Сказки.

Вступительная беседа.

Уважаемые читатели, если вы следили за моей литературной и частной жизнью хотя бы самую малость, то это освободило бы меня от необходимости сообщать, что с 11 декабря 1851 года по январь 1854 года я жил в Брабанте, а точнее, в Брюсселе.

Четыре тома «Консьянса Невинного», шесть томов «Пастора из Ашберна», пять томов «Исаака Лакедема», восемнадцать томов «Графини де Шарни», два тома «Екатерины Блюм» и двенадцать-четырнадцать томов «Воспоминаний» относятся именно к этому периоду.

Моим биографам придется немало потрудиться, чтобы выяснить имена моих соавторов, написавших все эти пятьдесят томов.

Ибо, как вы прекрасно знаете, уважаемые читатели, — а моим биографам это известно лучше, чем кому бы то ни было! — я не написал ни одной из двенадцати сотен своих книг.

Да явит Господь свою безграничную милость и смилуется над описателями моей жизни, как и надо мной самим!..

Сегодня, дорогие читатели, я предлагаю вашему вниманию еще одну повесть.

Но поскольку я не хочу, чтобы имя ее автора осталось неизвестным — как это произошло с другими — в этой вступительной беседе я расскажу, как она появилась на свет. Оставляя за собой право на звание крестного отца, державшего ее над издательской купелью, я сообщу имя ее истинного родителя.

Итак, ее настоящий отец — господин Де Шервиль.

Господин Де Шервиль для вас, дорогие читатели. Для меня же он просто Шервиль.

В добровольном изгнании, на которое я себя обрек, поселившись в этом славном городе, время текло быстро и приятно.

В большом салоне на улице Ватерлоо, в доме № 73, почти каждый день собиралось несколько близких мне людей: Виктор Гюго, Шарра, Эскирос, Ноель Парфе, Этцель, Пеан, Шервиль и другие.

За чаем, с веселой болтовней, смехом, а иногда и со слезами, время пролетало быстро, и потому нередко мы засиживались за полночь.

Лично я работал, покидая находившийся этажом выше рабочий кабинет два или три раза за вечер, чтобы бросить в общую беседу слово, как путник, оказавшийся на берегу реки, кидает в воду ветку.

И беседа уносила это слово, как речной поток уносит все, что в него попадает.

Затем я возвращался к себе на третий этаж.

И вот однажды друзья сговорились вытащить меня из рабочего кабинета дней на пяток, чтобы поохотиться и отвлечься от работы.

Наш друг Жуаньо сообщил из Сен-Юбер-ан-Люксембурга, что в арденских лесах появилась пропасть зайцев, косуль и кабанов.

Приглашение его было соблазнительным, во-первых, потому, что давало возможность встретиться со старым другом, а, во-вторых, тем, что было бы интересно пострелять зайцев, косуль и кабанов.

Организацией охоты занялись Шервиль, полковник К*** и Этцель.

Я обещал присоединиться к ним.

И вот однажды, при очередном появлении среди гостей, я увидел на столе свое ружье марки «Лефоше-Девиси», ягдташ, огромное количество гильз и кучу всевозможных зарядов.

— Что это за выставка? — поинтересовался я.

— Как видите, это ваше ружье, извлеченное из чехла; вот это ваш ягдташ, извлеченный из шкафа; а это ваши заряды, извлеченные из ягдташа.

— И зачем, разрешите узнать?

— Сегодня 1 ноября.

— Допускаю.

— Послезавтра будет 3 ноября.

— Скорее всего.

— 3 Ноября — день святого Губерта!.. А это значит, что мы вас совращаем, увозим и — хотите вы этого или нет! — заставляем охотиться.

Когда мне говорят об охоте, в душе моей вдруг возникает некий огонек, словно таившийся под слоем золы.

Дело в том, что до того, как я приговорил себя к литературной каторге, охота была моим основным, я бы даже сказал, единственным развлечением.

О той жизни я сохранил лишь два воспоминания.

Одно из них связано с охотой.

— Черт побери! — воскликнул я. — Ваше предложение страшно соблазнительно!

— Жуаньо сообщает о начале охотничьего сезона. Точнее, он написал об этом Этцелю. Этцель же, естественно, не ответил, и теперь у нас есть шанс нагрянуть к нему, как снег на голову!

— К Жуаньо… пожалуй…

— Тогда в чем дело?

Я ушел и спустился с пером в руке.

— Увы! — это единственное оружие, каким я теперь пользуюсь. И охочусь лишь за мыслями. А этой дичи с каждым днем становится все меньше.

— Бросьте вы это перо и поедемте с нами!.. Это займет не больше трех дней: день туда, день обратно и день на охоту!

— Звучит убедительно.

— Ну так решайтесь!

— Я готов, если… если ничего не случится.

— А что может случиться?

— Кто его знает?.. Но только за полтора года, что я здесь, меня уже не раз приглашали на охоту: князь Де Линь в Белей, господа Лефевр в Турней, Букье в Остенде. Я купил две лицензии по тридцать франков каждая, что пять франков дороже, чем во Франции. И что же? Ни Остенде, ни в Турнейе, ни в Белейе я так и не побывал.

— Почему?

— Да потому, что всякий раз что-то мешало…

— Но теперь, кажется, ничего неожиданного произойти не может?

— Если бы…

— Так помолитесь святому Губерту! Пусть защитит и нас от этих самых неожиданностей!

Идея воззвать к святому принадлежала Шервилю.

И вот, словно святой из всей фразы уловил лишь ее конец и захотел продемонстрировать свое могущество, в парадную дверь вдруг позвонили.

— Все правильно, дети мои! — воскликнул я. — Почтовое время!

Жозеф — так звали моего слугу — пошел открывать.

Он был бельгийцем; бельгийцем в полном смысле этого слова, то есть человеком, видевшим в каждом французе своего естественного врага.

— Жозеф, — сказал ему вслед Этцель, — это письмо из Парижа. Порвите его.

Слуга появился через пять минут. В руках он держал огромный конверт.

— Почему вы не сделали того, что я вам велел, Жозеф? — спросил Этцель.

— Это не письмо, сударь, — отвечал тот. — Это телеграмма.

— Час от часу не легче! — воскликнул я.

— Похоже, что охота срывается, — с сожалением произнес Шервиль.

— Друзья! — сказал я. — Вскройте конверт… и сами решите, что мне делать.

Жозеф отдал депешу Этцелю. Тот распечатал ее.

Она состояла из четырех строчек:

Расстроенные Шервиль и Этцель переглянулись.

— Что скажете? — спросил я.

— Вам осталось еще много?

— Половина пятой картины и целиком шестая.

— Все пропало.

— Для меня. Но не для вас же, дети мои!.. Шервиль мне расскажет об охоте. По канве его рассказа Этцель что-нибудь вышьет, и таким образом я получу исчерпывающее впечатление об охоте.

И, взяв перо с камина, я приказал друзьям убрать заряды в ягдташ, ягдташ в шкаф, а ружье в чехол и, тяжко вздохнув, поднялся к себе на третий этаж.

Бог свидетель, как мне хотелось отправиться на охоту! Увы! — никто не мог дописать мою пьесу вместо меня.

5 Ноября полный текст пьесы был отправлен в Париж.

6 Ноября, утром, посыльный принес мне на дом заднюю ногу косули и коротенькое письмо следующего содержания:

Я продиктовал кухарке рецепт маринада, изобретенный моим другом Виллемо, одним из хозяев трактира «Колокол и бутылка», что в Компьене, и снова уселся за прерванную работу.

Ровно в девять часов вечера слуга доложил, что пришли господа де Шервиль и Этцель.

Друзья вошли с видом победителей, чуть ли не под звуки фанфар и барабанной дроби.

Не прошло и пяти минут, как Этцель взял колокольчик, которым я вызываю Жозефа, и позвонил.

— Слово де Шервилю, — объявил он.

— Дорогой Дюма, я привез вам чрезвычайно занятную историю, — начал тот.

— Гонорар пополам.

— Идет… А теперь слушайте.

— То, о чем вы собираетесь рассказать, произошло с вами?

— Нет. С дедом Дени Палана, хозяина постоялого двора «Три короля» в Сен-Юбере.

— А сколько лет вашему Дени Палану?

— Сорок пять-пятьдесят.

— Стало быть, история относится к концу восемнадцатого века?

— Да.

— Слушаем.

— Согласитесь, для начала надо рассказать, как Дени Палан решил поведать нам эту историю.

— Дружище, не кажется ли вам, что вы начинаете тянуть?

— Ей-богу, нет! Это совершенно необходимо! Без подготовки вы ничего не поймете.

— Да, пожалуй, подготовьте нас! В умении подготавливать состоит мастерство великих сочинителей романов и драм… Но только, ради бога, не тяните…

— Будьте покойны.

— Ну так с богом!

— Дети мои! — вставил наконец свое слово Этцель. — Слушая эту охотничью историю, разрешается спать. Но храпеть запрещается категорически!.. Итак, слушаем тебя, Шервиль.

Шервиль заговорил.

— Обстоятельства свадьбы Жуаньо сложились так, что нам пришлось отказаться от настойчивых предложений заночевать у них дома и отправиться на постоялый двор «Три короля».

Чтобы понять серьезность нашей ошибки, оказалось достаточно переступить порог этого заведения. Даю честное слово эгоиста: лучше было бы проявить бестактность и остаться у Жуаньо.

Не знаю, останавливались ли когда-нибудь у Дени Палана короли, но даже если и так, то я не уверен, что они давали ему право вешать над дверью эту аристократическую вывеску.

В «Трех королях» не празднуют свадеб, не устраивают пирушек; там не живут ни конные, ни пешие…

Там едят стоя и спят на стульях.

Однако, справедливости ради, надо признать, что хозяин этого постоялого двора не обещает больше того, что дает.

Над полыхающим всеми цветами радуги изображением трех королей, служащим вывеской, создатель сего произведения искусства нарисовал еще рюмку на тонкой ножке и кофейную чашку.

Я уже слышу вопрос: «Как это вас, полковника и Этцеля угораздило выбрать для ночлега именно это неудобное место?!».

Уверяю вас, не такие уж мы, в конечном счете, дураки, как это может показаться сначала!

Мы выбрали «Трех королей», дорогой Дюма, потому… потому что выбирать было не из чего.

Теперь, с вашего позволения — топографический очерк постоялого двора.

Я буду краток.

Заведение состоит из трех помещений.

Первое: кухня; она же является спальней хозяина и его семейства.

Второе: зал для посетителей, представляющий собой закопченную комнату с низкими потолками, с двумя столами и несколькими дубовыми табуретками, отполированными скорее задами, чем рубанком.

Третье помещение было чем-то средним между скотным двором и конюшней; кроме лошадей, там находились ослы, коровы и свиньи.

Когда утром нам показали зал для гостей — объяснив, что это единственное место, где мы могли бы поесть и поспать, — то со свойственной охотникам беспечностью мы сказали:

— Что ж, у камина, с бокалом пунша и тремя матрацами ночь пролетит быстро!..

Лишь когда началась наша ночь, мы поняли, какими долгими иногда бывают ночи.

Точнее тогда, когда огонь в камине начал угасать, когда опустела бутылка можжевеловой водки, когда мы узнали, что, кроме матрасов, на которых спал хозяин, его жена и трое детей, других не имелось.

К чести хозяина замечу, что он добросовестно отстоял ночную вахту в готовности по мере сил и возможностей удовлетворить пожелания господ парижан.

Пока длился более или менее приличный ужин, веселье держалось.

Пока в бутылке оставалась влага, беседа не утихала.

Пока горел огонь в очаге, французское остроумие время от времени еще разбрасывало по сторонам свои яркие искры.

Но вот беседа угасла.

Мы стали думать, как бы устроиться со сном.

Оглядевшись, нашли подходящее место и худо-бедно как-то заснули. Слышалось лишь тиканье деревянных напольных часов, украшавших один из углов зала.

Внезапно они закачались и раздался ужасный скрежет цепи и шестеренок. Затем часовой молоток одиннадцать раз обрушился на звонок.

Все проснулись.

— Что за дьявольщина? — чертыхался полковник.

— Что это? — спросил я.

— Кажется, нас ожидает веселенькая ночка, — предположил Этцель. — Вдобавок ко всему здесь явно не жарко… Шервиль, вы самый молодой и красивый. Позовите хозяина.

— Зачем?

— Пусть подбросит пару полешков! Если нельзя постоянно пить и беспрестанно есть, то тепло поддерживать надо все время…

Я встал, подошел к двери и крикнул хозяина.

Тут, дорогой Дюма, я заметил картину, на которую прежде не обращал никакого внимания и которая оставила бы меня совершенно равнодушным, окажись я и мои товарищи в менее неуютном, чем тогда, положении.

Но когда человек погибает — то ли от неумения плавать, то ли от скуки — он хватается за все, что попадает под руку.

Я погибал от скуки и ухватился за эту картину.

Подойдя к ней, я нахально потребовал свечу и поднес ее к сему произведению.

Это был рисунок гуашью на доске — из тех, что делают в Спа. Он был вставлен в рамку, некогда золоченую, но за долгие годы почерневшую от пыли и копоти.

На нем был изображен святой Губерт в окружении облаков.

Святого можно было узнать по традиционному рогу и по стоявшему пред ним на коленях оленю с крестом, излучавшим свет.

Святой занимал верхний правый угол.

Олень — нижний левый.

Все остальное пространство отводилось пейзажу.

На фоне этого пейзажа был изображен человек, одетый в зеленую куртку, бархатные гольфы и большие охотничьи гетры. Он бежал, а за ним скакало животное, которого можно было с одинаковым успехом принять за небольшого осла и за очень большого зайца.

— Господа, — сказал я, сняв картину и положив ее на стол, — конечно, разгадывание ребусов не самое интересное занятие, но когда умираешь от безделья — лучше разгадывать ребусы, чем злословить по поводу ближнего своего.

— Не нахожу, — заметил Этцель.

— Что ж, займитесь поношением ближнего и постарайтесь преуспеть!.. А мы с полковником займемся ребусом.

— Я пас. Разгадывайте сами.

— Итак, судари мои, что мы имеем? Мы имеем осла или зайца, 3 ноября 178… года гнавшегося за охотником.

— О! — воскликнул появившийся хозяин. — Эта картина изображает моего деда!

— Как? — спросил Этцель. — Вы являетесь внуком святого Губерта?

— Нет… Я внук Жерома Палана…

— А это кто?

— Это тот, кто со всех ног удирает от зайца.

— До сих пор, любезный, нам доводилось наблюдать только зайцев, убегавших от охотников. Теперь же мы видим охотника, улепетывающего от зайца… Это просто потрясающе!

— Вам это кажется потрясающим потому, что вы человек покладистый. Я же хочу знать причину этого странного явления.

— Черт возьми! Если на этом рисунке изображен дед хозяина, то пусть сам хозяин и расскажет, почему такое случилось с его пращуром!

— Пусть расскажет.

— Итак, любезный, подбросьте полешко в камин и поведайте нам, что в самом деле произошло с вашим замечательным дедушкой.

— Сначала я принесу дров.

— Разумно.

— Потому как история эта длинная.

— И… интересная?

— Ужасная, господа!

— Это как раз то, что нам нужно! Давайте скорее ваши дрова и эту жуткую историю!

— Минутку, господа! — сказал трактирщик и через несколько секунд возвратился с охапкой дров, шестую часть которой отправил в камин, а остальное сложил стопкой в углу.

— Как я понял, господа, вы настаиваете на том, чтобы я рассказал историю, послужившую темой для нашей фамильной картины.

— Если у вас нет для нас ничего более интересного, — заметил Этцель.

Трактирщик задумался, усиленно копаясь в памяти.

— Нет, господа, — заявил он вскоре. — Ничего другого нет. Честное слово!

— На нет и суда нет… Давайте, что есть.

— Просим вас, — сказал полковник.

— Просим, — как эхо, повторил я.

Наш хозяин начал рассказывать.