важным событием года. Помпезность этих дней еще надолго оставит свой след после 28 мая, когда государственная яхта «Британия» с королевской четой на борту, освещенная сотнями огней и сопровождаемая огромным эскортом почета из мелких судов, выскользнула из гамбургского корта в ночную тьму. Таким образом. Эрхард мог надеяться извлечь практическую пользу из соглашения с Великобританией и международного признания Германии, которое доказал визит королевы. Ведь осенью этого года предстояли выборы в бундестаг.
В предвыборной борьбе ХДС мало подчеркивал успехи правлении Эрхарда. В целом они были неочевидны. Но миф о «господине экономическое чудо», благодаря которому Федеративная республика поднялась из руин, все еще оказывай воздействие. Именно его и использовал ХДС. В песне «Людвигу Эрхарду», написанной в стиле карнавального шлягера, пелось:
На предвыборном плакате ХДС красными буквами было написано: «Речь о Германии!» Под надписью рядом с унылыми руинами домов, явным реликтом проигранной войны, были видны две незаконченные новостройки. Над новыми лесами на крыше возвышалась деревянная мачта ярко-зеленого цвета — символ экономического возрождения Германии, ставшего возможным благодаря Людвигу Эрхарду и ХДС. Это был плакат, полный оптимизма и уверенности.
Однако прежде всего речь шла о Людвиге Эрхарде и о его канцлерстве. До сих пор он выступал в роли кукушки, поселившейся в готовом гнезде. Многие «друзья по партии» понимали это именно так, даже если сравнение было не совсем удачным. На этот раз Эрхард должен был доказать, что один сможет выжрать выборы в бундестаг. Если он не справится, его беспощадно уберут с дороги. Эрхард знал об этом. Речь шла о его политическом выживании.
Если верить предварительным опросам, будущее Эрхарда выглядело неважно. Конечно, его личная харизма производила большее впечатление, чем харизма его соперника от социал-демократов Вилли Брандта. Но партии, по мнению социологов, должны были идти ноздря в ноздрю. Ни ХДС, ни СДПГ, скорее всего, не наберут большинства голосов, поэтому начались разговоры о возможности Большой коалиции, и начал их не кто иной, как председатель партии ХДС и бывший федеральный канцлер Конрад Аденауэр. То, что таким образом он скорее уменьшал шансы своей партии на победу, мало беспокоило Аланауэра, хотя в 1957 году он сам сравнил возможную победу социал-демократов с падением Германии. Все это было не в счет, когда появилась возможность навредить своему преемнику и противнику. Ведь Эрхард считался другом либералов и поборником малой коалиции.
Но Эрхард не падал духом и верил в свою победу. Его оптимизм, ставший притчей во языцех, так и не был сломлен. Полный воодушевления, он ринулся в предвыборную борьбу. «Он, обычно такой сдержанный, явно наслаждался бурной атмосферой в залах и на площадях, чувством локтя по отношению к своим гражданам, всей этой неразберихой с взрывающейся шумом колонной автомобилей, гремящими громкоговорителями, выкриками из толпы и овациями», — сообщает журналист «Франкфуртер Альгемайне Цайтунг»[14] Фритц Ульрих Фак. За шесть недель он провел более 500 предвыборных мероприятий. Название «локомотив предвыборной гонки» делало Эрхарду честь. В буквальном смысле: поезд особого назначения, арендованный у федеральной железной дороги, стал на эти недели его вторым домом. Центром предвыборной гонки канцлера был салон-вагон, построенный в 1937 году для маршала Третьего рейха Германа Геринга и прослуживший до 1974 года четверым федеральным канцлерам — Аденауэру, Эрхарду, Кизингеру и Брандту. Сегодня посмотреть на «канцлерский вагон» можно в Историческом музее Бонна.
Предвыборный период традиционно становится временем пафосных и эмоциональных речей. Эрхард следовал традиции. Снова и снова он подчеркивал свои заслуги перед Германией и немцами. «Вряд ли кто-то, кроме меня, оставил на послевоенной Германии такой глубокий отпечаток». Подобное самолюбование провоцировало самодовольных комментаторов, например, журналиста Георга Шрёдера из журнала «Шпигель»: «Эрхард откупоривает воспоминания о своих больших делах как бутылки. Всегда когда штурм критики грозит потушить слабый огонь его оптимизма, он откупоривает бутылку с вином Эрхарда позднего сбора, оригинального разлива, 1948 года, и перекатывает на языке ее содержимое, сладкое, как ликер».
Наряду с самовосхвалением Эрхард раздавал сильные удары своим политическим противникам. СДПГ, которая давным-давно отошла от борьбы против социального рыночного хозяйства, он обвинял в лицемерии: «Социал-демократы больше не бьют ложную тревогу, они — паразиты социальной рыночной экономики; хотят прийти на все готовое, созданное нами».
Если Эрхард чувствовал, что его пытаются задеть на его собственном, исконном поле боя, то есть в экономической политике, он реагировал с остротой, которую обычно никак нельзя было бы предположить в канцлере, выглядящем таким уютным и умиротворенным. Так, когда кандидат на пост канцлера от СДПГ, Вилли Брандт, связал ничтожно возросший процент инфляции с деятельностью Эрхарда как руководителя и объявил, что слабый канцлер не укрепит дойчмарку. «Я работал с национальной валютой и ее стабильностью уже в то время, когда господин Брандт даже еще не ступил обратно на немецкую землю», — ответил с трибуны покрасневший от ярости Эрхард. Он намекал на годы, которые Брандт провел в Норвегии, спасаясь от национал-социалистического режима. Это было слабо, исторически неверно и ниже уровня Эрхарда. К сожалению, у него случались и другие промахи.
«Вновь стало модным, чтобы поэты подчинялись политикам и критикам. Когда они занимаются этим, это их право. Однако в таком случае им должно нравиться, когда их называют соответственным образом, а именно невеждами и бездарностями, выносящими мнения о вещах, в которых они вовсе не разбираются. Они попадают в ряды мелких партийных функционеров, а хотят быть признанными поэтами высокого уровня. Нет, так мы не уговаривались. Здесь прекращается человек искусства, и начинается мелкая шавка, тявкающая глупейшим образом».
Что заставило такого академически образованного человека, как Эрхард, вступить в подобную полемику? Гюнтер Грасс и Рольф Хохут, двое из самых известных писателей 1960-х годов, открыто начали агитацию в пользу СДПГ. Хохут, например, опубликовал в книге под названием «Выступление перед судом в защиту нового правительства» статью об обществе и экономике Федеративной республики, дальнейшим распространением статьи занялся журнал «Шпигель». В этом сочинении Хохут упрекал ХДС в «каннибальском отношении» к рабочим, выражаясь следующим образом: «В государстве эрхардской социальной экономики воняет». Это был сильный удар, но Эрхард отплатил ему той же монетой. Хотя по-человечески это было понятно, но никак не соответствовало достоинству федерального канцлера. «Существует интеллектуализм, скатившийся в идиотизм» или «Я не могу больше выносить неаппетитные симптомы дегенерации современного искусства, у меня глаза лезут на лоб», — бросал Эрхард. Это был низший уровень разговоров завсегдатаев пивных.
Хотя подобные лозунги принимались массами на ура, но именно они нанесли вред авторитету Эрхарда в истории ФРГ. Кто нынче спорит с пеной у рта об отношении духа и силы, интеллигенции и государства, обычно многозначительно намекает на то, что еще в 1960-е годы немецкий федеральный канцлер ругал «тех самых» интеллектуалов «шавками» и тем самым показал свое истинное от ношение к ним. Подобное опрометчивое суждение, разумеется, похоже на фарисейство и несправедливо по отношению к Людвигу Эрхарду. Эти бурные политические распри были инициированы маленькой группой левых интеллектуалов. В остальном Эрхард старался поддерживать с интеллигенцией скорее хорошие отношения. В отличие от Аденауэра, он налаживал плодотворные контакты с учеными, художниками, музыкантами, актерами, артистами кабаре, поэтами, писателями и журналистами. Хотя многообещающая «бригада Эрхарда» и распалась с момента вступления Эрхарда в должность федерального канцлера, но вместо нее был создан штаб советников, в котором совместно работали независимые ни от администрации, ни от партии эксперты и сотрудники ведомства канцлера. К этому «особому кругу» принадлежали, например, публицист Рюдигер Альтман, журналист Йоханнес Гросс, психолог Манфред Кох и социолог Рудольф Вильдерман. Это группой была разработана и развита, например, уже упомянутая выше спорная концепция «формированного общества», которую охотно принял Эрхард.
Эрхарду нельзя приписать также и то, что он был мелкобуржуазным мещанином и невеждой в вопросах искусства, как в сердцах назвал его Гюнтер Грасс. Эрхард питал беззаветную любовь к музыке. Его обширная коллекция пластинок охватывала большое количество классических композиторов, от Генделя, Баха, Моцарта и Бетховена, Глюка и Шопена до Рихарда Штрауса, с которым он был лично знаком. Особенно канцлер любил отдыхать вечером с бокалом виски с содовой под звуки симфонии Антонина Дворжака «Из Нового света». Кроме того, Эрхард любил американские евангелические песни и немецкую маршевую музыку, больше всего хоенфридбергский марш. Современную музыку он не любил, зато питал особую склонность к современной архитектуре.
«Эрхард был первым политиком, который вновь придал пусть и не всеобщее одобрение, но официальное значение модернизму, чье развитие было остановлено в эпоху Третьего рейха», — пишет историк Клаус Хильдебранд, который знал канцлерство Людвига Эрхарда «изнутри». Лучшим тому примером можно считать «канцлерское бунгало», служебную квартиру бундесканцлера, построенную в саду дворца Шаумбург. Вокруг этого здания из бетон, металла, неоштукатуренного кирпича и стекла долго не утихали ожесточенные споры. Оно открыто для посторонних глаз и выглядит незащищенным. Эрхард хотел, чтобы служебная квартира канцлера олицетворяла и демократическую архитектуру, полную достоинства, но без пустых претензий «представительствовать». Это соответствовало его собственному пониманию политики и должности федерального канцлера: «Вы лучше узнаете меня, если посмотрите на этот дом, чем если услышите мою политическую речь», — сообщил он журналистам. Однако СМИ видели это по-другому: «Не может быть и речи об интимности. Канцлер, который уединился в своем доме на несколько часов, чтобы отдохнуть и собраться с мыслями, словно находится на витрине мебельного магазина», — писала газета «Христос и мир». Пресса ведрами выливала насмешки и едкую критику на служебную квартиру. Совсем небольшой «плавательный бассейн», размером 3 на 6 метров, особенно часто становился предметом раздражения, из-за этого бассейна новый дом Эрхарда был назван «дворец Шаумбад»[15] или «Услада Людвига». Скромного и непритязательного канцлера обвинили в том, что на строительство дома ушло 2,08 миллиона марок, при этом цена была даже ниже заявленной сметы. Многим показалось, что в стране уютных округлых контуров и гельзенкирхенского барокко это здание выглядит слишком авангардно. Эрхард, напротив, явно чувствовал себя превосходно в здании архитектора Зепа Руфа. Руф был его другом, и уже в 1951 году сделал проект частного владения Эрхарда на озере Тегернзее в Баварии. Здания в имении и во дворце Шаумбург были похожи друг на друга не только внешне. Вокруг владения Эрхарда на Тегернзее тоже разгорелся скандал: здание было построено в восточном стиле, кроме того, земля на озере принадлежала природному заповеднику. Местное население было недовольно строительством, но после того, как улеглись первые волнения, Эрхард с удовольствием проводил время в этом уголке Восточной Баварии — одном из самых красивых в Германии. Критики Эрхарда отмечали, что он часто прятался здесь от шума и суеты. Впрочем, критикам не нравилось все, в том числе и слишком частые поездки канцлера.
В любом случае, поездки, связанные с предвыборной борьбой, закончились для Эрхарда 19 сентября 1965 года в день пятых выборов в немецкий бундестаг. Несмотря на предсказания о малом отрыве ХДС от СДПГ, ХДС получил 47,6 % голосов и стал лидирующей партией, лишь чуть-чуть недобрав до абсолютного большинства. СДПГ получила 39,3 % голосов, потерпела поражение и оказалась на втором месте. Кандидат от СДПГ на пост канцлера, Вилли Брандт, уже всерьез подумывал о том, чтобы сдаться и, смирившись, вернуться обратно в Берлин.
Людвиг Эрхард в очередной раз подтвердил свое прозвище «предвыборного локомотива». Внешне он выглядел счастливым победителем, но это была пиррова победа. Переговоры вокруг формирования правительства оказались неожиданно сложными и беспощадно разоблачали, насколько хрупким был фундамент власти Эрхарда, несмотря на убедительную победу на выборах. После окончания выборов в ХДС опять вспыхнули внутрипартийные споры поразительной остроты. «Голлисты» вторично призвали к походу против «атлантиков», попытавшись воспрепятствовать повторному назначению Герхарда Шрёдера министром иностранных дел.
Между партнерами по коалиции тоже появилась напряженность. Либералы, которые прежде были самыми мерными союзниками Эрхарда, потеряли много избирателей, голосовавших за их партию, поэтому они стремились во что бы то ни стало проявить самостоятельность в правительстве. Сам Эрхард был болен. Он страдал от гриппа, который заработал во время предвыборной кампании, до конца вылечиться от этой болезни ему так и не удалось. Вследствие этого он был еще менее, чем обычно, способен принимать внятные решения. Формирование правительства шло мучительно долго. Канцлер выглядел человеком, зависящим от воли обстоятельств, а не хозяином и рулевым. В Бонне снова начали злобно поговаривать о «напыщенном паре зверей» и «канцлере переходного периода». Даже в ХДС раздались голоса, призывающие исключить «предвыборный локомотив» Эрхарда из состава и отправить на запасной путь. В любом случае, его карьера с осени 1965 года уже пошла на спад. Казалось, что правительству Людвигу Эрхарда уже ничего больше не удавалось.
Ситуация в стране резко изменилась. Над республикой нависло прямо-таки невыносимое напряжение. Во всяком случае, Франц Йозеф Штраус полагал, что ситуацию можно охарактеризовать следующими пятью понятиями: неопределенность, ненадежность, неуютность, озабоченность и неудовлетворенность. Появились первые приметы общественного перелома. Начались студенческие движения протеста, которые набирали обороты и достигли своей кульминации в событиях 1968 года.
Над Федеративной республикой словно нависла свинцовая пелена, частично это было связано с изменением менталитета, которое лишь отчасти можно было объяснить рациональными причинами. Однако в то же самое время это изменение имело сильные основания, за что ответственность возлагали на правительство Эрхарда.
Нерешительность, колебания и слабость Эрхарда как руководителя оставляли впечатление внутриполитической стагнации. Во внешней политике Бонн, казалось, тоже зашел в тупик. Де Голль фактически парализовал Европейское экономическое сообщество при помощи политики «пустого стула». Он угрожал прочности военного союза, исключительно важного для немцев, планируя вывести Францию из военных структур НАТО. Балансировать между Парижем и Вашингтоном для федерального правительства было все сложнее. США, важнейший партнер ФРГ в глазах Эрхарда, все дальше увязали в трясине вьетнамской войны и все меньше интересовались своим союзником — Германией, поскольку она требовала и политической, и финансовой поддержки. Отсюда возникло ощущение бесперспективности и во внешней политике ФРГ.
Одновременно с этим бундесвер потрясла серия падений самолетов. «Старфайтер», военно-транспортный самолет люфтваффе Lockheed F-104G, недавно приобретенный у США, по всей видимости не соответствовал тем задачам, которые призван был выполнять. Это был настоящий торговый и политический скандал. Более того, «Старфайтеров» стали называть «производители вдов» для бундесвера. До середины 1965 года с неба упали 26 самолетов, 15 пилотов погибли. Оппозиция правительству и общественность осенью 1966 года громко требовали голову министра обороны Кая-Уве фон Хасселя. Именно в результате авиакатастрофы погиб сын Хасселя. Но под сильное давление попал не только министр обороны, но и все правительство.
Проблемы кабинета Эрхарда росли главным образом из-за экономического развития страны. Держащиеся на высоком уровне с 1950 года темпы роста экономики сильно замедлились. В самом этом факте не было ничего угрожающего. Цены стабилизировались, царила практически всеобщая занятость, экономика все еще росла, только менее быстро. Для экономиста Эрхарда это было естественно. Он это предвидел и уже давно предупреждал о подобной возможности, призывая граждан к минимальному самоограничению. Он не видел повода для беспокойства.
Но его соотечественники были другого мнения. Немцам. избалованным годами «экономического чуда», такое развитие экономики показалось чуть ли не катастрофой и возможным началом тяжелого спада производства. По-этому публика отреагировала на бездействие Эрхарда с негодованием. Разве правительство не должно было принять меры, чтобы не дать остановиться экономическому развитию страны? Неужели Эрхард оказался несостоятельным даже в экономической политике, где ему не было равных?
В сумме все эти симптомы кризиса дали кумулятивный эффект. Не хватало только повода, чтобы разразилась гроза, нависшая над головой Эрхарда.
Летом 1966 года федеральная земля Северный Рейн-Вестфалия, самая густонаселенная земля ФРГ пострадала от последствий кризиса в горной промышленности. Все большее количество граждан предпочитают отапливать дома с помощью дешевой нефти. Сбыт дорогого угля катастрофически упал. В Рурской области начали закрывать шахты, что явилось результатом экономических структурных изменений, обозначившихся еще и 1950-е годы. До сих пор этого не произошло только благодаря денежным дотациям. Но сейчас последствия структурных изменений в экономике пробили себе дорогу. Нерентабельные шахты были временно остановлены. Безработные вышли на демонстрации. Их ярость была направлена на канцлера Эрхарда, который, казалось, бездеятельно смотрел на происходящее. День выборов и ландтаг стал днем расплаты.
В день выборов, 10 июля 1966 года, ХДС был вынужден смириться с сенсационным поражением! Это была оглушительная оплеуха для канцлера Эрхарда, который снова активно действовал в предвыборной компании. Настроение в ХДС было грозовое. Результаты выборов и Северном Рейне-Вестфалии стали первым сигналом к давно ожидаемому падению канцлера. «Предвыборный локомотив» Эрхард сошел с рельсов. Теперь он годился только на свалку. Начался публичный демонтаж Эрхарда, долгий и мучительный конец его канцлерства. Этот период Курт Георг Кизингер назвал «Чистка Авгиевых конюшен». Министр-президент земли Баден-Вюртемберг был тем человеком, который получил от этого наибольшую выгоду.
Вступлением к падению Эрхарда стало прошение об отставке его самого важного доверенного сотрудника, главы канцлерского ведомства, Людгера Вестрика. Он устал быть тем человеком, по кому в первую очередь ударяла общественная критика, хотя критики имели в виду, конечно, Эрхарда. Эрхард начал искать подходящего преемника, но нигде не смог найти того, кто был бы готов взять на себя обязанности главы канцлерского ведомства. Никто не хотел быть нанятым первым помощником на давший сильную течь корабль, находящийся под началом слабого и потерявшего ориентиры капитана и дрейфующий прямо в центр шторма. Так Вестрику пришлось остаться в этой должности. Для Эрхарда вся эта ситуация была мучительной.
Второй ступенью падения Эрхарда стал его визит в США в сентябре 1966 года. Визит с самого начал был провальным. Истекающая желчью пресса комментировала неподобающий состав немецкой делегации. Кроме канцлера и Вестрика, который официально уже находился в отставке, министра иностранных дел Шрёдера и министра обороны фон Хасселя, а также жен этих официальных лиц, на борту самолета была и дочь Эрхарда Элизабет со своим супругом. Это привело к ядовитым замечаниям и карикатурам, посвященным «государственному визиту со всеми чадами и домочадцами», расточительному «семейному выходу в свет» канцлера, обычно знающего меру в расходах.
Вообще говоря, Эрхард хотел с помощью блистательного визита заново отполировать свою репутацию, явно пришедшую в негодность. Канцлер спекулировал тем, что в Вашингтоне он сможет найти выход из актуальных финансовых трудностей. Он хотел получить отсрочку безналичному расчету с США на основе зачета взаимных требований и обязательств, учитывая, что американские войска были размещены в ФРГ для защиты ее территории. «Атлантик» Эрхард в последние годы доказал свою особую дружескую верность США и получил за это на родине розги и суровую критику. Теперь он надеялся на ответный жест.
Однако Эрхард фундаментально ошибся в своей оценке ситуации. Благодарность — это не та категория, которая идет в расчет в условиях жесткой политической сделки. Президент Джонсон сам стоял перед крупными финансовыми проблемами. Грязная война во Вьетнаме не только испортила внутриполитическую ситуацию в Вашингтоне, но и проделала огромные дыры в американском бюджете. Джонсон не хотел дать немцам ни часа отсрочки по выплатам, США срочно нужны были деньги. Джонсон ни на йоту не уступил своему «dear friend» Людвигу, напротив, он настоял на буквальном выполнении обязательств и весьма жестко разговаривал с Эрхардом с глазу на глаз.
Джонсон резко жестикулировал, распрямлялся во весь свой огромный рост и возвысил свой и без того громкий и сильный голос. Он буквально обрушил на Эрхарда водопад обвинений и требований. Канцлер выглядел, как мокрый пудель, который никак не мог понять, что с ним произошло. Он робко попытался осветить свой взгляд на вещи. Эрхард говорил, что ему горько слышать от господина президента, что немецкому слову нельзя больше доверять. Не существует ни единой причины сомневаться в откровенности и лояльности Германии. Германия уплатит все свои долги, речь идет лишь об отсрочке. Джонсон невозмутимо выслушал канцлера… и остался непреклонен. В конце переговоров немецкая сторона была вынуждена пообещать выплатить все долги к середине 1967 года и одобрить образование немецко-американско-британской экспертной комиссии. Британцы тоже уже давно хотели повысить платежи за пребывание своих войск на территории ФРГ.
«Я видел Эрхарда, когда он покидал комнату для совещаний», — рассказывает бывший посол США в ФРГ Джордж МакГи, который специально вернулся в Вашингтон к приезду немецкого канцлера. «Он выглядел буквально нокаутированным, и мне было по-человечески чертовски его жаль». Эрхард, разумеется, предполагал, что теперь на родине, в Бонне, он попадет в руки своих беспощадных врагов. Так и случилось.
Не помогло и то, что председатель фракции ХДС — ХСС в бундестаге, Райнер Барцель, заявил: «Людвиг Эрхард был и остается нашим канцлером». Ведь тот, у кого есть сильная поддержка, тот не нуждается, чтобы ему прикрывали спину. Но у Эрхарда не было больше поддержки внутри партии. ХДС начал открыто искать новою преемника.
Осенью 1966 года число безработных на всей территории ФРГ составило примерно 216 000 человек, что составляло примерно 0,7 %. Для современного европейца эта цифра является признаком недостижимого благоденствия, но для современников Эрхарда настало время бить тревогу. Началась истерия по поводу экономического кризиса. Ведь и мировой экономический кризис начинался с малого! Как и в конце 1920-х годов, страх перед экономическим спадом прямым курсом вел избирателей и руки партий, находящихся на крайнем правом крыле Политического спектра. Национал-демократическая партия Германии (НДПГ) получила места в гессенском и баварском ландтагах.
Эрхард больше не владел ситуацией. Правительство не могло определиться, как залатать крупные дыры в экономике. Из-за этого 27 октября развалилась коалиция с СДП. Несколько недель Эрхард управлял страной в качестве канцлера кабинета меньшинств. Однако ход событий давным-давно определяли другие.
Гельмут Коль, в то время председатель фракции ХДС в рейнланд-пфальцском ландтаге, оборвал постыдные свары вокруг поста Эрхарда. Он разрубил гордиев узел, открыто назвав четыре имени возможных кандидатов на пост федерального канцлера. Это были президент бундестага Ойген Герстенмайер, председатель фракции ХДС Райнер Барцель, министр иностранных дел Герхард Шрёдер и баден-вюртембергский министр-президент Курт Георг Кизингер, который в конце концов и вышел победителем. Вместе с СДПГ он образовал правительство большей коалиции. 1 декабря Людвиг Эрхард был отправлен в отставку, в тот же день Кизингер был выбран его преемником.
Вокруг Людвига Эрхарда образовалась пустота. События последнего времени, жесткая критика, происки и интриги врагов и мнимых друзей глубоко ранили его душу. Свое падение он никогда уже не смог полностью преодолеть. На политическую арену Эрхард вернулся еще один лишь раз 5 мая 1977 года. В предвыборной борьбе 1972 года он участвовал вместе с Карлом Шиллером, своим, наверное, самым известным преемником на посту министра экономики, за это время уже покинувшим ряды СДПГ. Слава Эрхарда как великого экономиста сыграла плохую службу ему во время экономического и политического кризиса 1966 года. Многие его современники, как и сам Эрхард, вскоре начали рассматривать его падение в первую очередь как следствие личных недоразумений. Уже через год вышла книга под заголовком «Покушение на талисман Германии», которая попыталась доказать эту точку зрения. Аденауэр расставил все точки над «i» несколькими словами: «Главное, он убрался!» Постоянные удары от первого канцлера и «соратников по партии» в спину были важной предпосылкой падения Эрхарда. Но все же это лишь часть истины.
Как бундесканцлер Эрхард провалился по многим причинам. С одной стороны, дело было в конкретных обстоятельствах, с другой стороны — в нем самом. Разобщенность в ХДС вызвал не Эрхард, но он не смог сгладить или хотя бы сбалансировать ее. Иногда он даже углублял и содействовал ей своей слабостью как управленец. Падение темпов роста экономики и «кризис» 1966 года никак нельзя поставить в вину одному лишь Эрхарду. Тем более что «кризис» был основан по большей части не на экономических факторах, а на психологических ощущениях. Но Эрхарду пришлось терпеливо снести упрек в том, что он недооценил страхи и опасения населения. Здесь ему не хватило тонкости политического чутья. Именно поэтому он так растерялся перед лицом истерии, разразившейся вокруг мнимого кризиса.
В конце правления Эрхарда реальный кризис переживала не экономика, а политика. Однако на Эрхарде лежит только часть вины за это. Ведь наследство, которое оставил Аденауэр своему преемнику, было вовсе не таким упорядоченным, а сияние славы первого бундесканцлера вовсе не таким ярким, как это обычно представляют. Политик с большей внутренней силой и решительностью, не обремененный чувствительной совестью и обладавший значительно большим опытом в делах внешней политики, точно так же не смог бы справиться с этими проблемами. Эрхард не был виноват в том, что США, погрязшие во вьетнамской войне, отвернулись от Европы. Он также не был виноват в своевольной политике де Голля, направленной против европейских соседей и Америки.
Зато по праву можно предъявить Эрхарду упрек в том, что он хорошим отношениям с Францией предпочел союз с США. Можно упрекнуть его в том, что его доверие к американцам было слишком большим, а политические оценки слишком наивны. «Со времен Людвига Эрхарда мы знаем, что не только политика вредит характеру, но и характер вредит политике». Это высказывание журналиста Йоханнеса Гросса ярко освещает самую большую проблему канцлерства Эрхарда. Эрхард был не интриганом и не властолюбцем, он был слишком хорошим человеком. Однако человек, облеченный высшей властью и, следовательно, высшей ответственностью, должен обладать здоровой толикой макиавеллизма и достаточной частичкой бессовестности — у Эрхарда не было ни одного из этих качеств. Самое главное — бундесканцлер должен уметь вести свое правительство, свою партию и свою страну сильной рукой, не обращая слишком много внимания на остальных. Эрхард не хотел и не мог этого. «Он был человеком сомнений, — говорил Герхард Шрёдер, министр иностранных дел в правительстве Эрхарда, — не только по своему темпераменту, но и по своей политической философии». Он был ученым, профессором, но не политиком. По крайней мере, не успешным бундесканцлером. Аданауэр предполагал это, и в 1966 году он победил «толстяка».
И все же Людвигу Эрхарду история приготовила поздний триумф.
В коллективной памяти немцев Эрхард навсегда останется успешным министром экономики, «отцом экономического чуда», человеком, который обещал «благосостояние для всех» и осуществил его для многих. Сегодня Людвиг Эрхард все еще олицетворяет идеального экономиста, даже после исследований историка экономики и биографа Эрхарда Фолькера Хентшеля Августа фон Хайекаа, лауреата Нобелевской премии в экономических науках. Он писал: «Среди всех экономистов, которых я знал, я не встречал ни одного, кто имел бы такой хороший инстинкт — поступать правильно, кроме Людвига Эрхарда».
Вопрос «Что бы на это сказал сегодня Аденауэр?» никому не приходит в голову. Вопрос «А что бы сделал Людвиг Эрхард?» легко слетает с губ многих. Никто не запнется. Сегодня политики, вне зависимости оттого, к какой партии они принадлежат, претендуют на наследство Людвига Эрхарда, и это происходит не только в Германии, но и во всем мире. «В целях подготовки к экономическим реформам в нашей стране я первым делом прочел книгу Людвига Эрхарда». Эти слова произнес президент Российской Федерации Борис Ельцин. Конечно, прочесть еще не значит сделать из прочитанного необходимые выводы. Но какой еще бундесканцлер мог бы похвастаться тем, что его идеи имеют такую популярность по прошествии столь долгого времени?