Издержки хорошего воспитания.

VI.

Если быть вполне точным, как мистер Хедж, когда сгущал краски, то следует сказать, что Том Боумен оставил более чем достаточный банковский баланс. Другими словами, его было более чем достаточно, чтобы обеспечить его распоряжения по завещанию. Еще была стоимость обстановки, собранной за двадцать лет, и норовистой колымаги с астматическими цилиндрами да две тысячедолларовые облигации сети ювелирных магазинов, сулившие семь с половиной процентов прибыли, но, к сожалению, совсем не известные на рынке ценных бумаг.

Когда машина и мебель были проданы, а бунгало передано в поднаем, Йенси подсчитывала свои ресурсы в смятении. Ее банковский счет составлял примерно тысячу долларов. Вложив их куда-нибудь, она могла бы получить что-то около пятнадцати долларов в месяц. Этого, радостно заметила миссис Орал, как раз хватило бы, чтобы оплатить меблированную комнату в пансионе, арендованную ею для Йенси. Йенси эта новость до того вдохновила, что она даже разрыдалась.

Посему она поступила так, как поступила бы в такой чрезвычайной ситуации всякая красивая девушка. Недолго думая, она сообщила мистеру Хеджу, что хотела бы положить свою тысячу на чековый счет, и прямо из его офиса отправилась в салон красоты через дорогу, чтобы сделать завивку. Поразительно, как от этого воспрянул ее моральный дух.

Конечно же, она в тот же день покинула меблирашку, сняв небольшую комнатку в лучшей гостинице города. Если уж ей суждено погрузиться в пучину бедности, то, по крайней мере, надо сделать это элегантно.

За подкладку своей лучшей траурной шляпки она зашила отцовский прощальный подарок — три новенькие стодолларовые ассигнации. На какой случай она их прятала и почему решила хранить таким странным способом, она и сама не знала. Может быть, потому, что она получила их, еще пребывая под покровительством, и на эти девственные, весело хрустящие счастливые билеты можно было купить нечто более радостное, чем уединенные трапезы и узкое гостиничное ложе. Они были надеждой, молодостью, удачей, красотой, они заменили ей все то, что она утратила той ноябрьской ночью, когда Том Боумен опрометчиво вытолкнул ее в окружающее пространство, а сам погрузился в ничто, и теперь ей суждено в полном одиночестве искать обратный путь.

Йенси три месяца прожила в гостинице «Гайавата» и обнаружила, что после первых визитов соболезнования все друзья предпочитают ее обществу более веселое времяпрепровождение. Однажды Джерри О’Рурк явился к ней и с неистовым кельтским блеском в глазах потребовал немедленно выйти за него замуж. Когда она попросила дать ей время подумать, он в бешенстве выбежал прочь. Потом она узнала, что Джерри получил место в Чикаго и в тот же вечер уехал.

Она напряженно размышляла, мучимая страхом и неуверенностью. Не раз она слышала о людях, скатившихся на самое дно. Отец однажды рассказал ей о своем однокласснике, которому пришлось стать разнорабочим в питейных заведениях и за пинту пива полировать медные поручни. Имелись у нее знакомые девушки, с которыми она вместе выросла и с матерями которых в детстве играла ее мама. А теперь эти девушки были бедны, служили продавщицами в магазинах и выходили замуж за пролетариев. Но чтобы этот жребий был уготован ей? Немыслимо! Да она знает всех и каждого! Ее всюду принимают, ее прапрадед был губернатором одного из южных штатов!

Написав тетке в Индию и следом в Китай, Йенси опять не получила ответа. Она решила, что маршрут теткиного путешествия изменился, и вскоре этому пришло подтверждение: открыткой из Гонолулу, где не было и намека на то, что той известно о смерти Тома Боумена, тетя сообщала, что она с компанией направляется к восточному побережью Африки. Прощай, последняя соломинка. Томная, бездеятельная Йенси в конце концов оказалась предоставлена самой себе.

— Почему бы вам не поработать какое-то время? — несколько раздраженно внушал ей мистер Хедж. — Как другие милые девушки — просто, чтобы себя занять. Смотрите, Элси Прендергаст ведет в «Бюллетене» рубрику городских новостей, или вот, к примеру, как дочь Семпла…

— Это невозможно, — перебила его Йенси, глаза ее заблестели от слез, — в феврале я уезжаю на восток.

— На восток? О, должно быть, собираетесь кого-то навестить?

Она кивнула.

— Да, собираюсь, — солгала она, — поэтому едва ли стоит теперь устраиваться на работу. — Ей хотелось рыдать, но она усилием воли сохраняла надменное выражение лица. — Я бы с удовольствием попробовала тоже писать какие-нибудь заметки, но так — для развлечения только.

— Да, уж там есть чем поразвлечься, — согласился мистер Хедж с некоторой долей иронии, — впрочем, полагаю, спешить вам некуда. Наверное, у вас еще осталась немалая часть от той тысячи.

— О да, немалая! — Несколько сотен, и она это знала.

— Ну что же, полагаю, отдых, смена обстановки — это именно то, что пойдет вам на пользу.

— Да. — Губы Йенси дрожали. Она встала, едва сдерживаясь; мистер Хедж казался таким безразлично-холодным. — Затем я и уезжаю. Мне нужно хорошенько отдохнуть.

— Думаю, это разумно.

Сложно предположить, что сказал бы мистер Хедж, увидев с десяток черновиков некоего письма, написанного ею тем же вечером. Вот два самых первых из них. Слова в скобках предполагают варианты замены.

На этом черновик обрывается — в таком виде он и был отправлен в мусорную корзину. Просидев час, она произвела на свет следующее:

И наконец, наступив на горло собственной песне, она написала сухую записку без пояснений и оговорок, изорвала ее и легла спать. Наутро, опознав записку в мусорной корзине, она решила, что это все-таки лучший возможный вариант, и отослала чистовик следующего содержания: