Лопе де Вега.
Первые страницы морской одиссеи, или Жизнь поэта-солдата.
Итак, одиссея «Непобедимой армады» началась под командованием герцога. Но уже начало похода было омрачено неприятностями, ибо произошло следующее: флот, снявшийся с якоря 29 мая 1588 года и покинувший бухту Лиссабона, еще не успел удалиться на приличное расстояние от берегов Иберийского полуострова, как неподалеку от Галисии океан приобрел какой-то странный белесый оттенок и цветом своим стал напоминать сталь, на западе же воды были словно обагрены кровью. Разумеется, это явление воспринималось не просто как дурное, а как ужасное предзнаменование. Внезапно налетел сильнейший ветер, начался шторм. Мартинес де Рекальдо и Лопе без устали следили за морем, но, несмотря на все усилия команды, судно ужасно страдало от бортовой качки. Внезапно где-то совсем рядом послышался страшный треск, раздались дикие вопли. Друзья увидели изодранные в клочья паруса, сломанные мачты, корабль с зияющей пробоиной в борту, погружавшийся в пучину. Это был корабль «Урка Давид Чико» («Акула Давид Чико»), в трюмах коего находились запасы еды; в мгновение ока почти весь провиант оказался в воде. Ничего иного не оставалось, как дождаться окончания шторма и укрыться в ближайшем порту, дабы пополнить запас продовольствия и воды. Шторм бушевал. К вечеру море успокоилось, ветер стих, небо прояснилось. Флот кое-как добрался до порта Ла-Корунья, где и простоял довольно долго. Так испанцы потеряли 69 дней — именно столько им понадобилось, чтобы возместить понесенный ущерб.
Лопе был взволнован яростной красотой шторма, но его нисколько не поколебали и не устрашили жестокие натиски стихии и те страдания, что были порождены бурей; он подумал о том, что следует запечатлеть при помощи пера и бумаги все те явления, очевидцем коих он стал. «Шум и рокот волн, — писал он в „Филомене“, — заменили мне нежный шепот ручьев, жар пронзающих небо молний — воздух, пропитанный ароматами цветов, а грохот пушек — щебет и пение птиц». Действительно, Лопе, абстрагируясь от происходящего и погружаясь в литературу («среди мачт, парусов и снастей упражнялся я в искусстве владения пером» — напишет он позже), как бы оставался недосягаемым для всяческих бед и несчастий, хотя и был свидетелем некоторых трагических эпизодов этой многотрудной экспедиции. Ибо трофей, который привезет Лопе из этого похода, большая эпическая поэма, впоследствии не раз переделанная и доработанная, не оставляет никаких сомнений относительно того, чем ее автор в основном занимался во время пребывания на корабле. Речь идет о «Красоте Анхелики», лирическом произведении, где жестокие испытания, выпавшие на долю разлученных влюбленных, ревность и плотские желания, страсть и похоть чередуются со взрывами патриотизма и героизма, а потому жалобы, плач, стоны, вздохи и дрожь, порожденная пылким желанием, играют столь же важную роль, что и грохот пушек и запах пороха. Конечно, Лопе не был настоящим солдатом, как говорится, воином по призванию, и неожиданная стоянка в порту Ла-Корунья позволила ему вновь взяться за перо, и он увидел в этом некий знак свыше, некий дар судьбы. В лихорадочной атмосфере, что царила в порту, где ремонтировали корабли, где заделывали пробоины в бортах, конопатили, чистили, возводили мачты и латали паруса, грузили пушки и боеприпасы, Лопе оттачивал свои перья и, стоя спиной к морю, мысленно пытался представить мягкую красоту широких галисийских рек и зеленых долин. Он воспользовался долгим ожиданием выхода в море так, как только и мог воспользоваться, то есть наилучшим образом. Лопе был образованным человеком, ему было известно, например, что, по мнению Алсиата, итальянского юриста, его величество случай был лыс сзади, но спереди имел длинную прядь, за которую его можно схватить. Так вот, он, Лопе, был человеком, не упускавшим возможности ухватиться за эту прядь. Эта способность абстрагироваться от происходящего, способность к отстраненности, была явлением чисто «поэтического порядка», то есть свидетельствовала о принадлежности Лопе к миру поэзии, она защищала его от суровой реальности и на всем протяжении этой сложной и опасной экспедиции, без сомнения, была неким способом преодоления трудностей и борьбы за выживание.
Однако по истечении двух месяцев все же представилась возможность вновь выйти в море, и флот снялся с якоря все в том же нетерпении, но на сей раз, быть может, с меньшим ликованием.