История триумфов и ошибок первых лиц ФРГ.
Посредник. Курт Георг Кизингер.
«Чувствую себя коренным боннцем!».
«Я буду управлять сильно, но не буду выставлять эту силу немецкому народу напоказ в сценках из варьете».
«Беда, когда тот, кому поручено править, не делает этого».
«Революция пожирает не только своих детей. Она пожирает и своих дедов».
«Будучи канцлером Большой коалиции, нужно многое, что так хочется сказать, держать при себе».
«У меня время от времени возникало чувство: я скорее владелец мастерской по ремонту, чем большого предприятия».
«Вероятно, иногда я и вправду слишком медлил».
Кизингер.«Я уже раньше говорил своей жене: если мы сумеем создать Большую коалицию, у меня будет много времени. Единство — это инертность. Мне придется завести подружку или начать писать книгу».
Ганс Апель, Политик От Сдпг.«Это отвечало восприятию Брандта, что член НСДАП и антинацист в качестве канцлера и вице-канцлера отражают настоящее этой страны и необходимость примирения».
Эгон Бар, Политик От Сдпг.«Политика свободомыслия для Курта Георга Кизингера означает перенять ответственность, «для которой нельзя экономить ни свои деньги, ни свое время, ни свою жизнь». Для Кизингера это высказывание Алексиса де Токвиля стало лейтмотивом всех его действий».
Гельмут Коль.«Несправедливо считать Кизингера лишь «переходным канцлером». Ситуация, в которую он был поставлен, не допускала сенсаций».
Гельмут Шмидт.«Кизингер на посту канцлера обладал способностью выставлять свой авторитет в выгодном свете».
Герхард Штольтенберг, Бывший Федеральный Министр.«Я многому от него научился, особенно его неустанному терпению и его почти неограниченной способности вести переговоры с большим хладнокровием».
Франц, Иозеф Штраус, Бывший Председатель Хсс.«Кизингер был руководителем без бюрократического педантизма, человеком сильных душевных качеств, со способностью выявлять и добиваться серьезных целей».
Бернхард Фогель, Бывший Премьер-Министр Рейнланд-Пфальца И Премьер-Министр Тюрингии.«Кизингер олицетворял собой типичного представителя Христианско-Демократической партии, с континентальными наклонностями и пристрастием к французским соседям, убежденного антикоммуниста, который по этой причине прислушивался к мнению США».
Моурис Ковр Де Мурвилль, Министр Иностранных Дел Франции.«Кизингер — политик умственного труда. Для него на переднем плане стояла не только тактика, но и внутренний смысл политики, ее разумное обоснование».
Рихард Фон Вайцзекер.«Между Кизингером и мной была не пропасть, но то расстояние, которое создали разные жизненные пути и разный смысл жизни».
Вилли Брандт.«Талант Кизингера к болтовне соперничал только с его способностью к компромиссу».
Хорнст Эмке, Политик От Сдпг.«Господин Штраус выдумал себе “бумажного друга”, господина Кизингера, федерального канцлера».
«Конрад Аденауэр сказал мне незадолго до смерти, что этот слабак вообще не должен был получить в нашей стране никакой государственной должности».
Вальтер Шеель, Бывший Глава Оппозиции В Сдп.«Немецкая пресса должна была всем скопом предотвратить появление этого сомнительного канцлера».
Генрих Бёлль, Писатель.«Даже “вынесение за скобки” спорных вопросов, что часто ставилось ему в вину, доказывает только, что у него было необходимое чутье на правильную политику в правильное время».
Рейнхард Шмёкель, Сотрудник Кизингера.Изящная молодая женщина с короткими каштановыми волосами прибыла в Берлин только с одной целью: она хотела дать канцлеру оплеуху. Долгие месяцы она шла за ним по пятам, но нигде не могла подобраться к нему достаточно близко. Но в то утро, 7 ноября 1968 года, на партийном съезде ХДС все прошло как по маслу. На входе она достала просроченное удостоверение своего мужа, французского журналиста Сержа Кларсфельда, и распорядители зала пропустили ее. Она протиснулась между рядами собравшихся членов партии, за время съезда уже изрядно уставших. В то время как на трибуне возрождалось будущее ХДС, федеральный канцлер Курт Георг Кизингер сидел за столом президиума и был занят тем, что подписывал открытки на память. Внезапно «террористка» подкралась сзади и с криком: «Нацист, нацист!» ударила его по лицу тыльной стороной руки. Канцлер на мгновение замер от ужаса, как будто ему тяжело было осознать неожиданное нападение, а потом схватился за левый глаз.
В зале никто ничего не видел. Вероятно, этот случай вообще мог бы пройти незамеченным, если бы генеральный секретарь ХДС не вскочил, чтобы схватить нападающую, а руководитель собрания не встал бы на место оратора и не объявил собравшимся: «Дамы и господа, произошло нечто неслыханное — господин федеральный канцлер получил оплеуху». Сейчас же в зале началось волнение. Делегаты, лишь за три дня до этого освиставшие канцлера, когда он предложил продлить существование Большой коалиции с социал-демократами до 1973 г., поднялись и демонстративно зааплодировали своему канцлеру и председателю партии. Врач исследовал глаз Кизингера и констатировал легкое воспаление конъюнктивы. Спустя два часа на заключительной пресс-конференции канцлер еще сильнее снизил значимость события, сказав, что не хотел бы принимать «нападение» молодой женщины слишком близко к сердцу. Однако в автомобиле по пути в аэропорт по настоянию некоторых советников он все же подписал заявление о передаче дела в суд. В тот же день в 17.40 было начато разбирательство против 29-летней Беаты Кларсфельд. Спустя два часа она была приговорена участковым судьей к году тюрьмы. После этого приговора, намного превосходившего тяжесть преступления, скандал приобрел идеальное звучание: Беата Кларсфельд за одну ночь стала мученицей внепарламентской оппозиции. Оплеуха бундесканцлеру Курту Георгу Кизингеру заняла первые полосы газет и превратилась в историческое событие.
В этом случае речь шла о пустяке. Оплеуха была не более чем легким ударом, никак не задевшим канцлера. Мера наказания Беаты Кларсфельд годом позже была снижена по итогам апелляции до 4 месяцев, а процесс в конце концов прекращен. Однако этот удар пришелся на то время, когда маленькие жесты имеют большие последствия. «Дело об оплеухе» стало символическим моментом в конфликте, который ознаменовал время правления третьего федерального канцлера и был нацелен также против самого Кизингера. Символические жесты восстания поколения «детей» против поколения «отцов» имели место в Беркли и Лондоне, в Париже и Берлине. Студенты выходили на улицы, протестовали против войны, государственной власти, ядерного оружия, общества потребления и выступали за новую свободу безо всяких ограничений. В Германии к этому конфликту присоединился еще один, хоть только назревающий и еще не разгоревшийся, но очень важный. Послевоенное поколение бескомпромиссно восстало против военного прошлого. Во многих участниках ненависть против носителей темного прошлого смешивалась с негодованием по отношению к родителям, которые после войны восстановили разрушенную Германию, но молчали о своих военных переживаниях.
Кизингер, занимающий самый высокий пост в государстве, будучи канцлером, казался олицетворением поколения «отцов». Он вступил в НСДАП весной 1933 года и работал по время войны исполняющим обязанности начальника радио-политического отдела Министерства иностранных дел. То, что человек, имевший «нацистское прошлое», работавший на тот режим, смог стать канцлером, было для прогрессивной молодежи «плевком в лицо» и, как полагал Гюнтер Грасс — «пощечиной жертвам нацизма». Беата Кларсфельд желала, чтобы ее поступок был воспринят символически, «потому что она хотела доказать общественности и всему миру, что часть немецкого народа, но более всего его молодежь, выступает против того, чтобы нацист стоял во главе федерального правительства». Для внепарламентской оппозиции эта оплеуха в первую очередь была удачной акцией протеста против «истеблишмента», который, казалось, олицетворял Кизингер в должности канцлера. Тем более что он возглавлял Большую коалицию, само существование которой рассматривалось как угроза демократии. В то время, когда большая часть молодежи искала новые формы общественной жизни в коммунах, участвовала в сидячих демонстрациях и диспутах, выступала за сексуальную свободу, отвергала все авторитеты и боролась с государственной властью, Кизингер выглядел как типичный «пережиток прошлого».
Ирония истории заключается в том, что оплеуха, которую получил федеральный канцлер Кизингер, запомнилась людям больше, чем он сам. Если немца попросить перечислить шесть последних федеральных канцлеров, именно Кизингер, скорее всего, будет тем, кого забудут. Его именем не была названа ни эра, ни эпоха, как это было в случае с Аденауэром и Брандтом. Время его правления с ноября 1966 по сентябрь 1969 года — осталось в памяти народа как время Большой коалиции, «медовый месяц» ХДС и СДПГ. Хотя Кизингер в период своего канцлерства достиг гораздо большего расположения к себе народа, чем его предшественники, опрос 1990 г. показал, что лишь 2 % западных немцев считают третьего канцлера республики лучшим главой правительства. Восточным немцам вряд ли вообще что-то говорило его имя, и то время особенно. Между тем именно Кизингер встал у руля во время первого серьезного кризиса власти в Федеративной республике и совместно с лидерами обеих партий достиг выдающихся результатов по его преодолению. Итак, Курт Георг Кизингер — «забытый канцлер» Большой коалиции?
«Эстет из Швабии, очаровательный болтун, который вечером за стаканчиком и сигарой «Эрбпринц» охотно расскажет пару анекдотов», — писал о нем журнал «Шпигель». «Хозяин политической арены», «уникальное политическое явление», «один из лучших ораторов, когда-либо выступавших в бундестаге», «дирижер, умеющий быть стильным и существенным», «человек гармонии», — так выглядели заголовки некрологов Кизингеру. Кизингеру приписывали множество выдающихся качеств.
Начало его политической карьеры положил случай. Во время войны семья Кизиигера оказалась во Франконии, после окончания войны его потянуло на родину, в Швабию, которая в то время находилась во французской оккупационной зоне. Кизингер обратился с просьбой о помощи к своему другу из бывшего студенческого объединения Гебхарду Мюллеру, в то время председателю новообразованного Христианско-Демократического Союза земли Вюртемберг — Гогенцоллерн. Тот с воодушевлением сказал: «Слушай, я ищу ответственного секретаря ХДС в этой земле. Ты не мог бы им стать? На таких условиях на твой переезд согласятся и французы». Кизингер согласился. Уже год спустя новоиспеченный политик стал депутатом первого немецкого бундестага. Самыми примечательными чертами Кизингера биографы и журналисты называли оточенную риторику и находчивость в общении с врагами и друзьями. «Точный, красноречивый, умеющий увлечь своей речью, словно музыкант, играющий на органе с таким количеством тонов и оттенков звука, как никто другой», — восторгался один из репортеров. Несколько более критичным выглядит вердикт адвоката внепарламентской оппозиции Хорста Малера: «У Кизингера можно было кое-чему поучиться. Он обладал способностью нанизывать в своей речи друг на друга красивые, вычурные слова, по сути дела ничего не выражающие». Несмотря на это, талант оратора принес Кизингеру репутацию выскочки, приехавшего в Бонн, не имея ничего за душой с целью быстро сделать карьеру. В первую очередь своими пламенными речами, касающимися внешней политики, он скоро получил прозвище «король серебряные уста» и «парламентский клинок Аденауэра». В качестве оратора фракции ХДС — ХСС он много сделал для продвижения политики Аденауэра в области национальной безопасности и внешней политики. Во время легендарного визита в Москву 1955 года Конрада Аденауэра Кизингер был в составе делегации в качестве эксперта ХДС по внешней политике.
Уже довольно скоро швабу были доверены важные функции: он стал членом руководящего правления ХДС и совещательного собрания Совета Европы, председателем коллегии иностранных дел немецкого бундестага и согласительной комиссии между бундестагом и бундесратом. В первую очередь Кизингер продемонстрировал то качество, которое говорило в пользу его последующего пребывания в должности канцлера Большой коалиции — ему снова и снова с легкостью удавалось урегулировать спорные моменты и объединить противников. Конрад Алерс выбрал для него кличку «выездная согласительная комиссия».
О Кизингере говорили как о человеке, который вот-вот достигнет высшей ступени на карьерной лестнице, но снова и снова выяснялись обстоятельства, препятствовавшие его успеху. В 1950 и 1954 годах он сделал неверный шаг, и ему предпочли других кандидатов — протестантов Элерса и Герстенмайера. Снова и снова кандидатуру Кизингера выдвигали на пост министра, но Аденауэр ни разу не взял его в кабинет. Это значит, что канцлер, хотя и ценил своего блестящего оратора, он не принимал по всерьез как политика. Когда Кизингер выдвинул свою кандидатуру на выборах генеральною секретаря ХДС по предложению Аденауэра, он отказался от должности, поскольку не считал преимущество в один голос достаточным для победы. «Великий старик» бросил тогда, не удосужившись разобраться в ситуации: «У Вас слишком тонкая кожа; Вам стоило бы нарастить шкуру потолще».
После большой победы ХДС в 1957 году дело наконец сдвинулось с «мертвой точки». Поскольку пост министра иностранных дел, на который претендовал Кизингер, все еще был занят Брентано, Аденауэр твердо обещал ему взамен пост в Министерстве юстиции. Однако снова ничего не вышло. Обескураженный Кизингер вынужден был отдать свою должность Фритцу Шэфферу, представителю ХСС, которого так и не смог обойти. Это был тяжелый удар для честолюбивого политика, у которого в январе 1958 года во время дебатов по вопросам внешней политики вырвалась двусмысленная фраза: «Если бы я стал канцлером, я бы с радостью пообщался с руководителем оппозиции». Разочарованный и уставший от ожидания, Кизингер не упустил случай, и в 1958 году, когда ему пришло приглашение, согласился стать премьер-министром земли Баден-Вюртемберг. «Я хочу наконец нормально управлять», — сказал он, не забывая и о финансовой стороне вопроса, поскольку доход руководителя федеральной земли было выше, и повернулся к Бонну спиной. Естественно, не преминув при этом заметить, что этот этап он проходит поневоле, в качестве обходного пути к высшей государственной должности: «В будущем мой интерес к федеральной политике не ослабнет». Аденауэр был огорчен, и даже политический противник Кизингера, Герберт Венер, послал в Штутгарт почти сентиментальную телеграмму: «Бонн обеднел». Но пока Кизингер вернулся домой — в свой любимый «счастливый уголок», к детским воспоминаниям и родным корням.
Курт Георг Кизингер родился в 1904 году в Эбингене в Верхней Швабии. Его отец, протестант, был торговым служащим на текстильной фабрике. Его мать, католичка, умерла вскоре после его рождения. Курт Георг вырос вместе с шестью сводными братьями и сестрами от второго брака отца. Кизингеры были стеснены в средствах, они жили «экономно, но достойно». После окончания учительского семинара в Роттвайле Кизингер учился сначала в Тюбингене, потом в Берлине, он изучал педагогику, философию, литературу и юриспруденцию. Разумеется, родители не могли позволить себе финансирование его образования. Так что для юного студента добрым волшебником стал фабрикант из Эбингена, Фридрих Хаукс, друг его отца, который щедро помогал молодому Кизингеру получать образование вплоть до 1928 года, когда трагически погиб во время крушения самолета. Первые стихотворения, которые опубликовал музыкально одаренный юноша в местном «Новом вестнике Альп», произвели огромное впечатление на Хаукса, поэтический дебют своего протеже, сборник «Паломничество к Богу», меценат распространил на свои деньги.
Юный мечтатель Кизингер уже видел перед собой будущее знаменитого поэта. Однако разум подсказывал, что необходима «серьезная профессия», поэтому он принялся за изучение сухой юриспруденции. Кизингер сделал это, несмотря на то, что в возрасте 15 лет он гневным жестом отверг призвание нотариуса, поскольку не видел себя «согбенного над огромной стопкой бумаг». Эта нелюбовь к скучной бумажной работе будет преследовать его и во время его канцлерства. Тем не менее Кизнгер был «человеком текста» и блистал своими литературными и историческими знаниями, в качестве канцлера он столь же охотно, как и раньше, ставил на поверку свою начитанность. В качестве премьер-министра у него появилась возможность отойти от своего знаменитого ораторского стиля: Кизингер поставил под вопрос свой бойкий, хотя и несколько элитарный стиль: он опубликовал небольшую книгу — мечтательно-романтические воспоминания о домашней идиллии. «Маленький лохматый озорник» Кизингер был однажды счастлив там, где ездил на почтовой карете «в зеленую долину Бэретал вдоль чистого бойкого ручья» и «следил за старым вырезанным ликом Мадонны над воротами старой мельницы в нише стены».
Кизингер, казалось, был создан на роль главы федеральной земли. Элегантный мужчина ростом метр девяносто, с серебристыми волосами, которого в Бонне иногда называли «красавчик из телевизора» или «Роми Шнайдер бундестага», в качестве премьер-министра федеральной земли был на своем месте. Здесь он имел возможность следующие восемь лет практиковаться в искусстве управления, что не повредило в дальнейшем его достижениям. Он управлял подобно «просвещенному государю» и нежился в лучах «монаршей власти», когда по особым поводам садился за стол между герцогом Филиппом Альбрехтом фон Вюртемберг и маркграфом Максимилианом. Кизингер не управлял из виллы Райтценштайн в Штутгарте — у него была своя резиденция. Кизингер приглашал крупных деятелей культуры и искусства на шумные вечера и званые обеды и предпринимал дорогостоящие поездки за границу. С крайним изумлением его земляки наблюдали, как сонная провинция обретает почти международный лоск и блеск. Специалист по вопросам внешней политики, Кизингер не видел причин, по которым он в качестве главы федеральной земли не мог бы наладить контакты с сильными мира сего. Он готовил помпезный прием для королевы Елизаветы, укреплял немецко-французские отношения, встретившись с генералом де Голлем, и стал последним немецким гостем, посетившим Джона Ф. Кеннеди в Овальном кабинете Белого дома. Чтобы продолжать такой стиль управления. Кизингеру приходилось использовать деньги из фондов земли. После вступления Кизингера в должность фонд представительских расходов вырос с 85 000 до 250 000 марок в год. Когда экономные швабы начали протестовать, он назвал их мелочными и отрезал: «Управляя большим государством, приходится жить на широкую ногу». Не так уж далеки от истины были те. кто говорил, что Кизингер видит свою задачу в трех буквах «П»: переговоры, путешествия и представительство. Между тем глава федеральной земли не забывал и об управлении. Ему удалось примирить сопротивлявшихся баденцев с земельным союзом Бадена-Вюртемберга. Он, засучив рукава, боролся за образовательную политику; основал три новых университета в Констанце, Ульме и Маннгейме и предотвратил из экологических соображений промышленную застройку Верхнего Рейна. Короче говоря, он был успешным политиком.
Однако Кизингер не забыл о Бонне. Он неустанно следил за «большой политикой». Не секрет, что было три поста, ради которых Кизингер бросил бы все и немедленно отравился бы «в Бонн пешком», как он сам однажды признался. Это были должность федерального президента, федерального канцлера или министра иностранных дел. В 1966 году ему наконец выпал шанс.
После того как министры из партии СПГ (Свободная Партия Германии (FDP = Freie Deutscha Partei) покинули кабинет министров Людвига Эрхарда, его уходе поста канцлера был лишь вопросом времени. За несколько месяцев до того, как Эрхард сложил с себя полномочия, сторонники партии планировали низвержение канцлера и старательно искали кандидатуру ему на замену. В тщательно выверенный список избранных попали три кандидата: министр иностранных дел Герхард Шрёдер, председатель фракции ХДС Райнер Барцель и президент бундестага Ойген Герстенмайер. Кизингер также лелеял надежды вернуться на политическую сцену в Бонне, если не в качестве канцлера, то хотя бы в качестве министра. Уже в июле он заказал себе бумаги из Бонна, чтобы получить информацию о развитии внешней политики. Когда 27 октября 1966 года — правительство Эрхарда только что пало — Кизингер оказался в Бонне, он не упустил шанса попутно упомянуть в разговоре с друзьями по партии, что должность канцлера очень бы ему польстила.
Однако решающим образом повлиял на выбор его кандидатуры вотум баварских депутатов от ХСС, которые составляли одну пятую часть парламентариев Большой коалиции. Без поддержки Франца Йозефа Штрауса и его партии Кизингер не осмелился бы выставить свою кандидатуру на пост канцлера. Первые же переговоры с генеральным секретарем ХСС в Мюнхене четко выявили, что союзная партия поддержит Кизингера. Но это соглашение было достигнуто без участия одного из самых влиятельных представителей ХСС — Франца Йозефа Штрауса. После аферы с журналом «Шпигель» Штраусу волей-неволей пришлось взять временный тайм-аут в Бонне. Штраус на должность канцлера не претендовал, по крайней мере пока, а Кизингер уже обещал ему пост в кабинете министров. Штраус чувствовал себя исключительно комфортно в качестве «серого кардинала». «Ах оставь, все время ты о своем Кизингере», — отвечал он вначале на вкрадчивые предложения члена ХДС Клауса Шлёйфайена, сам Штраус ставил на Герстенмайера. О «королевском убийце» Барцеле речи не шло, хотя он и казался в свои 42 года достаточно молодым для того, чтобы «потопить» Штрауса, который был на 9 лет старше. Когда ХДС 9 ноября 1966 года в Мюнхене держал совет по поводу рекомендованных кандидатов, Штраус, очевидно, потерял к этому процессу всякий интерес. Он был предложен собственной партией в качестве кандидата на пост канцлера, что было вотумом доверия в чистом виде. Штраус был доволен и благодарно отказался от предложенной чести, как от него и ожидали. Потом выбор пал на Кизингера. Это окончательно решило исход борьбы за кресло канцлера, голосование фракции ХДС — ХСС в Бонне на следующий день было всего лишь формальностью.
Однако это был не единственный барьер, который предстояло взять Кизингеру на пути к власти. Как только он вступил в борьбу за высший государственный пост, ряд средств массовой информации выразили протест. Кизингера настигла тень национал-социалистического прошлого. Первой газета «Новая цюрихская газета»[16] заявила, что не годится, чтобы федеральным канцлером стал бывший член НСДАП. «Достаточно ли хорош такой человек, чтобы занять самую важную должность в Федеративной республике? Ответ может быть лишь один: нет, миллион раз нет!» — заявила брюссельская газета «Le Peuple». Когда «Washington Post» начала распространять ложное заявление, что Кизингер был офицером СА[17] и служил в вермахте в чине «политического комиссара», дело казалось окончательно проигранным.
В 1926 году Кизингер прибыл в Берлин 22-летним студентом. Тонкости управленческой политики интересовали его в это время слишком мало. Партии Веймарской республики разочаровали его. Рейхстаг он посещал только для того, чтобы послушать лекции Герхарда Хауптманна или Томаса Манна. Виноваты были чары большого города: сверкающая, пульсирующая и будоражащая жизнь 1920-х годов. Вместе с друзьями из «Аскании», центристским католическим студенческим объединением, к которому примкнул Кизингер, он завоевывал высший свет, танцевальные площадки и богему Бернина. Поначалу Кизингер записался на курсы философии и филологии, затем начал изучать право — дисциплину, от которой он ожидал профессионального будущего. В этот же период он был обручен, а на Рождество 1932 года женился на юной берлинке, дочери адвоката, Марии Луизе Шнайдер.
Через несколько недель Кизингер вступил в НСДАП. В своих мемуарах он рассказывает о «пьянящем чувстве оптимизма», охватившем всех после прихода Гитлера к власти, и признавался: «Цель, заявленная националистами, содружество народов и обещание покончить с экономической нуждой, как и желание освободить Германию от репутации парии среди европейских народов, произвели на меня впечатление». Его более поздние объяснения, что он вступил в НСДАП для того, чтобы «изнутри» повлиять на Гитлера и его партию и там бороться с националистским расовым безумием, «где оно взросло», выглядят, разумеется, не просто наивными, но и нарочитыми, что сам Кизингер впоследствии хорошо понимал. На самом деле, он был захвачен волной эйфории и всеобщего воодушевления относительно нового режима.
Датой вступления в партию Кизингер называет конец февраля, еще «перед пожаром в рейхстаге». Партийными службами его членство в НСДАП было зарегистрировано 1 мая, то есть после первого организованного бойкота против евреев. Годом позже Кизингер вызвался добровольцем в «Национал-социалистский автомобильный корпус»[18], надеясь «обнаружить там людей консервативной или либеральной традиции». Однако и это утверждение было создано, что называется, постфактум. «Путч Рема»[19] 1 июля 1934 года, во время которого Гитлер хладнокровно уничтожил неудобных ему руководителей СА, стал зловещим предзнаменованием. Кизингер покинул моторные штурмовые войска.
После выпускного экзамена Кизингер «по соображениям морали» отказался от должности государственного судьи, в 1935 году он осел в Берлине в качестве адвоката Берлинского апелляционного суда и наряду с этим давал частные уроки права для студентов, как уже делал во время своей учебы. Бывшие ученики позднее подчеркивали его антинацистские настроения: «Я восхищаюсь мужеством, с которым он — в отличие от многих других преподавателей права, выступал за право и справедливость», — писал, например, правозащитник Альбрехт Пюндер. Кизингер не вступил в профсоюз юристов. «Национал-социалистский союз по охране права»[20], хотя это и являлось «порочащим его фактом». В последующие годы Кизингер занимался различными мелкими делами апелляционного суда, но на жизнь зарабатывал репетиторством. Дважды он успешно вступался за арестованных гестапо. После ноябрьских погромов 1938 года Кизингер, будучи в ужасе от последовательного «уничтожения прав» и «человеконенавистнического расового безумия», носился с мыслью об эмиграции. Он просто-таки влюбился в «Роландию», немецкое поселение в Бразилии, но ему недоставало стартового капитала, поэтому от этой идеи пришлось отказаться.
Нападением Германии на Польшу началась Вторая мировая война. Когда приказ о явке в ставку тяжелой артиллерии был у него уже в кармане, Кизингеру внезапно представилась непредвиденная возможность избежать воинской повинности. За два дня до его призыва он получил вызов от Министерства иностранных дел в «отделение культуры и радиовещания». Один из учеников Кизингера, работавший там, порекомендовал его. У Кизингера был выбор: Министерство иностранных дел или военная служба. Он решил посвятить себя радио.
Существуют разные мнения относительно того, насколько за время своей службы в Министерстве иностранных дел Кизингер погряз в преступлениях национал-социалистского режима. Кизингер появился в 1940 году в качестве «научного работника» в отделении политических радиопрограмм Министерства иностранных дел. Спустя три года он получил должность временно исполняющего обязанности руководителя отделом. Он осуществлял руководство сектором «А», радиовещанием, и сектором «Б», то есть основным отделом пропаганды. Его задачи в основном состояли в том, чтобы защищать интересы Министерства иностранных дел в соперничестве с Министерством пропаганды. Между патроном Кизингера, Риббентропом, и министром пропаганды Геббельсом развязалась жесточайшая конкуренция за немецкую радиопропаганду за границей. В этом споре победителем вышел, в конце концов, главный гитлеровский демагог. Впредь Министерство иностранных дел могло выносить свои предложения и следить затем, чтобы нигде не нарушались основные принципы внешней политики Третьего рейха. Речь шла о выработке новой языковой нормы, о цензуре иностранных корреспондентов или о трансляции речей фюрера за границей. При этом Министерство иностранных дел придерживалось менее центристских позиций, чем Геббельс. В этой «малой войне» Кизингер нередко выступал, как он сам неоднократно подчеркивал, «лишь в качестве посредника на уровне референта». Это значит: у него не было прямого контакта с Риббентропом и Геббельсом.
В конце 1940 года Министерство порекомендовало Кизингера в Наблюдательный совет только что созданного Риббентропом и Геббельсом нового ведомства по делам пропаганды — в общество «Интеррадио». Задача этого общества состояла в том, чтобы «сломить нравственность и готовность к борьбе вражеских народов» и таким образом содействовать «уничтожению противника». Акционерное общество «Интеррадио» покупало на оккупированных областях частные радиостанции и превращала их в рупор нацистской пропаганды, находящийся под немецким контролем. Кизингер исполнял обязанности постоянного посредника между Министерством иностранных дел и «Интеррадио». Ему надлежало, как следовало из документа его начальства, передавать информацию обо всех директивах пропаганды.
Похожую задачу Кизингер выполнял и в службе особого назначения «Зеехаус» («Озерный дом»), которая была создана указом Министерства иностранных дел в 1944 году. «Озерный дом», названный так потому, что его штаб-квартира располагалась на озере Ванзее, был центральным местом прослушивания всех иностранных радиостанций. Сюда стекалась вся нефильтрованная информация из-за границы. Кизингер осуществлял связь между «Зеехаусом» и ведомствами Геббельса. Здесь он отточил свою способность достигать компромисса.
Кизингер обладал разнообразной информацией. Знал ли он об акциях уничтожения, направленных против евреев? Можно исходить из того, что сотрудники «Озерною дома» получали информацию об этих преступлениях. Но крайней мере, у Кизингера была возможность узнать об этом. «Отвратительная пропаганда» иностранных СМИ с 1942 года стала предметом ежедневных совещаний у Геббельса. В качестве посредника Кизингер обязан был знать об этом, но прямых доказательств нет.
В зените своей карьеры в качестве канцлера Кизингеру пришлось смириться с тем, что 4 июля 1968 года франкфуртский суд присяжных вытащил на свет его национал-социалистское прошлое. Защита привлекла канцлера в качестве свидетеля зашиты по делу обвиняемого секретаря миссии Фритца Гебхарта фон Ханна. Фритц был назван «кабинетным преступником», виновным в пособничестве депортациям евреев из Фракии, Македонии и Салоников. Отражая обвинения, Кизингер отвечал, что «никогда за весь период моей службы я не знал… самостоятельно или по служебной необходимости», какие мероприятия проводились в отношении евреев. Даже когда на стол ложились сообщения об уничтожении евреев, «это наверняка были именно те сообщения, которые я принимал за вражескую пропаганду». «Мы естественно сопротивлялись тому, чтобы верить этим сообщениям», — говорил канцлер. Якобы только в личной беседе до него дошли слухи об уничтожении евреев на Востоке и возбудили в нем подозрения, что «происходит что-то очень злое, что-то очень плохое». Кизингер очень хорошо знал, что не хочет знать лишнего.
После капитуляции Германии в 1945 году оккупационные власти направили Кизингера в лагерь для интернированных Людвигсбург, его обвинили в службе в ведомстве Риббентропа, и 18 месяцев он провел под арестом. Аттестационная комиссия Шайнфедьда в Средней Франконии 12 мая 1947 года классифицировала бывшего члена НСДАП как «соучастника», но через полтора года он был назван «раскаявшимся».
Кизингер не был ни активным приверженцем гитлеровской политики, ни тем более «кабинетным преступником», но он точно так же не входил в Сопротивление. Кизингер выбрал срединный путь и до самого конца исполнял свою службу. «Он лучше других знал, что заключил с режимом компромисс, поэтому вопрос, всегда ли он вел себя правильно, не давал ему покоя до конца его дней», рассказывает доверенное лицо канцлера, Гюнтер Диль, тоже в свое время служивший в министерстве Риббентропа.
Не только за границей и в самой Германии во время выборов и во время канцлерства Кизингера постоянно звучали протесты против «нациста». Пропаганда ГДР начала регулярную кампанию, где Кизингера поставили к позорному столбу как «лидера нацистской военной пропаганды радиовещания за границей». Немецкий философ Карл Ясперс говорил об «издевательствах и оскорблениях», а писатель Гюнтер Грасс взывал к Кизингеру в открытом письме, замечая, что никто из тех, кто «уже однажды действовал против здравого смысла на службе у преступников», не может занимать должность бундесканцлера.
Сам Кизингер был поражен такой бурной реакцией. Больше всего его задевало то, что обвинения из-за границы и из ГДР были приняты средствами массовой информации в ФРГ за чистую монету и активно распространялись. «Они сомневаются в человеческой честности, — ожесточенно жаловался он, — и это хуже всего. Они сомневаются в честности». Но все же Кизингер не спешил занять однозначную позицию. «Кто защищается, признает себя виновным», — говорил он друзьям. На самом деле ему не помешало бы раскрыть все свое прошлое и тем самым пресечь слухи и сплетни. Но во всех публичных выступлениях Кизингер претендовал на то, что на самом деле он никогда не был национал-социалистом, а наоборот, старался подорвать их авторитет. «Даже если бы я был всего лишь так называемым соучастником, если бы на самом деле я не оказывал сопротивление и не рисковал своей головой, я бы не претендовал на кресло канцлера». — сообщил Кизингер в декабре 1966 года израильской газете. Он видел себя представителем поколения, которое, в сущности, не повлияло на преступный режим, не признавало за собой преступления, но которому приходилось все же нести тяжелый груз ответственности из-за так называемой внутренней эмиграции. В одном интервью 1979 года Кизингер сказал: «Даже если признать, что это было принуждение, против которого никто в одиночку не мог ничего предпринять, все равно каждый был частью народа, попавшего на ужасную страницу истории. Ужасную не потому, что этот народ проиграл войну, а из-за того, что было сделано во имя этого народа. Поэтому руки самому себе я бы не подал».
Истерзанный подобными нападками, будущий глава правительства был почти что готов вывесить белый флаг. «Я не выдержу этого», — якобы сказал он своим доверенным лицам. Однако друзья поддерживали в нем мужество. Американский президент Джонсон также сигнализировал об отсутствии каких-либо предубеждений со стороны США. Когда издатель еврейского происхождения Карл Маркс и берлинский пастор и боец Сопротивления Гейнрих Грубер, выживший в концентрационном лагере Освенцим (Аушвитц), начали уговаривать Кизингера не сдаваться, он вновь обрел веру в себя. В последний момент решающим аргументом стала поддержка с неожиданной стороны: Конрад Алерс, заместитель шеф-редактора журнала «Шпигель», подкинул Кизингеру в день перед выборами документ из актов Главного управления имперской безопасности СС, попавший в его руки во время исследований. Алерс во время аферы с журналом «Шпигель» был обвинен в государственной измене, а Кизингер взял его под свою защиту. Документ стал благодарностью Алерса — и долгожданным «моющим средством» для «грязного белья» будущего канцлера.
Один из коллег Кизингера по Министерству иностранных дел и очевидно фанатик, Эрнст Отто Дёррис, оклеветал Кизингера 3 ноября 1944 года. Он относился к тем, кто «по достоверным источникам, систематически препятствовали акциям, направленным против еврейскою населения». Кизингер якобы «не допустил установления тайного передатчика для содействия антииудаизму в США» и он якобы сомневается «в выдержке немецкого народа». Почему Кизингер не был в результате этого доноса арестован, остается тайной. Документ затерялся в бумагах и не попался Гиммлеру на глаза. Кизингер вышел из этой ситуации без какого-либо вреда для себя. Однако сейчас, готовясь к выборам, он воспользовался моментом и раздал документ всем членам фракции ХДС. 10 ноября 1966 года началось голосование. В результате Кизингер одержал верх над кандидатами Шрёдером и Берцелем и был избран на пост канцлера от ХДС — ХСС.
Курт Георг Кизингер не был бойцом и по-настоящему «сильным» политиком. Все же он был самым подходящим из всех претендентов на пост канцлера. Именно он оказался способным помочь возродиться раздробленному ХДС, который в последнее время образовывал всего лишь правительство меньшинства. В качестве премьер-министра Баден-Вюртемберга Кизингер одержал славную победу и способствовал тому, чтобы ХДС во время выборов в ландтаг 1964 года получил большинство голосов. Даже его восьмилетнее изгнание из Бонна оказалось теперь преимуществом, ведь Кизиигер не увяз в сложных кознях и интригах, которые предваряли падение Эрхарда, и не запятнал себя. Именно Кизингер мог предотвратить угрозу потери власти ХДС; убежденный в своих способностях. он и сам считал себя таким человеком.
Теперь задача была в том, чтобы как можно быстрее образовать правительство. Кизингер был намелен на создание правительства Большой коалиции. Уже вскоре после выборов Кизингер тайно встретился с руководителем фракции СДПГ Гербертом Венером. Он быстро понял, куда клонит Венер, который ублажал нового канцлера сладкими речами, убеждая в преимуществах Большой коалиции. Еще перед серьезными переговорами с СПГ Кизингер и Венер уже тайно сговорились о коалиции.
Кизингер еще в 1949 году в своей политически ангажированной речи за всеобщие выборы первого федерального президента высказывался за сотрудничество с СДПГ, чем вызвал недовольство некоторых своих товарищей по партии. «Но мы все должны желать, чтобы это сотрудничество осуществилось на самом деле… Я из тех людей, которые не желают ничего более страстно, чем возможности вести внешнюю политику дел на самом мощном фундаменте, который вообще можно выстроить в этом доме». Между тем настроения авторитетных членов партии изменилось. Уже в 1962 году с помощью Аденауэра была почти возможна Большая коалиция, в 1965 году с целью расстроить планы Эрхарда Аденауэр высказался за «обручение гигантов». Хотя Кизингер потом торжественно заявлял, что он предложил СПГ Малую коалицию, от которой с презрением отвернулись, Большая коалиция являлась его основной целью.
Герберт Венер был в те времена ключевой фигурой в СДПГ, «мозговым центром» партии и «серым кардиналом», который держал в руках все ниточки. Но этот экс-коммунист никак не мог выступить на первый план. Поэтому в качестве кандидата в канцлеры от СДПГ был выбран Вилли Брандт, популярный и всеми любимый бургомистр города Берлина. Правда, во время последних выборов 1965 года социал-демократы потерпели ужасное поражение. Окончательно павший духом председатель СДПГ Брандт пока вынужден был отложить свои мечты о Бонне в долгий ящик и обиженно уехать в Берлин. Венер получил карт-бланш. И теперь, после падения Эрхарда, Венер наконец-то, впервые после 1930 года, увидел отчетливый шанс, открывающий СДПГ путь к власти.
Со времени Годесбергской программы 1959 года и причисления себя к сторонникам политики Аденауэра, включавшей в себя идеи западной интеграции, союза с НАТО и социальной рыночной экономики, СДПГ превратилась в «народную партию». Все-таки во время прошедших выборов ей не удалось обойти ХДС. Если не в одиночку, то хотя бы в союзе с ХДС СДПГ должна была теперь доказать свою способность стать правящей партией. После падения Эрхарда Венер агрессивно заявил в бундестаге, обращаясь к ХДС: «Мы не хотим просто поучаствовать в управлении, мы хотим управлять, и придет тот день, когда мы будем управлять». Этими словами он хотел расставить все на свои места: СДПГ не будет входить в правительство на правах младшего кандидата — только в качестве равноправного партнера. Другими словами, он намекал, что СДПГ в крайнем случае может заключить коалицию с СПГ, но подобная угроза не была воспринята серьезно. Эрих Менде, в свое время партийный руководитель либералов, вспоминает: «Герберт Винер с видом простодушного простофили продолжал вести переговоры с делегацией от СПГ еще долгое время после того, как условился о Большой коалиции с Георгом Кизингером. Он превосходно понимал, как вводить в заблуждение своих партнеров по коалиции».
Вилли Брандт с гораздо большей охотой заключил бы союз с СПГ, но он не осмеливался противопоставлять себя ХДС — ХСС. Брандт дал уговорить себя вступить и Большую коалицию. Теперь ему, вместе с остальными сторонниками «обручения гигантов», Гельмутом Шмидтом и Гербертом Венером, нужно было уговорить своих товарищей по партии действовать точно так же. 26 ноября 1966 года всю ночь фракция СДПГ вела жаркие дебаты, в результате которых противники Большой коалиции признали свое поражение. СДПГ заявила о союзе с ХДС — ХСС.
Теперь обеим партиям предстояло решить щекотливую задачу — разработать общую программу управления и разграничить сферы влияния. Скрепя сердце СДПГ пришлось согласиться с кандидатурой Франца Йозефа Штрауса на должность министра финансов. «Это нам придется проглотить», — лаконично сказал Венер. Взамен Конрад Алерс, жертва аферы с журналом «Шпигель», в которой принимал непосредственное участие Штраус, стал временно исполняющим обязанности уполномоченного представителя правительства. Сверх того, Кизингеру пришлось одобрить кандидатуру Вилли Брандта на пост вице-канцлера и министра иностранных дел, хотя ранее он обещал этот пост Ойгену Герстенмайеру. Хотя Брандт поначалу выказывал мало интереса к Министерству иностранных дел, под влиянием товарищей по партии он с нехарактерным для него воодушевлением погрузился в решение своих новых задач.
После рекордного периода переговоров, который продолжался 25 дней, Большая коалиция стала выглядеть почти безупречно. До четырех утра делегаты, отправленные на переговоры, откупоривали пробки и праздновали свою победу и союз. 30 ноября федеральный президент Любке положил перед Кизингером список с именами министров, вошедших в кабинет, а 1 декабря 1966 года депутаты бундестага избрали 62-летнего Курта Георга Кизингера федеральным канцлером. Он получил 340 из 473 голосов, такой вотум доверия не получал до этого ни один глава правительства Федеративной республики. СПГ, фракция которой насчитывала всего 49 депутатов, создала маленькую оппозицию.
В целом это не было «соглашением из страха», которое было заключено для того, чтобы преодолеть «нужду всей страны», как драматически писал «Шпигель». Однако новое правительство целиком и полностью воспринималось как «кризисный менеджмент». Первый экономический кризис, мучительный крах правительства Эрхарда, успехи НДП[21] и ее проникновение в парламенты федеральных земель Гессена и Баварии, а также желание добиться существенных изменений в Конституции — все это доказывало необходимость создания ХДС. Проект государственного бюджета на 1967 год вскрыл недостачу в 4 миллиарда марок. До сих пор сияющее небо экономического процветания затянули черные тучи: это был первый легкий экономический кризис в Германии, уже привыкшей к «экономическому чуду» и сверхзанятости. В декабре 370 000 немцев остались без работы, в январе 1967 года это число превысило 600 000, что по сегодняшним масштабам совсем немного. «Однако в тот момент мы думали, что находимся в ужасном экономическом кризисе», — вспоминает, качая головой, Райнер Барцель.
Проблема избавления от долгов по бюджету привела к расколу Большой коалиции на два лагеря, а для преодоления кризиса нужна была согласованность и сплоченность. Также и нарастающие с 1965 года разногласии относительно Чрезвычайного законодательства требовалось срочно разрешить. ХДС лелеял мечту разрешить эту проблему. В коалиционных соглашениях был намечен переход к «избирательному праву, которое образовывало бы большинство», привело бы к образованию двухпартийной системы и, таким образом, к устранению мелких политических группировок. Именно таким образом планировалось преградить НДП доступ в бундестаг. Эта идея имела и еще один побочный эффект — СПГ, в случае подобной реформы избирательного права, окончательно была бы изгнана с политической арены.
Большой части населения сильно надоели политические интриги в Бонне и борьба за власть, поэтому они приветствовали подобную реформу. Они рассуждали примерно так: если оба «гиганта» сейчас начнут перетягивать одеяло каждый на себя, одно это уже опасно раскачает лодку, в которой сидим мы все. Кизингер и Брандт, представители новой Большой коалиции, поначалу тоже изображали трогательное согласие. Кизингер называл это «вкладом в примирение», если в правительство войдут такие люди, как Вилли Брандт, бывший боен Сопротивления, Венер, бывший коммунист, и сам Кизингер. Брандт, который покинул национал-социалистическую Германию в 1933 году и которого часто называли «эмигрантом», выступил в защиту канцлера во время шквала критики, обрушившегося на него из-за национал-социалистического прошлого. Брандт говорил: «Это был бы хороший пример единства нации, если бы такие люди, как Кизингер и я, сидели бы водном кабинете министров».
Но не все были так лояльны. Среди интеллектуалов, студентов и внутри отдельных партий Большая коалиция стала настоящим «пугалом». Гюнтер Грасс утверждал, что этот «пошлый брак» подтолкнул СЕПГ к самому мощному внутрипартийному кризису со времени возникновения СЕПГ[22]. Председателю СДПГ пришлось прибегнуть к помощи полиции, поскольку впавшие в ярость молодые социалисты попытались штурмовать штаб-квартиру партии. В Берлине студенты под эгидой социал-демократического профсоюза протестовали против «предательства товарищей» и «против союза ХДС — СДПГ». Среди протстующих был и сын Вилли Брандта, Петер Брандт. В это же время в Майнце и Франкфурте демонстранты скандировали: «Вилли, Вилли, отдай нам наши голоса обратно!» Они не могли простить социал-демократам, что те после 17 лет ожесточенного сопротивления гарантировали «продолжение господства ХДС» и стали «прислужниками Кизингера и Штрауса». Несколько тысяч соратников отказывались повиноваться Брандту и Венеру. Насколько сложно социал-демократам стало прийти к соглашению со своими новыми партнерами, показало голосование по поводу договора коалиции, составленного на базисе, который был полностью претворен в жизнь правительством лишь через полтора года на съезде партии в Нюрнберге: 173 голосов за, 129 — против. С другой стороны, члены ХДС все громче заявляли: «Вначале появится черно-красный союз, потом красно-черный, а потом красные будут управлять в одиночку», — пророчествовал Штраус.
Помимо всего этого то и дело раздавался глас вопиющего в пустыне по поводу того, что союз могущественного большинства есть «грехопадение демократии». И в самом деле, нормальное взаимодействие сил между правительством и оппозицией было нарушено. Большая коалиция располагала голосами 447 депутатов, другими словами, 90 % голосов бундестага. СПГ могла противопоставить этому лишь 49 голосов. Следовательно, эта партия выбыла из игры. В одиночку она не могла ни требовать созыва наблюдательной комиссии, ни принуждать к внеплановым парламентским заседаниям. Правительственное большинство, напротив, имело возможность самостоятельно менять статьи конституции, для чего необходимы две трети голосов бундестага. Хотя обе сильнейшие фракции и возглавлявшие их Райнер Барцель и Гельмут Шмидт и заботились о том, чтобы правительство не выходило за рамки дозволенного. Шмидт даже писал, что «никогда прежде у парламента не было настолько решительного противовеса правительству». Тем не менее Большая коалиция была исключением из парламентских правил.
Кизингер вполне понимал все сложности создавшегося положения и 13 декабря 1966 года в своем правительственном заявлении он подчеркнул исключительный характер подобного распределения сил: «Твердым желанием членов Большой коалиции является обеспечение зашиты от злоупотребления властью, а именно наличие ее долгое время, значит, до конца срока полномочий». Он подчеркнул желание СДПГ и ХДС организовать избирательное право большинства голосов, что в будущем сделает создание коалиций бессмысленным. Однако до того времени партнеры по Большой коалиции планировали использовать это время с пользой.
Новый кабинет министров, представленный исключительно высококлассными специалистами, собравшимися для официальной фотографии на лестнице виллы Хаммершмидта, затмил личность федерального канцлера. Неудивительно, что впоследствии Кизингер воспринимается несколько блекло на фоне своего правительства. В новом коалиционном правительстве собрались сливки западногерманской политики: от СДПГ — министр иностранных дел Вилли Брандт, министр по общенемецким вопросам Герберт Венер, министр экономики Карл Шиллер, министр юстиции Густав Гейнеман и министр транспорта Георг Лебер; от ХДС — министр финансов Франц Йозеф Штраус, министр обороны Герхард Шрёдер, министр продовольствия Герман Хёкерль и министр труда Ганс Катцер. Кроме того, в правительство входили и властолюбивые руководители фракций — Гельмут Шмидт и Райнер Барцель. «Как я посмотрю, сочетание несколько таинственное, — заметил скептик Аденауэр.
Никогда раньше и никогда потом канцлеру не приходилось применять столько политического таланта. Если бы Кизингер имел хотя бы немного эгоцентризма и тяги к абсолютной власти, он не смог бы возглавить такую команду. Гельмут Шмидт был, в общем, прав, когда сказал: «Не стоило переоценивать компетенцию канцлера в деле определения главной политической направленности Большой коалиции. Против Брандта и Венера невозможно придумать какое-либо направление».
Да и Кизингер спрашивал себя, какой груз он взвалил на свои плечи, но потом все же добавлял: «У меня чутье на людей». В сущности, не было лучшего кандидата на пост столь необычного канцлера, чем Кизингер. Где еще его дипломатичность и изворотливость в переговорах, за которые его прозвали «ходячая согласительная комиссия», могла найти лучшее применение, чем при поиске компромисса партнеров по коалиции? Карл Шиллер (СДПГ) уже во время приведения к присяге министров правительства пробормотал: «Теперь нам наверняка придется зашить все карманы». Естественно, при таком положении вещей конфликты были просто запрограммированы, соответственно, была востребована способность Кизингера идти на компромиссы. Сцена, запечатленная на многих фотографиях, демонстрировала старания нового канцлера сплотить свою коалицию, он верил, что коалиция «обречена на успех». Большая коалиция стала символом правления Кизингера.
Парк дворца Шаумбург летом 1968 года представлял собой странную картину. Сухие листья старых платанов носил летний ветер. Полусонные от жары птицы сидели в ветвях высоких деревьев и лишь изредка щебетали. Посреди этого летнего ландшафта в тени деревьев сидели 18 господ в официальных костюмах и при галстуках, а также единственная дама в правительстве — министр здравоохранения Кэйт Штрёбель. Кабинет министров Кизингера заседал на лоне природы. Таким необычным способом, как вспоминал секретарь Кизингера Гюнтер Диль, канцлер старался обеспечивать своему кабинету хорошее настроение в жаркие дни.
Дела часто велись по-дружески, вспоминает политик от ХДС Эрнст Бенда, который сменил Пауля Люке после его отставки на посту министра внутренних дел. Так, например, как-то раз министр от СДПГ Карло Шмидт должен был обосновать предложения своего министерства, но, к сожалению, заснул крепким сном 72-летнего человека. «Мы страшно спорили и соревновались друг с другом, мы были соперниками, — рассказывал Райнер Барцель, — но врагами мы не были никогда».
Кизингер на этих заседаниях был «председателем высокого сената». Если какой-либо из его министров начинал обращаться конкретно к нему, канцлер прерывал его словами: «Вы замечательно это сказали, так скажите же это еще раз для всех…» Если он хотел призвать дискутирующие стороны к порядку, он обычно не использовал колокольчик или молоточек, а пару раз легко постукивал своим обручальным кольцом о край стола. Канцлер с удовольствием брал слово и часто произносил длинные монологи. Некоторым заседания кабинета министров казались иногда чрезмерно многословными, особенно когда эстет Кизингер вместе с Карло Шмидтом погружались в остроумные, но чересчур пространные глубины рассуждений об Алексисе де Токвиле или Поле Валери. Рассказывают, что однажды Штраус спросил: «У кого-нибудь есть с собой гвозди? У меня сегодня с собой мой гамак». Для Хорста Эмке эти словесные сражения были доказательством недостающей канцлеру решимости. «Способности Кизингера болтать уступает только его способность медлить с решениями». На самом деле Кизингер не был человеком, способным легко протаскивать личные решения. «Когда в Большой коалиции возникают конфликты, — сказал он как-то раз, — то это настоящие конфликты, в результате которых либо приходишь к компромиссу, либо к вынесению решений за скобки». Когда устранить различие во мнениях во время заседания кабинета министров казалось невозможным, Кизингер, по словам Диля, прерывал заседание и приглашал «непримиримого министра на разговор с глазу на глаз». Часто он общался тет-а-тет со Штраусом. Сдержанность — таким мог быть лейтмотив его правления», — писал о Кизингере журналист Клаус Харппрехт.
На этом политическом Олимпе успехи могли быть связаны только с постоянным преодолением внутренних конфликтов. Для Кизингера это было постоянным хождением над пропастью, а главной заповедью его правления стало достижение гармонии.
Канцлер проводил ежедневные обсуждения сложившегося положения, во время которых основные политические фигуры информировали друг друга о положении вещей. Малым кругом встречались самые приближенные сотрудники канцлера. Этот круг мог собраться практически в любое время дня и ночи, вспоминает пресс-секретарь Понтер Диль. «По пятницам мы часто сидели в глубоких креслах в канцлерском бунгало. Рядом с нами прямо на полулежали документы и бумаги, на столе стояли бокалы с вином, и мы были одеты по-домашнему удобно, а у Кизингера на коленях сидела его такса. Так мы обсуждали политическое положение, во время обсуждения то и дело возникал экскурс в философию, литературу, историю или религию, необходимый для анализа и вынесения решения». Чтобы устранить разногласия и вместе с тем достичь согласия внутри самого себя, Кизингер иногда засиживался с кем-нибудь с глазу на глаз, иногда втроем или вчетвером до поздней ночи. Такие заседания проходили под девизом in vino veritas. Диль замечал: «В конце концов, ему нужно было много времени для того, чтобы ничего не делать и якобы подумать. И он позволял себе это время». В первую очередь славу лентяя Кизингеру принес его ярко выраженный страх перед бумажной работой. Он был, как до сих пор подтверждают его сотрудники, «канцлером-слухачом». Работа за письменным столом не привлекала его, Кизингер гораздо больше любил устные доклады об общем положении дел. Куча бумаг вызывала его негодование. Легендарной стала фраза канцлера: «Уберите от меня бумаги. Я теряю обзор». Часто он расстраивал своих сотрудников тем. что смахивал со стола документы, требующие немедленного рассмотрения: «Не докучайте мне этими глупостями». Или заказывал трудоемкие и подробные отчеты, чтобы потом оставлять их пылиться непрочитанными под столом. Кизингер в целом был непростым и нелегким работодателем. Внешне он всегда был дружелюбным и любезным, но он был «неудобным» шефом, который «позволял себе эмоции». Докладчиков он иногда резко перебивал словами: «Пожалуйста, еще раз сначала, только на этот раз понятнее». Специально для него составленные официальные бумаги он не раз грубо смахивал под стол: «Как вообще модно подавать что-то подобное?» Осознавая себя прекрасным оратором с собственным стилем, которого приводят в пример, он исключительно критически реагировал на черновики речей и писем, которые попадали к нему на стол. Он отдавал их назад, пестрящими исправлениями или вовсе переписывал их самостоятельно. Во дворце Шаумбург его называли «железным кулаком в шелковой перчатке». В качестве руководители партии и главы коалиции ему часто не хватало этой жесткости.
Партнеры по коалиции, по мнению Кизингера, должны были «на веки вечные» держаться друг за друга. И поначалу так они и поступали. Самой безотлагательной задачей в своем правительственном заявлении Кизингер назвал борьбу с экономическим кризисом. К всеобщему изумлению, министр финансов Штраус и министр экономики Шиллер были просто без ума друг от друга. Вскоре боннские журналисты назвали их «Плиш и Плюм», бывшие противники ловко и быстро впряглись в одну упряжку. Это был хорошо сбалансированный и невероятно успешный союз. В период Большой коалиции этот дуэт произвел санацию государственных финансов и способствовал почти полной ликвидации безработицы. Однако «концентрированная акция» государства и профсоюзов через некоторое время потерпела неудачу. В ответ на это Шиллер и Штраус предложили современный экономический инструментарий в виде закона о стабилизации экономики. Экономическая политика пользовалась поддержкой парламента благодаря близкому сотрудничеству глав фракций Шмидта и Барцеля.
Канцлер же мог наконец предаться своей любимой страсти — внешней политике. В своем правительственном заявлении Кизингер подчеркнул, что Германия является объединяющей силой между Востоком и Западом. Эрхарду удалось столкнуть двух самых важных союзников — Францию и США. Кизингеру, который блестяще знал французский и английский языки, удалось смягчить напряженность между «атлантиками» и «голлистами» и заверить, что Германия одинаково связана с обеими странами. Франции при этом он отдавал «решающую роль для будущего Европы». «Атлантик» Эрхард вызывал у де Голля впечатление, что Федеративная республика является «собственностью Америки». Одним из первых шагов нового канцлера стал визит в Париж на «встречу с примирением», Кизингер выразил де Голлю свое почтение. Правда, для европейского политика Кизингера стало тяжелым ударом то, что новое ходатайство Великобритании о вступлении в Европейское экономическое сообщество было отклонено упрямым французом. Вступление Британии в ЕЭС в 1973 году стало поздним оправданием политики Кизингера. На посту федерального канцлера ему не удалось ее осуществить.
Спорным моментом, который всегда обострял отношения Германии с США, оставалось обещание Германии оплатить содержание американских войск в ФРГ путем закупок оружия в США. Чтобы выпросить отсрочку, Эрхард даже совершил визит в Америку незадолго до своей отставки, но получил твердый отказ. Кизингер мог сейчас договориться хотя бы о том, чтобы обещанные платежи не сводились исключительно к закупкам оружия. Наряду с этим новый канцлер выглядел и переговорах с американцами более уверенным в себе. Он воспользовался договором о нераспространении ядерного оружия как поводом для того, чтобы обвинить обе сверхдержавы в «сговоре», и настоял на широком совещании по этому вопросу, хотя США возражали против этого. Ричард Никсон, сменивший в 1969 году ни посту президента техасца Линдона Б. Джонсона, уступил и довольно рано информировал канцлера об американских решениях. То, что Кизингер отказывался подписать контракт вплоть до конца срока своего правления, стало испытанием на прочность для заокеанскою «Большого брата». У Кизингера было насколько причин — экономические причины, соблюдение внешней безопасности и нежелание принимать решения против воли партнера по коалиции — СДПГ. Кизингер не уставал торжественно заверять всех, что добиться цели воссоединения и разрядки и начать процесс единения можно только рука об руку. Удачно играли на руку Кизингеру его частные посещения дочери Виолы, которая проживала в Вашингтоне со своим мужем. Сердца американцев завоевали фотографии «дедушки Кизингера» и его внучки.
После 100-дневнего срока пребывания на посту канцлера Кизингер находился на пике своей популярности. Еще в августе 1966 года, как показали результаты социологических опросов, 45 % немцев «ничего не слышали о Кизингере». В январе 1967 года количество ничего не знающих о будущем канцлере снизилось до 4 %. Скоро он мог править с полной уверенностью, что из 100 немцев 80 не желают видеть на посту канцлера другого кандидата. Теперь опыт Кизингера в качестве премьер-министра земли оправдал себя: «Он с такой уверенностью в себе вступил во владение своей должностью, что создавалось впечатление, будто эта должность была в каком-то смысле создана специально для него», — говорит один из его биографов. Ни с чем не сравнимый стиль правления Кизингера, утверждали другие, был похож скорее на стиль правления удельною князя, чем главы правительства. Уже довольно скоро после его вступления в должность за ним закрепилось прозвище «князь Георг I из Бонна». Французский эссеист Франсуа Бонди писал: «Кизингер исподволь начинает напоминать осмотрительный немецкий вариант генерала де Голля». Отчасти язвительно, отчасти с восхищением за его спиной говорили, что он «несет свою должность, как горностаевую мантию».
Однако канцлер, напоминающий о позорном прошлом Германии, нравился не всем. Во времена Большой коалиции Федеративная республика попала в фазу сильных внутриполитических колебаний. В то время как СДПГ и ХДС создали коалицию, крайне левый и крайне правый фланги политического спектра пришли в упадок. НДП, которая удачно использовала депрессию 1966 года, во время последующих выборов в ландтаг смогла пройти и земельный парламент. В 1969 году, набрав 4,3 %, она тем не менее не смогла пройти в немецкий бундестаг. Нередки были уличные демонстрации как протест против правительственной «монополии на демократию», сформировалась сильная внепарламентская оппозиция[23].
Студенческое движение протеста началось в конце 1950-х годов в США. В университете Беркли началось студенческое движение за права чернокожих граждан и против политики США во Вьетнаме. Одновременно обострился происходящий во всех индустриальных странах мира конфликт между традиционными ценностями старшего поколения и новыми представлениями молодежи. Так проявился дух времени.
В Германии тоже стало нарастать негодование против «кайзеровского государства». Распространялись слухи, но профессура парит в университетах «как княжеская аристократия». Родители, оставляющие у себя переночевать жениха» своей дочери, обвинялись в сводничестве. Молодежь до отвала наелась «мещанских» ценностей своих родителей и хотела только одного — дистанцироваться от них. В 1960-е годы все больше молодых людей переезжали в большие квартиры и пытались наладить жизнь коммунами. Они снимали с петель двери в уборные, читали Маркса и Маркузе, пили жасминовый чай и ром с колой, слушали Боба Дилана и «The Who», курили гашиш и марихуану, отращивали волосы и подвергали сомнению любые авторитеты. Война во Вьетнаме стала символом жесткой государственной власти, угнетения и произвола. Новыми идолами молодежи стали революционеры-коммунисты Эрнесто «Че» Гевара, Фидель Кастро, Мао Цзэдун и Хо Ши Мин.
Поначалу протесты начинались сравнительно безобидно. Социалистический немецкий студенческий союз[24], возникший на основе СДПГ, и Социалистический союз высших школ[25] при Свободном университете в Берлине в 1965 году выступили против закосневшего университетского правления и профессуры. Такие лозунги, как под ризами пахнет тысячелетней плесенью», «из сталинистов выйдут хорошие социалисты» или «все говорят о погоде, мы говорим о Вьетнаме» потрясли старый преподавательский состав и быстро подорвали его авторитет среди студентов. С возникновением Большой коалиции протест получил новое развитие. В то время, когда протестующим казалось самым важным сломать вековую иерархию в обществе, в политике и вообще в жизни, двухпартийный кабинет министров во главе с Кизингером являлся воплощением авторитетов. С одной стороны, находились студенты, жаждавшие свободы и демократизации общества, а с другой — бывший член НСДАП Георг Кизингер. Пошел не очень понятный сегодня слух о «новом 1933-м». Страх перед диктатурой усугублялся отменой законов военного положения. В мае 1967 года в Берлине дело дошло до первой крупной демонстрации, в которой приняли участие 2000 студентов, протестовавших против ситуации во Вьетнаме, после чего последовали акции протеста в других городах Германии, эти акции также были направлены против Большой коалиции и старых университетских структур.
Государство поначалу реагировало жестко, с полным непониманием ситуации. Полицейские как представители режима, особенно сильно ощущавшие на себе ярость восставших, реагировали на забрасывание крашеными яйцами и пудингами ударами резиновых дубинок. Публичные дискуссии в университетах были запрещены. Даже Вилли Брандт, чья партия отреклась от своей молодежной организации — Социалистический немецкий студенческий союз — из-за ее марксистской направленности, высказывался против того, чтобы «немцы играли первую скрипку в мировой политике». Газета «Бильд» назвала студентов «хулиганами» и «скандалистами». Одним словом, власть полностью подтвердила все худшие опасения демонстрантов.
Смерть студента Бенно Онезорга 2 июня 1967 года стала сигналом к началу «восстания 1968 года». В Берлине визит иранского шаха Пахлеви спровоцировал яростные демонстрации против диктатора. Демонстрантов начали разгонять при помощи грубой силы. Пока шах с супругой вечером внимал сладким звукам «Волшебной флейты», на улицах дело дошло до настоящей «охоты на ведьм». Приказ бургомистра Берлина Генриха Альбертса начальнику полиции был однозначен: «Когда я выйду, улицы должны быть чистыми». Полиция перекрыла все выходы с площади и пошла с дубинками против демонстрантов, оказавшихся в ловушке. Шум, суета, отчаянные крики боли и паники наполнили улицы Берлина. Внезапно где-то позади толпы прогремел выстрел: сотрудник криминальной полиции Карл-Хайнц Куррас застрелил со спины двадцатисемилетнего студента Бенно Онезорга, которым в этот день впервые захотел составить себе представление о демонстрации.
Это привело к глубокому кризису доверия молодежи к институтам власти. Для десятков тысяч молодых немцев, которые организовали траурные процессии во многих городах страны, этот молодой студент, убитый полицейским, стал «доказательством того, что западногерманская демократия существует только на бумаге в виде конституции и что за осуществление демократических свобод на всех уровнях придется бороться», — писал журнал «Шпигель». Молодежь стала крайне политизированной, началась «война против истеблишмента». Государство оказалось абсолютно беспомощным и начало вооружаться против своих же граждан. Война с «остроконечниками» — так называли полицейских из-за их остроконечных киверов — закончилась. С этих пор слуги закона начали носить боевую одежду и боевые защитные шлемы с забралом.
Правительство начало «закручивать гайки» после того, как на Пасху 1968 года правый радикально настроенный террорист смертельно ранил тремя выстрелами представителя Социалистического союза немецких студентов Руди Дучке на берлинской площади Курфюрстендамм. Дучке был одновременно и идеологом, и звездой нового студенческого движения. Теперь новой мишенью демонстрантов стала газета «Бильд», на которую возложили ответственность за покушение на Дучке, поскольку на страницах этой газеты проводилась кампания против него. В Мюнхене, Берлине и Гамбурге студенты совершили нападения на здания издательства «Аксель-Шпрингер», забросав их бутылками с зажигательной смесью «коктейль Молотова». Беспорядки и уличные бои с полицией распространились за пределы Берлина, в Мюнхене они привели к двум смертям. Кульминации протесты достигли в мае 1968 года, когда предстояло отменить законы военного положения. Это вылилось в самую крупную в истории ФРГ в основном мирную демонстрацию. Во время «звездного марша», в котором принимали участие 30 000 человек, в том числе и бывшие заключенные нацистских концлагерей, демонстранты заявили протест против «чрезвычайного положения демократии» и «ограничения гражданских свобод». Страны-победительницы в войне собирались отменить специальное законодательство 1954 года с помощью соответствующих изменений в Конституции ФРГ, согласно этому законодательству три державы-победительницы в чрезвычайных случаях могли взять на себя исполнение высшей власти в ФРГ. Строго говоря, это было ограничение суверенитета ФРГ. Уже с 1958 года пелась работа над проектами Чрезвычайных законов, но ни один из них не набрал двух третей голосов. В этом случае сам Вилли Брандт стал защитником этого законодательства.
Протесты внепарламентской оппозиции, в которую влились и профсоюзы, в первую очередь касались ограничения основных прав личности, например, тайны переписки и телефонной связи, а также права объединяться в общественные организации. Протесты подогревались страхом перед возможным использованием войск бундесвера для подавления восстаний, а также из-за возможного ограничения законодательной власти, например, после назначения чрезвычайного парламента. После затяжных переговоров 30 мая 1968 года была принят конституция чрезвычайного положения, несмотря на протест не только фракции СПГ, но и 53 членов фракции СДПГ. Чрезвычайная конституция до сегодняшнего дня так ни разу не применялась и вскоре была предана забвению.
Кизингср с абсолютным непониманием относился к восстанию студентов. Для него как для образованного гражданина такой вид противостояния власти был отвратителен. Он с удовольствием сел бы в кругу студентов и культурно начал бы дискуссию о бедственном положении университетов или критике системы образования или решений правительства. Беспорядки, уличные бои и шумные демонстрации наполняли его ужасом и отвращением. Кизингср был канцлером, который охотнее всего наблюдал за своим народом на расстоянии, при личных встречах с гражданами он благосклонно интересовался их самочувствием, но никогда не хотел быть одним из них.
В 1968 году, когда началась волна студенческих протестов, канцлер находился в предвыборной поездке перед выборами в парламент земли Баден-Вюртемберг; Когда на предвыборных мероприятиях появлялись студенты с мегафонами, плакатами и транспарантами и начинали перебивать его возгласами неодобрения и пронзительными свистками, Кизингер либо смело вступал с ними в дискуссию, либо приказывал полиции очистить площадь. После покушения на Дучке канцлер выразил его супруге в личной телеграмме соболезнования и возмущение по поводу происшедшего, но в телевизионном обращении он предупредил «военные левоэкстремистские силы, которые открыто поставили своей целью разрушить парламентский демократический порядок», что в случае, если они немедленно не прекратят свои акции, «возникнет необходимость ужесточить государственные средства зашиты». Поскольку в каждой земле был свой начальник полиции, правительству очень не хватало универсальной военной силы. Вместо этого сотни демонстрантов, среди которых был и сын Вилли Брандта Петер, были задержаны и обвинены в нарушении общественного порядка, несанкционированных массовых сборищах и других правонарушениях. Однако от запрещения Социалистического союза немецких студентов и НДП Кизингер все же отказался, поскольку хотел бороться с экстремистами «законными политическими средствами». 27 октября 1968 года была легально оформлена Германская коммунистическая партия[26]. Кизингер с облегчением заметил, как после двух смертельных случаев в Мюнхене пыл студентов молниеносно угас. Канцлер еще меньше, чем сами студенты, понимал, чего они, собственно, хотят. «Иногда в борьбу вступают демоны», — вздыхал он.
С отменой Чрезвычайных законов у студенческого движения не было больше объединяющей цели. Внепарламентская оппозиция начала разрушаться изнутри. Небольшое количество протестующих вооружились и ушли в подполье, другие вступили в Германскую коммунистическую партию, но после смены власти в 1969 году около 100 000 бывших студентов, в основном благодаря СДПГ, собрались на «марш против институтов». Образование социально-либеральной коалиции сигнализировало о конце внепарламентской оппозиции.
В то время как Большая коалиция достигла двух основных внутриполитических целей — стабилизации экономики и отмены Чрезвычайных законов, одно из самых важных внешнеполитических направлений — «восточная политика» — застопорилось на начальном этапе. В своем правительственном заявлении Кизингер подчеркнул, что он ищет взаимопонимания с восточными соседями и хочет «снять напряженность в отношениях с ГДР, а не осложнять их еще больше, преодолеть пропасть, а не углублять ее». В этом вопросе оба партнера по коалиции были согласны друг с другом. Однако со временем обнаружилось и различие в их целях: в то время как Кизингер в основном искал сближения с Москвой, Венер и СДПГ делали в первую очередь ставку на переговоры с Восточным Берлином. С этого началась социал-демократическая политика «перемен через сближение». Разумеется, распространенное мнение о том, что Большая коалиция подготовила «восточную политику» Брандта, неверно. Кизингер уже вступил на этот путь, пусть даже осторожно и неуверенно. Конечно, при этом ему приходилось сопротивляться консервативным силам в своей же собственной партии, но главное, ему не хватало силы принять решение в этом лавировании между партнерами по коалиции.
Самым важным партнером по переговорам о «восточной политике» был для Кизингера министр по общегерманским вопросам Герберт Венер, который имел репутацию «самого сильного человека в кабинете министров». С этим бывшим коммунистом Кизингера связывала почти что дружба. Ночи напролет, особенно в первый год существования коалиции, они просиживали за бокалом французского вина в бунгало канцлера и вели долгие разговоры. «Кизингер почитал в то время Герберта Венера как святого», — пишет в своих воспоминаниях министр труда Ганс Катцер: «Иногда по вечерам Венер доставал свою губную гармонику и пел вместе с канцлером». Это значило, что у Венера было одно преимущество — он часами мог слушать монологи Кизингера по политическим или философским вопросам. И Венер относился к этому позитивно, ему это нравилось: «Мы с Кизингером могли обо всем поговорить серьезно, он со мной и я с ним». Это единение распалось лишь весной 1969 года, когда на первое место вышли серьезные разногласия по «восточной политике».
Кизингер видел шанс на воссоединение лишь в преодолении конфликта Западного и Восточного блоков и конфликта между сверхдержавами. Если бы они смогли «зарыть топор войны», полагал канцлер, отпала бы необходимость даже в НАТО. Лишь свобода восточноевропейских народов, по его мнению, может начать процесс политического прорыва в ГДР. Панков оказался бы изолирован, и на него можно было бы оказать серьезное давление. То, что он не сможет гарантировать эту свободу, не выпив на брудершафт с Москвой, было ему очевидно. Взаимодействие с Восточным Берлином было для Кизингера, который глубоко не доверял коммунистам, лишь неизбежным злом, для того чтобы не оскорбить Кремль и не вызвать скандал.
В самом начале своей «восточной политики» Кизингер предпринял почти «скандальный» для того времени шаг. В первый разе 1950-х годов, 11 мая 1967 года, письмо из Восточного Берлина не было отправлено в корзину для бумаг как «недоставленное». Как рассказывает Ганс Нойзай, личный референт канцлера, «отказ от писем» принял к тому времени уже абсурдные формы: курьер отдавал в канцлерском ведомстве коричневый конверт и должен был ждать у ворот. Конверт открывали, чтобы с ужасом установить, что это письмо от Вальтера Ульбрихта. Конверт немедленно запечатывался и выдавался обратно курьеру. Одновременно с этим послание из Панкова появлялось на ленте телетайпа. Что делать? Несчастные сотрудники ведомства, не долго думая, передавали послание обратно в Восточный Берлин.
Теперь это должно было измениться. Конечно, поначалу происходили длинные дебаты в ХДС, где возникли протесты целых групп против личного письма канцлера в ГДР. Но по совету Венера 5 июня Кизингер, в конце концов, самолично ответил на письмо премьер-министра ГДР Вилли Штофа, а в следующем письме даже назначил его заместителя партнером в личных переговорах. Канцлер, конечно, не надеялся достичь единства благодаря общению с Панковом. Но ему важно было восстановить межчеловеческие отношения в Восточной Германии, и он чувствовал, что в этом намерении «едины с Венером». «Мы хотим достичь того состояния, чтобы обе части Германии в последующие годы не отдалялись друг от друга еще дальше, — объяснял Кизингер журналисту Рейнхарду Аппелю. — Это было бы наихудшим из того, что может произойти. Чтобы достичь цели, нам придется смириться с необходимостью наладить контакты с ведомствами по эту и по ту сторону границы». С октября по май 1967 года напряжение в обмене письмами со Штофом исчезло, отношения нормализовались. Однако эти отношения так и не смогли принести плоды: в то время как Штоф требовал «представительства от имени обеих Германий», Кизингер упрямо избегал использовать название ГДР, отказываясь признать существование второго немецкого государства.
Значительно больше Кизингера интересовал прямой контакт с Кремлем. Он сигнализировал о своей готовности заключить с Москвой и всеми государствами Восточной Европы, включая ГДР, «пакт о ненападении» и «преследуя свои цели в решении “немецкого вопроса”, федеральное правительство откажется от использования силы и угрозы использования силы» — это была инициатива Эрхарда, который в 1966 году заявил «ноту о мире». Также канцлер хотел, чтобы Федеративная республика выглядела мирным государством, отказавшимся от претензий на владение атомным оружием. В конце концов, канцлер не смог решиться на то, чтобы подписать договор о нераспространении ядерного оружия и отложил решение на потом, как это делали до него уже многие.
В марте 1967 года, не договорившись с СДПГ, канцлер направил в Москву посла с секретной миссией — прощупать обстановку. Но Кремль не был расположен к переговорам. Брежнев даже предупредил о «гитлерском коварстве» новой «восточной политики» и ее «ориентации на агрессию». Он заявил, что коммунисты прекрасно видят, что хоть Бонн и протянул социалистическим странам руку, но в ней непременно должен быть камень.
При этом Кизингер даже начал забивать «священную корову» немецкой политики: он вырвал из оцепенения доктрину Хальштайна. Согласно этой доктрине Бонн готов был применить любые санкции, вплоть до разрыва дипломатических отношений с любым государством, признавшим ГДР. Еще перед образованием Большой коалиции Министерство иностранных дел смягчило это условие для стран соцлагеря, простив им признание ГДР, поскольку это являлось «недобровольным деянием». 31 января 1967 года были установлены дипломатические отношения с Румынией, в августе — открыто торговое представительство ФРГ в Праге. Несмотря на сопротивление своих коллег, Кизингер сделал еще один шаг, установив отношения с Югославией, которая не была членом Варшавского договора, поскольку в 1957 году, когда Тито признал ГДР, отношения были разорваны. Пусть канцлер по-прежнему настаивал на том, чтобы быть единственным представителем всей Германии, действовал он в очевидном противоречии с доктриной Хальштайна. Для Кизингера все эти действия были возможностью заниматься «восточной политикой» в обход ГДР.
Восточный Берлин реагировал на изоляционную тактику Кизингера с некоторой паникой, да и Москва видела во всем этом скорее попытку вырвать отдельные государства соцлагеря из железных объятий Кремля. Советский посол Царапкин позже с угрозой указал канцлеру на то, что «никому никогда не было дозволено вычеркивать даже одно-единственное государство, входящее в содружество социалистических стран». По просьбе Ульбрихта Кремль спешно отозвал своих наместников и выдвинул в переговорах с Бонном жесткие условия: признание ГДР и границы по Одеру — Найсе, недействительность Мюнхенского соглашения, а также присоединение к Договору о нераспространении ядерного оружия. По мнению Кизингера, это положило конец «восточной политике», поскольку в двух пунктах он ни на йоту не отклонился от политики Аденауэра: он не готов был признать границу по Одеру — Найсе и существование ГДР. Германская Демократическая Республика осталась для него «московским протекторатом», а значит — безымянным образованием. Это вело к неизбежной конфронтации с СДПГ, которая скрытно налаживала собственные контакты с Восточным Берлином и заявила о своей готовности забыть об основных позициях внешней политики ФРГ.
Когда 21 августа 1968 года советские танки загремели по пражским мостовым и раздавили цветы «пражской весны» в зародыше, настал черный день и для Кизингера с его попытками разрядки международной напряженности. В отношениях ФРГ — СССР снова наступила зима «холодной войны». Тем более Москва обвиняла «западногерманских империалистов» в том, что они поддерживали повстанцев в ЧССР. Предлогом для этих обвинений стало посещение Праги политиками социал-демократического толка и визит в ЧССР федерального президента Блессинга, который состоялся против воли Кизингера. Тогда Кизингер все еще мог успокаивающе заявить: «Мы будем последовательно продолжать “восточную политику”». Упрек де Голля правительству ФРГ в безответственных действиях попал точно в цель. Страх быть оставленными в беде западными партнерами по союзу и смятыми мельничными жерновами «холодной войны» крепко сидел в западных немцах. Любая дальнейшая инициатива была парализована. Канцлер не видел больше причин для односторонних уступок. Вилли Брандт пренебрежительно считал, что Кизингер неспособен решиться перепрыгнуть собственную тень.
Кизингер и его министр иностранных дел Брандт были символами коалиции, они поддерживали друг с другом вежливые, но прохладные отношения и предпочитали держать дистанцию. Эгон Бар полагал, что у них просто не совпадали химические процессы в организме. Застывший, как статуя, брюзгливый, раздраженный Брандт сидел рядом с Кизингером во время заседаний кабинета министров и говорил только самое необходимое. В большинстве случаев он молчал, свое молчание Брандт с удовольствием растянул бы на часы. Кизингеру его министр иностранных дел и заместитель казался на удивление «пустым», как «пробка, которую несет по течению реки». Брандт жаловался, что Кизингер не дает ему «достичь своего расцвета».
На самом деле канцлер не доверял Брандту и его доверенному лицу, эксперту по делам Германии Эгону Бару, в первую очередь в вопросах «восточной политики». Брандт отстаивал мнение, что с признанием ГДР удастся ослабить советскую империю. Во времена, когда каждое слово взвешивалось на аптекарских весах, его заявление в Румынии о том, что нужно «исходить из реальных поступков», и это верно для «обоих политических систем, которые на данный момент существуют на немецкой земле», — вызвало в ХДС настоящий взрыв и поставило Кизингера в сложное положение.
В заботах о гармонии и установлении диалога Кизингер основал пользующийся дурной славой «крессбоннский круг», как уничижительно называли «центр управления и заговоров» Большой коалиции. Когда в августе 1967 года лучи солнца бились о волны озера Бодензее, а отдыхающие катались на парусных лодках, под яблонями и Крессбонне, где в то время отдыхал Кизингер, заседала блестящая компания — Курт Георг Кизингер, Вилли Брандт, Герберт Венер, Франц Йозеф Штраус, Гельмут Шмидт и Райнер Барцель. Канцлер в наилучшем расположении духа, в свободном костюме — серо-голубой рубашке, бежевых брюках и сандалиях — вел переговоры с глазу на глаз с основными фигурами в своем правительстве. Снова канцлер полностью оправдал свое прозвище «ходячая согласительная комиссия», впрочем, он сам именно так и понимал свою роль. «Я пытаюсь быть посредником, руководить с помощью содействия, а значит, и коалиции, где собрались два почти равных по силе и уверенных в себе партнера, искусство управления главы правительства, по моему мнению, заключается в том, что он, руководствуясь своими убеждениями, содействует достижению компромисса, заботится о том, чтобы как можно скорее преодолеть трения». Правда, при этом Кизингеру приходилось выносить упреки в том, что он забывает об энергичных решительных действиях. Вместо того чтобы раз и навсегда сказать своевольным министрам вроде Штрауса, Шрёдера, Брандта или Венера, как им следует действовать, Кизингер нередко был занят тем, чтобы загладить и сгладить последствия их самостоятельных действий. Это «побочное правительство» часто подвергалось критике, но в то же время этот неформальный круг нашел широкую поддержку среди членов коалиции и все то время, когда Кизингер находился на посту, «побочное правительство» оставалось институтом, который заседал в Бонне почти каждую неделю. Этот орган управления, по словам руководителя личного кабинета Кизингера, Райнхарда Шмёкеля, был для коалиции то «поводом», то «кнутом» и помог справиться не с одним кризисом в правительстве.
И все же вскоре единство коалиции дало трещину. «Восточная политика» достигла своего предела, дальше Кизингер был не готов идти. В отличие от Брандта. В тот день, когда министр иностранных дел в марте 1968 года на собрании партии СДПГ в Мюнхене назвал границу по Одеру — Найсе «заслуживающей признания и соблюдения», коалиция затрещала по швам. Эта трещина вскоре превратилась в бездну, через которую уже невозможно было перекинуть мосты. В этот же период стало известно, что СДПГ поддерживает тайные контакты с итальянскими коммунистами. ХДС, получивший информацию об этих конспиративных встречах от федеральной службы разведки и контрразведки, был приведен в ужас этими действиями СДПГ, о которых партнеры по коалиции ничего не знали. Социал-демократы тайно встречались в Риме с представителями СЕПГ, чтобы прощупать почву насчет совпадений во взглядах. То, что СДПГ отложило принятие мажоритарного избирательного права на неопределенный срок, только углубило образовавшуюся пропасть.
СДПГ, конечно, одобрила изменение избирательного права перед выборами 1969 года, самое позднее — 1973 года. Однако, когда им пришлось смириться с удручающими потерями, во время выборов и ландтаг Баден-Вюртемберга, социал-демократы призадумались. Внутри партии начались подсчеты, согласно которым в сомнительном случае они всегда окажутся на втором месте. С изменением способа голосования партия отняла бы у себя все коалиционные шансы и вынуждена была бы уйти в долговременную оппозицию. Снова коалиция оказалась под угрозой. Попытки Кизингера «умиротворить» пылкие сердца, как он сам говорил, ни к чему не привели. ХДС в этом решении видел разрыв коалиционных соглашений и был «до крайности недоволен». Министр внутренних дел Пауль Люке, яростный защитник мажоритарного избирательного права, подал в отставку. «Почему, — многие в Бонне задавали себе этот вопрос, не только заместитель министра Диль, — почему сейчас Кизингер не поднял вопрос о коалиции?» Снова канцлеру не хватило «металла в голосе».
Нельзя ставить ему в вину, что из-за этих политических маневров его должность представлялась ему «тягостными хлопотами». На Рейне Кизингеру было «несколько душно, да и климат не особенно стимулирующий». Его часто тянуло в Швабию, на родину, чтобы пополнить запасы энергии. Так Кизингер открыл для себя воздушное сообщение. В то время как Аденауэр предпочитал автомобиль, а Эрхард — железную дорогу, «летающий канцер» Кизингер пользовался вертолетами федеральной пограничной охраны. В своем «доме Герхардсру», небольшом особняке в Бебенхаузене под Тюбингеном, он проводил выходные дни, отдыхая от ожесточенного ритма боннской политической жизни. Здесь он знал следы каждого зайца и чувствовал себя настоящим счастливцем, часами гуляя по лесу Шёнбух и предаваясь собственным мыслям. «Я могу несколько минут смотреть на траву, — признавался канцлер, — и пытаться найти четырехлистный клевер». По вечерам он с удовольствием расслаблялся, читая криминальные романы Жоржа Сименона о комиссаре Мегрэ. Кизингер был прекрасным отцом семейства. Со своей женой Марией-Луизой он познакомился в Берлине на костюмированном балу. Он пришел одетый в бархатный камзол трубадура, она — Снежной Королевы. Оба выиграли приз за лучший костюм, станцевали вместе вальс почета, и Кизингер влюбился в прекрасную Снежную Королеву, совершенно потеряв голову. Он говорил, что «под париком из белоснежных локонов смотрели два огромных темных глаза, против которых совершенно невозможно было устоять». В тот же вечер он сделал ей предложение. Госпожа Кизингер принадлежала к тому сорту женщин, которые с удовольствием оставляют политику мужьям. «Сейчас он счастлив. Если я нагряну со своими политическими идеями или просто даже начну вмешиваться, он придет в ужас». Для Марии-Луизы это тоже была «любовь с первого взгляда». Больше всего ей понравилась «его красноречивость». Из двоих детей Кизингеров в то время в Гермении жил только Петер, который изучал юриспруденцию в Тюбингене. Дочь Виола переселилась в Вашингтон. Канцлер любил общаться со своей семьей, с ней он набирался сил для «большой политики».
Кизингер любил сравнивать коалицию с упряжкой неравных по силе лошадей, которой он вынужден управлять. То, что, в конце концов, поводья выпали у него из рук, выяснилось во время выборов Густава Гейнеманна на пост федерального президента весной 1969 года. Брандт заявил, что в первый раз после смерти Фридриха Эберта следует посадить на место главы государства социал-демократа. Сам по себе Кизингер был готов оставить социал-демократам эту должность, хотя бы для того, чтобы заинтересовать партнеров в возобновлении коалиции после выборов в бундестаг. Однако канцлер вновь оказался слабым руководителем, он дал коллегам по партии уговорить себя и выставить на выборы своего кандидата. Правда, разногласия и тут не прекратились. Фаворитом Кизингера был Рихард фон Вайцзекер, а большинство из ХДС отстаивали кандидатуру министра обороны Герхарда Шрёдера. Кизингер и Шрёдер были давними соперниками, и министр обороны не уставал критиковать «восточную политику» канцлера и «подпиливать ножки его стула». «Я не хочу быть федеральным президентом. Вместо этого я соберу следующий кабинет министров, в крайнем случае, через один срок», — открыто говорил он коллегам по партии. Кизингер тянул и лавировал до тех пор, пока Вайцзекер не потерпел поражение во время внутрипартийной перебаллотировки ХДС.
1 Ноября 1968 года СДПГ выдвинула на пост федерального президента кандидатуру федерального министра юстиции Гейнеманна. ХДС выставил со своей стороны Шрёдера. Для Кизингера, который 22 мая 1967 года стал председателем своей партии, это было постыдным поражением, его репутации был нанесен непоправимый ущерб. Позже он сам признавался, что должен был жестче отстаивать Вайнзекера. «Если я и чувствую себя сейчас в чем-то виновным, — напишет он в 1980 году, — так в том, что тогда не пригрозил партии своей отставкой». Большинству членов ХДС теперь стало очевидно, что им не хватает сильного человека во главе. Председатель земли Рейнланд-Пфальц Гельмут Коль предупредил Кизингера, что в партии «чувствуется отчетливый призвук недовольства, которое не умолкает и при Вашем имени. Общий упрек заключается в том, что председатель слишком отдален от собственной партии». Коль сообщил, что многие считают, будто у канцлера нет воли к власти.
Решающую роль в какой-то момент сыграла СПГ, без ее голосов Гейнеманн не смог бы получить абсолютного большинства голосов. Со времени собрания партии в Ганновере в апреле 1967 года СПГ в большинстве своем была ориентирована в национальной политике на социал-демократический курс. С тех пор партия раскололась на реформистов и консерваторов. Вопрос стоял так: удастся ли новому председателю партии реформисту Вальтеру Шелю развернуть СПГ налево? Венер неожиданно внес сенсационное предложение: если СПГ проголосует за Гейнеманна, изменение избирательного права будет отменено окончательно, а введение этого нового способа выборов стало бы для либералов смертным приговором.
6 Марта 1969 года Густав Гейнеманн был избран новым федеральным президентом. То, что либералы сплоченно проголосовали за кандидата СДПГ, обозначило перемену вектора власти и, соответственно, конец Большой коалиции. Уже давным-давно было видно, что все карты будут смешаны: «Как я это вижу, все идет к коалиции с СДПГ», — уже в 1968 году сообщил по секрету глава СПГ Шель своему заместителю Гансу-Дитриху Геншеру во время летней прогулки по Праге. Конец Большой коалиции приближался с согласия Венера.
«Берлинский кризис» нанес окончательный удар по энергичному строителю Большой коалиции. Перед выборами федерального президента Восточный Берлин и Москва ожесточенно протестовали против присутствия федерального собрания ХДС в Берлине. Раз Бонн не признает статус Берлина, выборы воспринимаются как провокация, а Бонн обостряет напряженность Восток — Запад. Венер увидел в этом удачную возможность все еще разбить лед в отношениях с Панковом, он предложил сменить место выборов. Но восточные берлинцы совершенно не волновали Кизингера, он почувствован шанс изменить отношения с Москвой: когда Кремль предложил «сделку», требуя перенести место федерального собрания, можно было ответить «жестом снижения напряженности». Кизингер уже видел себя в роли укротителя медведей и обратился к советскому послу Царапкину с требованием улучшить условия жизни восточных берлинцев, в противном случае выборы пройдут в Берлине. Кизингера постигло разочарование: в ответ на все его заявления ГДР предложила западным берлинцам возможность посетить родственников, но не наоборот, восточным берлинцам вход в Западный Берлин был запрещен. Этого было, разумеется, недостаточно. Кизингер отклонил предложение.
Тем не менее федеральное собрание было проведено в Берлине, но между Венером и Кизингером начала расти пропасть. Вечером 2 марта 1969 года канцлер дал понять Венеру, что с самого начала имел намерение изолировать Панков и убрать с политической арены Ульбрихта как неисправимого бойца «холодной войны». Позже Венер разочаровался, придя к выводу, что Кизингер «скрывал» свое реальное отношение к делу. Теперь оно раскрылось, и разрыв Кизингера и Венера был неизбежен. Москва тоже делала ставки на «смену караула на Рейне», как пишет эксперт по делам Германии Валентин Фалин. Уже в октябре 1968 года Брандт и советский министр иностранных дел Андрей Громыко встретились в Нью-Йорке и нашли много точек соприкосновения. Кремль не торопился.
Коалиция была на грани распада, казалось, что все точки соприкосновения исчезли. Штраус и Шиллер сцепились друг с другом по вопросу ревальвации немецкой марки, «крессбоннский круг» тем временем разросся до совершенно недопустимых размеров, поэтому Кизингер, не долго думая, расформировал его. Члены кабинета министров практически не разговаривали друг с другом.
Приближался день выборов в сентябре 1969 года, а у ХДС практически не осталось желания воссоздавать Большую коалицию. Было самое время вступить в игру председателю партии, который мог бы «взять за горло» поссорившихся коллег и склонить их к одному решению. Однако Кизингеру сильно не по душе была роль щелкающего кнутом циркового укротителя. На партийном съезде, прошедшем с 4 по 7 ноября 1968 года в Берлине, Кизингер скрепя сердце выступил в пользу возобновления коалиции, предупредив коллег, что «результаты выборов могут потребовать от нас продолжения Большой коалиции. Может быть. Если мы смогли сделать это в 1969 году, то сможем и в 1973 году». Делегаты зашумели, из зала донеслось «Ужасно!» И Кизингер тут же пошел на попятный, разрядив атмосферу шутками: «Я говорю про абсолютную границу. Хотите ли вы продолжать до 1977 года?» (смех в зале). «Как чудесно было быть запряженным в одну тележку с маленьким, милым партнером по коалиции. То же самое сказал баварский крестьянин, когда его спросили после 1871 года, что ему нравится в новой империи. Он ответил: “Да, бывали времена и получше, когда на прусака можно было и насрать”» (смех в зале, аплодисменты).
Кизингер осторожно прощупал настроения в партии — и испугался. С либералами на всем протяжении своего правления Кизингер обходился как мачеха с Золушкой. То, что он хотел добиться политической смерти СПГ, настроило их весьма недружелюбно. С тех пор, как Шель выступил как за признание границы по Одеру — Найсе и за признание ГДР, СПГ стала совершенно бесполезна Кизингеру в качестве партнера по коалиции. Он игнорировал ее, и подобным поведением пилил сук, на котором мог бы еще сидеть. Канцлер на время выборов отдался во власть колебаний и сомнений. Он носился с идеей сохранения коалиции с СДПГ, но в тоже время считал вполне приемлемым объединение с СПГ, а в целом надеялся на абсолютное большинство голосов в пользу ХДС. В любом случае фракции было ясно: «Конец коалиции!» — требовал Райнер Барцель.
Из «партнерства в соперничестве» выросла одна из самых ожесточенных предвыборных битв в послевоенной немецкой истории. Недовольный партийным руководством Кизингера, ХДС все же использовал популярного в народе канцлера в предвыборной гонке. Лозунг партии звучал так: «Все зависит от канцлера!» Кизингер внес свою лепту — 6 недель поездок и 600 речей. Он выступал в качестве хранителя добрых и надежных традиций и достижений под девизом «уверенность значит уверенность». Зловещий призрак «восточной политики» Брандта стал своего рода инструментом ХДС: «Помните: июнь 1953 года — Восточный Берлин! Октябрь 1956 года — Венгрия! Август 1968 года — Чехословакия… Слишком легко мы теряем ощущение опасности, которая грозит извне». Но и СДПГ шла на конфронтацию. Лозунг «Мы сотворим современную Германию» был выдержан в духе обновления и перемен, СДПГ пыталась представить Кизингера и ХДС безнадежными консерваторами. Социал-демократы выступали в роли политических экспертов: «У нас есть подходящие люди».
Ночи выборов суждено было стать одной из самых драматичных в истории ФРГ. Для канцлера она обернулась полным поражением. Когда Курт Георг Кизингер вечером около 20.00 послал за рейнскими винами, мир для него все еще сохранял свой порядок. Было воскресенье, 28 сентября 1969 года. В канцлерском бунгало Кизингер собрал вокруг себя доверенных лиц, среди них были заместители министров Гюнтера Диля и Карла Карстенса, а также Гельмут Коль. С беспокойством собравшиеся наблюдали за поступающими результатами, о которых сообщали телеканалы «Объединение публично-правовых радиостанций ФРГ» и «Второе немецкое телевидение». Постоянно поступали новые сообщения, в 18.45 были произведены первые приблизительные подсчеты голосов: НДП не прошла в бундестаг. СПГ с трудом преодолела 5 % барьер и по сравнению с прошлыми выборами потеряла половину голосов. Следующее сообщение вызвало ликование среди собравшихся — ХДС получит более 50 % голосов — абсолютное большинство! Чувство победы уже начало охватывать ХДС, Кизингер получил телеграмму от американского президента Никсона с поздравлениями с победой. В 21.15 выяснилось, что СДГП и ХДС идут наравне. Незадолго до полуночи стали известны окончательные результаты: ХДС и ХСС получили 46,1 % голосов. то есть 242 мандата, СДПГ набрала 42,7 % голосов. СПГ — 5,8 %, то есть вместе они тоже получили 242 мандата.
Кизингер вытащил ХДС из глубин падения в 1966 году, и он оставался самой сильной фракцией в парламенте. Кизингер упустил абсолютное большинство голосов. Канцлер победил, но большинство проиграло. Появилась возможность создания социально-либеральной коалиции. СДПГ, будучи еще в союзе с ХДС, доказала свою способность к власти, а теперь осмелилась претендовать на эту власть. Ко всему прочему, около полуночи канцлера вызвали в парк вокруг дворца Шаумбург молодые члены ХДС, дезинформированные и опьяненные победой, 200 молодых людей пришли сюда, чтобы чествовать своего якобы победившего канцлера. В ответ на приветственные крики канцлер только вымученно улыбнулся.
В этот решающий момент Кизингер опять заколебался, и эта ошибка, вероятно, стоила ему последней надежды на канцлерское кресло и участия в управлении ХДС. Уже во время предвыборной кампании он не высказался однозначно за продолжение Большой коалиции. Именно сейчас был последний момент, когда он мог провести переговоры с СДПГ, но он этого не сделал. Большинство членов ХДС отстаивали в первую очередь христианско-либеральную коалицию. Кизингер просто не мог поверить в то, что проиграл предвыборную гонку. Он ночью послал свое доверенное лицо Гельмута Коля к либералам, однако Геншер вспоминает, что Коль явился без интересных предложений, а в пункте, касающемся Шеля, только заявил: «Он снова может стать министром по вопросам помощи развивающимся странам».
Кизингер, который после фиаско на выборах обиженно заявил, что СПГ «сама капитулирует» в парламенте, отправился спать. Брандт, напротив, выступил перед камерами, заявив, что хочет стать канцлером. Еще ночью он дважды вел телефонные переговоры с Шелем. Шанс выпал социально-либеральной коалиции. Еще раз стало ясно, что Кизингер не владел искусством «закулисной игры», необходимой для удержания власти в своих руках, да и никогда не хотел учиться. В ночь выборов, 28 сентября, он предоставил СДПГ возможность действовать. Для ХДС в первый раз за все время существования ФРГ началась тяжелая жизнь партии, находящейся в оппозиции. Кизингер был парализован и не хотел поверить в свое поражение. Еще за два дня до вступления Вилли Брандта в должность канцлера министр внутренних дел Бенда публично размышлял над новой ролью ХДС в качестве оппозиции. Он вспоминает, что Кизингер, позвонив ему после окончания речи, с негодованием и яростью накричал на него: неужели не понятно, что его, Кизингера, послезавтра выберут бундесканцлером? С трудом контролируя себя с болезненно перекошенным ртом Кизингер все-таки нашел в себе силы поздравить в день «X» только что избранного федерального канцлера Брандта. Для Кизингера это был конец карьеры.
Курта Георга Кизингера ценили за то, что он был очень талантливым оратором, мыслителем и эстетом — за это же его и осмеивали. Сомнения в его способностях организатора и управленца были не вполне обоснованны. «Обычное представление о политике не слишком очаровательно. Требуется работать на износ и добиться того, чтобы чувствовался запах страха перед властью. Легкая риторика и элегантное поведение часто вызывает подозрение, что что-то идет не так», — говорилось в речи на смерть Кизингера. На самом деле он был райской птицей на боннском паркете. Интриги и склоки политических будней были ему не только ненавистны, он действительно был выше их. Британскому журналисту Нилу Эйчерсону Кизингер напомнил детскую историю про быка Фердинанда, который больше любит нюхать цветы, чем бороться со своими соперниками. Кизингер хоть и осознавал полностью все искушения власти, но был независим от них.
Но все же дух времени способствует тому, что образ Кизингера кажется более блеклым, чем он был на самом деле. «Правление соперников» не было «канцлерской демократией» в аденауэровском стиле. Большая коалиция стала исключением из правил, и Кизингер с честью пытался представить это исключение в качестве первого лица государства. Парадоксальным образом Большая коалиция вошла в историю как самое успешное правительство ФРГ. За время существования этого правительства были приняты 436 законов, решены многие проблемы, связанные с необоснованным увольнением рабочих и сохранением заработной платы на время болезни, была стабилизирована экономика, отменены Чрезвычайные законы, снято табу на «восточную политику», нормализованы отношения с Францией и США. Рискованные решения и гениальные озарения не были «коньком» Кизингера, тем более что интересы обеих партий были слишком различны и слишком сильным было сопротивление в его собственной партии. Правительство Большой коалиции сдвинуло с места многие проблемы и добилось обновления политики. В эпоху Кизингера новое сражалось со старым, он был в одно и то же время представителем старшего поколения и канцлером периода перемен. Плоды будут пожинать его последователи.
После своей отставки с поста канцлера Кизингер не остался в Бонне, хотя до 1980 года был депутатом. Еще несколько лет он был председателем ХДС, потом почетным председателем партии. Кизингер хотел снова быть канцлером, он очень долго жалел, что во второй период правления не смог совершить ничего великого. Наконец он смирился с тем, что его время прошло. Многие неохотно вспоминали время его правления. С болью Кизингер узнал о неблагодарности ХДС, но «для ХДС он персонифицировал падение с высоты двух десятилетий единоличного царствования в глубокий обморок, в котором находится каждая оппозиция», — пишет историк Арнульф Баринг. Бывший канцлер вернулся на родину, в Швабию. «Того, у кого есть хладнокровное отношение к власти и к собственным возможностям, смирение и юмор, настоящая любовь к ближнему, воля и сила к бескорыстной службе, мы можем считать призванным», — писал однажды Кизингер в своей книге «Идеи обо всем». У него было призвание канцлера. Только вот политика больше не была ему нужна, как и он ей. Кизингер умер в 1988 году в возрасте 83 лет.