Издержки хорошего воспитания.

IV.

Целый день унылая комнатушка над гаражом Тилли оглашалась грохотом и пыхтеньем, долетавшими снизу, а также пением негров, поливавших из шлангов машины перед мастерской. Гнетущую пустоту нарушали только кровать и обшарпанный стол, на котором лежало полдюжины книг: «На медленном поезде через Арканзас» Джо Миллера, «Люсиль» (старое издание с многочисленными пометками старомодным почерком), «Очи мира» Гарольда Белла Райта и древний англиканский молитвенник с надписью «Элис Пауэлл» и датой «1831» на форзаце.

Когда Джеллибин входил в здание гаража, восточный небосклон выглядел серым; теперь же, засветив единственную электрическую лампочку, он увидел на востоке густую синеву. Он снова щелкнул выключателем, оперся локтями о подоконник и стал глядеть наружу, где занималось утро. В нем пробуждались чувства, и первым делом он ощутил тщету надежд, тупую боль из-за беспросветной серости существования. Вокруг Джима внезапно воздвиглась стена, отгородившая его от мира, — стена столь же материальная, что и белые стены его пустой комнаты. И когда он обнаружил эту стену, поблекло все, что было в его жизни сказочного: ее непредсказуемость, легкомысленная безалаберность, ее чудесная щедрость. И прежнего Джеллибина, который, лениво насвистывая, фланировал по Джексон-стрит, Джеллибина, известного в каждой лавке и уличном киоске, Джеллибина, с которым здоровались, над которым посмеивались все встречные-поперечные, иногда грустившего, но только каприза ради или со скуки, — этого Джеллибина вдруг не стало. Само это прозвище звучало пошло, как укор. Джиму открылось разом, что Мерритт его презирает, что даже рассветный поцелуй Нэнси вызвал у Мерритта не ревность, а только презрение к Нэнси, которая так низко пала. И сам он, Джеллибин, использовал ради Нэнси сомнительную уловку, усвоенную в гараже. Чтобы отмыть ее, он запятнал себя.

Когда восточный небосклон прояснился до голубизны и в комнате сделалось светло, Джим упал на кровать и ухватился изо всей силы за ее края.

— Я люблю ее! — крикнул он. — Боже!

И тут внутри его что-то стронулось, словно в горле рассосался комок. По комнате разлилось рассветное сияние, и Джим, перевернувшись на живот, глухо зарыдал в подушку.

В три часа дня, под лучами солнца, Кларк Дарроу ехал с больной головой по Джексон-стрит, и тут его окликнул Джеллибин, который стоял на обочине, засунув руки в карманы жилетки.

— Привет! — отозвался Кларк, лихо остановив свой «форд» рядом с Джимом. — Только встал с постели?

Джеллибин помотал головой:

— Да я и вовсе не ложился. Мне было никак не успокоиться, и потому я утром долго гулял за городом. Только-только вернулся.

— Уж наверное, тебе было не успокоиться. У меня тоже весь день голова не на месте…

— Я подумываю уехать из города, — продолжал Джеллибин, не слышавший ничего, кроме собственных мыслей. — Податься на ферму, поработать на дядю Дана. Слишком уж долго я бил баклуши.

Кларк молчал, и Джим заговорил снова:

— Я думал о том, что после смерти тети Мейми можно будет вложить свои деньги в ферму и получать кое-какой доход. Там корни всей моей родни. У них была большая усадьба.

Кларк смотрел на него удивленно:

— Ну и ну. Мне сегодня тоже подумалось о чем-то таком.

Джеллибин неуверенно помолчал.

— Не знаю, — начал он медленно, — мне это вроде бы… вроде бы пришло на ум после вчерашнего разговора с той девушкой. Она упоминала одну английскую леди… Диану Мэннерс. — Джим выпрямился и бросил на Кларка странный взгляд. — Я, как-никак, происхожу из семьи, — проговорил он с вызовом.

Кларк кивнул:

— Знаю.

— Я остался последний. — Джим слегка повысил голос. — И я кое-что собой представляю. А меня кличут «желейным», как распоследнего слабака. Их предки с моими и рядом не стояли, а они теперь воротят нос, когда встретят меня на улице.

Кларк по-прежнему хранил молчание.

— И вот я решился. Сегодня же отправляюсь. А когда вернусь в этот город, то вернусь джентльменом.

Кларк вынул носовой платок и промокнул вспотевший лоб.

— Наверное, ты не единственный, кого эта история задела за живое, — мрачно кивнул он. — Эти девчонки чего только не учудят, но дурь у них быстро проходит. Это тебе всякий скажет, хотя выходка, конечно, ни в какие ворота.

— Ты хочешь сказать, — удивился Джим, — что все уже знают?

— Знают? Еще бы, разве такое скроешь. Вечером об этом напишут в газетах. Доктору Ламару придется так или иначе отстаивать свое доброе имя.

Джим оперся рукой о машину, распластав свои длинные пальцы по металлу.

— Ты хочешь сказать, Тейлор изучил эти чеки?

На сей раз удивился Кларк:

— Разве ты не слышал, что случилось?

Выпученные глаза Джима послужили исчерпывающим ответом.

— Так вот, — с театральной выразительностью объявил Кларк, — эти четверо раздавили еще бутылку, вусмерть упились и придумали сразить наповал весь город, для чего Нэнси и этот тип Мерритт нынче в семь утра поженились в Роквилле.

В металле под пальцами Джеллибина образовалась легкая вмятина.

— Поженились?

— Вот именно. Нэнси, протрезвев, перетрухнула, залилась слезами и кинулась в город: твердит, это вышло по ошибке. Доктор Ламар сперва разошелся не на шутку, грозил убить Мерритта, но в конце концов скандал кое-как замяли, и Нэнси с Мерриттом поездом в два тридцать отправились в Саванну.

Джим закрыл глаза и с трудом одолел внезапную дурноту.

— Паршивая история, — заметил Кларк философски. — Я не о женитьбе, с этим все более или менее ничего, хотя, по-моему, Нэнси его ни вот столечко не любит. Беда в другом: что благовоспитанная девушка таким манером обошлась со своей семьей.

Джеллибин оторвался от машины и отвернулся. Внутри у него снова что-то творилось — в чем суть процесса, он бы не объяснил, но это была перемена едва ли не на химическом уровне.

— Ты куда? — спросил Кларк.

Джеллибин обернулся и бросил скучный взгляд через плечо.

— Мне надо идти, — пробормотал он. — Слишком долго гулял, совсем умотался.

— А-а.

В три часа на улице сделалось знойно, к четырем воздух раскалился еще больше; апрельская пыльная дымка сгущалась и расходилась, заставляя солнце играть в прятки, — старая как мир забава, что повторяется день за днем испокон веков. Но в половине пятого на землю опустился первый покров покоя, под навесами и густыми кронами деревьев удлинились тени. При такой жаре не думалось ни о чем другом. Вся жизнь свелась к погоде, к ожиданию прохлады — нежной и ласковой, как женская рука на усталом челе; все остальное пока не имело значения. В Джорджии ощущают, хотя не говорят словами, что такова величайшая мудрость юга, и вот, немного повременив, наш Джеллибин свернул в бильярдный зал на Джексон-стрит. Там его ждала, несомненно, толпа родственных душ, готовых повторять все свои прежние, хорошо ему известные шуточки.