Музпросвет.

[31] Новая эпоха.

Судьба независимых лейблов.

Как можно охарактеризовать сегодняшнюю ситуацию?

ТОРСТЕН ЛУЦ (лейбл Karaoke Kalk): «Все расползлись по своим норам и нишам, каждый занимается своим делом. Все профессионализировалось и бюрократизировалось, известны все проблемы, которые могут возникнуть при издании музыки, известны и решения: скажем, известно, что делать, если журналист просит интервью или журнал просит фотографию музыканта. Каждая ситуация стала штатной и многократно повторяется. И так же стандартно решается. Контакты между людьми стали во многом формальными. Мы находимся в ситуации, когда все предусмотрено, выпуск музыки — это последовательность шагов, их можно написать на бумажке, будет похоже на список, с которым домохозяйка отправляется в универмаг. На вопрос „Кто я такой?“ появился очень ясный ответ: я — техно-бюрократ. У всех у нас — у владельцев лейблов — на шее висит собственное предприятие, оно работает то лучше, то хуже, но в принципе мы заняты производством товара.

Если бы я знал в 97-м, во что это все превратится, я бы позаботился обзавестись профессиональным образованием. Но все начиналось на чистом энтузиазме. Прошедшие десять лет были затрачены на обучение бизнесу. Проблема, правда, в том, что я очень не люблю сидеть перед компьютером и слушать mрЗ-файлы. Я представитель старой школы, мне важен звуконоситель, все наши лейблы созданы фетишистами грампластинок. И начальным импульсом был именно импульс выпускать самому винил, потому что мы любили наши собрания дисков. А чем я занимаюсь сегодня? Продажей mp3-файлов, писанием писем, контактами с заводами, печатающими тираж. Мне все это совсем не по душе».

За десять лет, прошедших с конца 90-х изменилось очень многое, очень многое исчезло. Прежде всего, исчезла ситуация прорыва, музыкальной революции. Разорились многие лейблы и фирмы-дистрибьюторы, пропал интерес крупных фирм и концернов, практически перестали интересоваться независимой молодой музыкой художественные галереи, общественные организации и городские власти.

Делать лейбл сегодня означает несравненно больше мелкой работы, чем было раньше. Ситуация стала куда более раздробленной, количество операций сильно выросло. Лейбл, который хочет, чтобы о нем знали на международных интернет-сайтах, в блогах, в интернет-магазинах, в обычных магазинах, в бумажных журналах, на радио, на фестивалях, должен все это окучивать, писать бесконечные письма и рассылать звуконосители. Это шквал работы. Но доход лейбла при этом вовсе не вырос.

Доходы от продажи компакт-дисков начиная с 2002 года постоянно падают. Если лейбл сегодня выпускает только компакт-диски и винил, то есть занимается своими прямыми обязанностями, он не выживет. Выпускать звуконосители уже нерентабельно.

В 90-х лейбл был рад, когда в магазин удавалось пристроить тридцать звуконосителей, сегодня он рад, когда удается пристроить один-два. Что касается музыкальных магазинов, то ситуация сложилась просто скандальная. В кёльнский A-Musik приезжают люди через пол-Германии, даже из Берлина. В обычных магазинах, торгующих независимой музыкой, граница допустимого проходит примерно по группе Chicks On Speed; такие музыканты, как Феликс Кубин, в программу уже не входят. И не потому, что это авангард. А потому, что если магазин решает связываться с маленькими независимыми лейблами, ему приходится заказывать по паре компактов каждого релиза и понимать, что эти компакты долго не продадутся. То есть затовариваться звуконосителями, увеличивать размеры своих складов и торговых площадей, а также наращивать размер писанины и финансовой отчетности. А если магазин готов связываться только с альбомом, которого гарантированно продастся не менее десяти экземпляров, то 99 % всей существующей музыки в магазин не попадет.

Лейблы постепенно превращаются в пиар-агентства и начинают заниматься менеджментом музыкантов. Иными словами, лейблы в традиционном смысле исчезают. Собственно, этот сдвиг и происходит уже несколько лет. Лейбл хочет иметь доход от деятельности музыканта, уже не связанной с продажей звуконосителя. Скажем, когда радиостанция приглашает музыканта в эфир, она обращается на лейбл. Музыкант получает гонорар, а лейбл сегодня не получает ничего, переговоры с радиостанцией — это дружеская услуга. Дело в том, что у владельцев маленьких независимых лейблов крайне близкие отношения со своими музыкантами, и если до сих пор хозяин лейбла устраивал концерты и писал пресс-релизы бесплатно, то теперь музыкант должен начать платить за это, покупать организационные услуги лейбла. В Скандинавии уже существуют новые лейблы, которые так и действуют, но в Германии это еще кажется большой странностью.

И совсем другой вопрос, хотят ли люди, совсем недавно бывшие энтузиастами виниловых грампластинок, предъявлять музыкантам прейскуранты услуг по продвижению их трЗ-файлов в интернете? И потом этим продвижением заниматься, сидя перед компьютером днями и ночами? И захотят ли музыканты иметь дело с такими лейблами?

Иными словами, очень легко представить себе ситуацию распространения музыки без компакт-дисков: покупатели будут скачивать из сети аудиофайлы и при желании выжигать диск своими руками. А лейблы исчезнут. Или займут свое место в мешанине интернет-сайтов.

Революции.

2007-Й был юбилейным. Праздновать полагалось 40-летие взрыва психоделического рока и 30-летие панка и диско. При этом кисло отмечалось, что в конце 60-х, 70-х и 80-х революции имели место: психоделика, панк, эсид-хаус. В конце 90-х победа электроники была уже какой-то вялой. В текущем же десятилетии революции не было, тема десятилетия — это кризис звукоиндустрии и бесплатная доступность всего музыкального архива, но вовсе не появление новой музыки.

По поводу музыкальных революций сказать хочется вот что: смысл новой музыки состоит далеко не в том, что она звучит принципиально по-иному, чем все предшествовавшее. Нет. Новая музыка делает неинтересным все, что предшествовало. Потому новую музыку можно слушать с нуля, не зная предыстории вопроса. Это относилось и к таким группам, как АВВА или Вопеу М., и к таким, как The Ramones.

Музыкальные революции прошлого были во многом революциями против меломанов, то есть людей, сидящих на коробках со звуконосителями. Панк начинал с нуля и в том смысле, что купленных трех-четырех дисков было достаточно, чтобы ты вышел на передний край моды и вообще современности. Все твое собрание музыки состоит из нескольких пластинок, никакого затоваривания дисками нет. А если кто-то не мог расстаться со своим многокилограммовым многознанием, то он должен был преобразовать его в нечто очень странное — этим путем шли The Residents и Nurse With Wound. И правильно: если ты уж слышал Джона Кейджа, индонезийский гамелан и немецкий краут-рок, то будь любезен позаботиться, чтобы и твоя музыка не лезла ни в какие ворота.

Что же сегодня? Сегодня всякий, кто вообще небезразличен к музыке — и музыкант и слушатель — автоматически превращается в меломана, собирателя и накопителя. Он затоваривается музыкой и отсчитывает все новое, что попадает на его глаза, относительно среднего арифметического своего собрания. Новая музыка воспринимается как вариация старой, как усложнение взаимных ссылок и связей, она — римейк старой. Она не заставляет забыть, она заставляет вспомнить и тем самым убивает сама себя.

А раз все стали меломанами, то не может быть и новой музыки в смысле отмены накопленного архива.

Мое самое острое переживание в 2007-м было связано с парой фраз, которые я вычитал то ли на каком-то форуме в интернете, то ли в каком-то мне присланном мэйле. Смысл послания состоял в том, что его автор слушает с детства минимал-техно, ничего лучшего за всю свою жизнь не видел и этим горд. Меня прямо до дрожи проняло. Я-то из года в год повторяю, что с 2000-го практически ничего интересного не происходит, мы находимся в пропавшем десятилетии. Но ведь для тех, кому сейчас 20 или 24, последние 7—10 лет — это время всей сознательной жизни. То есть их музыкальная история начинается с Prodigy, хип-хопа и минимал-техно… но вот куда она доходит? Какое представление о музыке у людей, подсевших в отрочестве на техно-бит и электроклэш? Тут можно провести параллель с тем, как дети учатся говорить: если ты научился говорить и думать на языке техно и семплирования, то твое мышление в эту сторону само собой и пойдет. И в интервью новых музыкантов я с изумлением замечаю указание на то, что минимал-техно — это музыка их юности и точка отсчета.

Это парадокс: распространение mp3 привело к открытости всего музыкального архива, но одновременно и к массовой закупоренности. Впрочем, точно так же меломаны прошлого, сидящие на тысячах грампластинок, демонстрировали крайне неразвитый вкус.

Тут, собственно, не важно, потрясло ли подростка минимал-техно, или же его вразумил новый гитарный рок. Но очень не хочется иметь дело с музыкантами, которые выросли из таких подростков. А также с музыкантами, которые еще вырастут из сегодняшних 15-летних, с восторгом слушающих сегодняшнюю музыку.

Практически всю сегодняшнюю музыку объединяет что-то трудно формулируемое в словах. Кажется, что она слишком быстро выросла на пустом месте. Кажется, что ее делают очковтиратели, причем сами не подозревающие, что они именно очковтиратели.

И практически не осталось музыки, которую хочется назвать хорошей в старом смысле, в смысле 70-х и 80-х годов. Очень хочется спросить: почему сегодня нельзя делать музыку так же, как делали тогда? Откуда такая огромная разница?

Прощай, прогресс.

Я позволю себе пересказать крайне меня заинтересовавшее интервью «Гудбай, прогресс», которое немецкий философ Петер Слотердайк дал для сборника «Новое мышление. Мышление о новом».

Речь в нем идет о том, что такое прогресс и почему ситуацию, в которой мы находимся сегодня, старое понятие прогресса описывает плохо. Слотердайк говорит совсем не о музыке, но и к ситуации в музыке его слова имеют самое непосредственное отношение, ведь в разговорах о музыке мы постоянно имеем в виду движение вперед и сравниваем новое со старым.

Слотердайк заходит издалека. Начиная с XVIII века понятие о прогрессе развивалось, окруженное ореолом святости. Сегодня везде можно обнаружить знаки прогрессивности: в орнаменте бумажных денег или в логотипах крупных фирм. Кажется, что это странное слово является уже метафорой всяческого движения, без него мы и не ориентируемся в нашем мире.

Существует не очень много настолько универсальных понятий. Еще одним схожим по всеобщности и всемогуществу является понятие циркулирования, кругообращения.

В XVIII веке произошел радикальный перелом, бюргерский мир начал усматривать благо в движении по прямой. Это странный ход, потому что в традиционной геометрии линия не пользовалась особенно хорошей репутацией. В линейных процессах видели конечное и быстро выдыхающееся движение, которое никуда не ведет, кроме упадка и разрушения. Движение по кругу, наоборот, возвращается к своему истоку и потому соответствует хорошей бесконечности.

Новшество Нового времени состояло в том, что было сформировано представление о движении нового типа, которое постоянно переходит от менее ценного к более ценному состоянию. Имеется в виду нечто вроде постоянного обновления и улучшения всего сущего.

В Античности такая точка зрения была невозможна. Древние греки исходили из того, что из совершенства создателя мира следует совершенство творения, чем глубже мудрец понимает сущность вещей, тем оптимистичнее он смотрит на эти вещи. И в этом мы чувствуем принципиальную разницу между собой и античным миром, мы не в состоянии о чем-то говорить в превосходной степени, то есть как о самом прекрасном, выдающемся, высочайшем, умнейшем, совершеннейшем и так далее. Современный мир не восхваляет, но сравнивает. Мы постоянно сравниваем разные состояния и качества друг с другом и ожидаем, что ранние окажутся более плохими, чем новые.

Поэтому мы тоже, на свой лад, оптимисты: мы полагаем, что мир, связи в мире, как минимум, отдельные предметы можно улучшить и оптимизировать. Мы принудительные улучшатели, все, что мы делаем, — это улучшение. К сфере постоянного улучшения относится и мир нашего быта, и машины, и производственные процессы, и медикаменты, и методы преподавания, и условия жизни, и так далее без конца. Мы видим вокруг себя модели, которые требуют своего дальнейшего совершенствования.

В качестве примера Слотердайк берет шариковую авторучку. В античном мире, в мире Платона, шариковая авторучка была бы окончательной авторучкой, за ней не следовало бы ничего более хорошего. Мы же совсем не удивляемся невероятному обилию разнообразных авторучек, тысячам вариаций идеи шариковой авторучки. Невероятная дизайнерская энергия тратится на постоянный поиск улучшений. Давным-давно изобретенный продукт вновь и вновь продумывается так основательно, как если бы его изобретали с нуля.

Но имеет ли здесь смысл говорить о прогрессе? На примере авторучки видно, что первоначальный технический прыжок, который привел к ее изобретению, повторить невозможно. В небольших пределах варьируются все ее составные части, и тем самым создается впечатление, что путь вперед открыт, перед нами длинная дорога без конца.

Возможно, что действительный ход прогресса в том и состоит, что микрооптимизация всегда возможна.

Но в процессе оптимизации всегда есть конец, то есть старые изобретения когда-то переходят в фазу окончательного насыщения. «Я утверждаю, — подчеркивает Слотердайк, — что мы в очень многих областях технической и социальной эволюции сегодня находимся в сфере завершения первоначального обновления».

Таким образом, несмотря на то, что речь постоянно идет о развитии и движении вперед, мы находимся в состоянии застоя. Во многих областях во многих отношениях мы уже прибыли, завершили движение, остановились.

При этом мы еще далеко не научились обходиться с состоянием застоя, не научились его себе мыслить. Мы не умеем описывать мир, который уже находится у цели своего движения, который уже не будет принципиально улучшаться и изменяться, который уже состоялся. Ведь промышленное производство по-прежнему мыслит себя в терминах движения и динамики.

Человек, прибывший к цели, перестает сравнивать то, что есть, с тем, что могло бы быть, он исходит из того, что лучшего уже не бывает, это максимум возможного, он должен быть доволен. А промышленность занята постоянным воспроизводством нашей неудовлетворенности.

Вот тут я вздрогнул. Сказанное Слотердайком прекрасно характеризует ситуацию современной музыки. Улучшение техно или панка, сонграйтерского попа, металла или попсы просто невозможно. Это всё примеры дизайна, вступившего в эпоху насыщения. Возможны, как мы знаем, только микроулучшения, но в принципе мы могли бы расслабиться и слушать ту музыку, что уже есть, никакой дополнительной музыки не надо.

При этом музыкальное производство неостановимо. И его смысл и состоит в том, что вновь производимая музыка нехороша, она не удовлетворяет жажду, которую сама же и провоцирует. После нее хочется еще раз послушать что-то новое: может, в следующий раз повезет, может, все-таки будет лучше и интереснее?

И потому ретро оказывается естественной музыкой того состояния, когда движение вперед имитируется, но двигаться больше некуда, когда все пришли к цели и расселись на лужайке к всеобщему удовольствию.

Слотердайк неожиданно заявляет, что тем самым разговор о наивном представлении о прогрессе завершен, но к тому, что он, собственно, хотел сказать, он еще не приступал. Вместо слова «прогресс» мы должны употреблять два новых выражения: «облегчение» и «уплотнение».

Начнем с облегчения. Если мы попросим сторонника прогресса объяснить, в какую сторону идет развитие, то получим тривиальный ответ: целью движения являются состояния, в которых людям будет лучше, чем сейчас. Но что значит «лучше»?

Все возможные смыслы слова «лучше» заключены в слове «облегчение». Там, где приходилось таскать тяжелые грузы, должны быть придуманы какие-то операции, которые не будут заставлять ворочать тяжести голыми руками.

Слотердайк кратко характеризует историю техники как историю развития кнопок. В начале истории стоит камень, зажатый в руке, или молоток. Камень и молоток являются продолжением руки, человек должен прикладывать реальное физическое усилие, потеть — собственно, это и называлось трудом. В конце истории — палец, нажимающий клавишу на клавиатуре компьютера или переключающий выключатель на панели управления.

Рабочий превращается в пользователя компьютерной системы, он дальше и дальше отодвигается от перемещения реальных предметов, для его труда необходимо усилие, которое раньше прикладывалось разве что для опускания иголки звукоснимателя на грампластинку, вот тут мы и видим, что имела в виду мысль о прогрессе. Еще один пример такого же сорта: история обезболивающих средств, которые облегчили пациентам ужасы операционной.

Тут Слотердайк делает немаловажное замечание: если кому-то становится легче, то имеет смысл спросить: а за чей счет? То есть кому при этом стало тяжелее? Здесь действует своего рода принцип сохранения тяжести мира. Тяжесть и давление не исчезают, но перемещаются. Когда, к примеру, большинство людей современного западного мира не голодает, это означает, что произошло перемещение тяжести на плечи сельскохозяйственных животных, которые стали сегодняшним животным пролетариатом. Они живут в неописуемых условиях и их эксплуатируют до самой смерти.

Вторым понятием, которое, с точки зрения Слотердайка, должно заменить наше представление о прогрессе и обновлении, является уплотнение. В виду имеется, что в системе, состоящей из частиц, возрастает количество возможностей контакта и столкновения. То есть там, где царит прогресс, возрастает количество связей и конфликтов.

Наивные сторонники прогресса обычно не усматривают самого главного: они хотели движения вперед, а получили сложность. Не осталось вообще ничего простого. Бесчисленные частицы, бесчисленные учреждения, бесчисленные предприятия, бесчисленные индивидуумы все интенсивнее и все чаще сталкиваются друг с другом. Количество контактов и конфликтов растет экспоненциально.

А это в свою очередь означает, что возрастает потребность в симуляции простоты. Самостоятельным сегодня оказывается тот, кто сложные отношения может сделать простыми. И в этом состоит высшее благо для сегодняшнего индивидуума.

Как известно, самая излюбленная техника упрощения состоит в игнорировании проблем. Игнорировать — значит рассматривать нерешенные проблемы как решенные, тут невежество дает преимущество и потому становится неотразимым.

А вообще, сегодня существует невероятный спрос на средства борьбы со сложностью. Естественно, это имеет прямое отношение к облегчению. Сложность приводит к росту нагрузки на тех, кому приходится решать проблемы, а это в свою очередь приводит к тому, что появляются новые техники облегчения ноши.

Эта ситуация, подводит итог Слотердайк, и составляет ядро современного общества, общества, построенного не на труде, а на знании. Знание, которое на самом деле интересно, — это то знание, которое дает силы справиться со сложностью, сделать сложности удобными для пользования. То есть подготовить вещи таким образом, чтобы кончиком пальца, касающимся компьютерной клавиатуры, можно было принимать решения, несущие выгоду.

Понятие уплотнения объясняет кроме того, почему, несмотря на чудовищные облегчения, в которые встроена наша сегодняшняя жизнь, у нас создается впечатление, что все становится не проще, а куда сложнее, чем раньше.

Конец лекции.

Итак, что же сказал Слотердайк?

Современное общество движимо не прогрессом, но двумя факторами — облегчением тяжести и повышением сложности. Повышение сложности означает дополнительную тяжесть, потому облегчение заключается в появлении и встраивании в жизнь простых взглядов, простых решений, простых технологий, простых песен, простых книг и тому подобном. Но простота и невежество сложность побороть не могут, сложность еще больше возрастает, и потому нужны следующие волны упрощения, обобщения и примитивизации. Это замкнутый на себя циклический процесс.

Примеры из области музыки? Они очевидны. Звукозапись, особенно компьютерная звукозапись, означала гигантское облегчение технологии изготовления музыки. Знать, понимать и хотеть можно все меньше и меньше, достаточно давить на клавиши компьютера, достаточно писать песни и «выражать эмоции», достаточно импровизировать.

Музыкальная же ситуация в целом невероятно усложнилась и запуталась. Справиться с ней не способен никто: ни изготовители музыки, ни слушатели. Можно лишь так или иначе игнорировать реальную ситуацию, выстраивая себе наивно-вульгарную картину мира музыки и тем самым радикально упрощая задачу ориентации и выживания. И конечно, еще больше усложняя этот мир, в котором становится еще сложнее разобраться.

Незвезды.

Самая громкая новость 2007-го была связана с решением рок-группы Radiohead вывесить свой новый альбом в интернете до его официального выхода и предоставить слушателям самим решать, сколько им не жалко заплатить за эту музыку. Успех этой PR-акции заставил громко, но недолго говорить о том, что началась новая эпоха в отношениях между музыкантами и слушателями, когда посредники — в виде жадных, бюрократичных и дорогостоящих фирм грамзаписи — исключаются из игры.

Действительно, интернет кажется прямым туннелем между музыкантом и слушателем, однако по этому туннелю течет только бесплатная музыка, деньги текут куда менее охотно. Появилось несколько моделей сбыта музыки в обход лейбла и магазинов. Модель Radiohead, как быстро выяснилось, оказалась в общем случае нежизнеспособной. Большой шум поднимают торговые сети, когда CD фактически бесплатно прикладывается к какой-нибудь бульварной газете или популярному журналу. Таким образом освежают народную память о когда-то известном музыканте, который отказывается от гонорара за CD, но надеется, что на его турне соберется народ. Есть такой опыт: группа выпускает своего рода акции, добровольцы-меценаты покупают эти акции, финансируют выход альбома, а потом получают доход с его продажи, сам альбом и, конечно, чувство, что помогли состояться явлению в сфере культуры. В этом случае фирма грамзаписи становится виртуальной, то есть распыляется на 100–200 человек, каждый из которых инвестирует небольшую сумму (но на принятие решений никак не влияет). Наконец, можно упомянуть интернет-лейблы, которые предлагают бесплатные mp3-файлы, а если кто-то хочет получить музыку в более высоком качестве, может по почте заказать CD-R.

Есть и противоположная тенденция — удорожать релиз, выпускать ограниченными тиражами двойные виниловые альбомы, специальные коробки с дополнительными игрушками для меломанов, и повышать на них цену.

Так или иначе, жить на доходы с продажи музыки сегодня удается немногим музыкантам. Остальные должны либо иметь другие, немузыкальные источники дохода, либо вести интенсивную концертную жизнь. Наступила эпоха резкого сокращения доходов не только концернов, но и музыкантов. И самое интересное — это то, как отреагируют на это концерны и музыканты в долгосрочной перспективе. Похоже, что рынок еще больше ужмется, концерны начнут разваливаться, поедать друг друга и избавляться от музыкантов, сегодняшние независимые лейблы, дистрибьюторы и магазины в массе своей разорятся, поблекнут без рекламной подпитки и музыкальные журналы… и огромное количество музыкантов зависнет в пустоте, или же те, кто мог бы стать музыкантом, откажутся от своей затеи.

Конечно, очень хочется напророчить грядущее уменьшение количества музыкантов, но, скорее всего, в будущем будет продолжаться уменьшение амбиций музыкантов, уменьшение их масштаба, все будут, так сказать, малорослые.

Группа Animal Collective представляет нам пример несостоявшегося большого музыкального явления. Animal Collective должны были бы быть раздуты в новых U2 или Oasis. И хип-хоп-продюсер Madlib, и его лейбл Stones Throw должны были бы стать новым маяком независимой музыки. Ан нет, музжурналистика на настоящий хайп — после краха хайпа вокруг электроники — больше самовозбудиться не может. Ведь хайп — это далеко не только результат вложения денег в маркетинг, хайп держится на способности журналистов и слушателей заразиться новой заразой.

В 2007-м тем, о чем захотелось написать многим, был фильм «Control». Это был единственный хайп. История британской неосоул-певицы Эми Уайнхаус интересна прежде всего тем, что Эми — единственная новая звезда поп-музыки, единственная, кого хочется назвать настоящей звездой. Она интересна как живая мелодраматическая фигура, а не как производитель музыкального товара. Проблема же состоит в том, что такого рода фигур почему-то практически не осталось, а новые почему-то не появляются. Была большая надежда, что новой звездой станет юноша Mika, но его не видно и не слышно. Девушка по имени M.I.A. тоже не стала героиней нашего времени.

В конце 90-х, когда очень сильно переживали по поводу исчезнувших звезд масштаба Элвиса Пресли и Нирваны, все-таки было много заметных имен: Трики, Aphex Twin, Massive Attack, Portishead. Prodigy, Бьорк, Oasis, Мэрилин Мэнсон. Это были люди, у которых была не только более-менее удачная музыка, но и лицо, характер, воля, позиция. И вот со всем этим стало совсем плохо.

Эми Уайнхаус — культ у подростков, невосприимчивых к гангстерскому рэпу и бой-группам. Она воспринимается как оппозиция массовой культуре, которая прет из телевизора. Оживление вокруг Эми Уайнхаус не совсем музыкального порядка, при этом Эми — вершина неосоул-айсберга, во всем мире существуют чуть ли не сотни групп, играющих андеграундный R'n'B, грубый, терпкий, эротичный и искренний, это новое издание трип-хопа. Тут есть что пожевать музкри-тикам, но темы такой нет, тема неосоула так и не состоялась.

Ну, хорошо, а эсид-фолк, психо-фолк, бруклинская сцена, финский неофолк и финский новый металл — все эти темы состоялись? Тоже нет, обо всем этом начали неохотно писать, когда все это уже закончилось. Что CocoRosie, что Девендра Банхарт кончились быстро и непонятно чем. Иными словами, измельчание независимых музыкантов сопровождается неспособностью музыкальной прессы сильно и надолго возбудиться по какому-нибудь поводу. Музыкальная жизнь превратилась в мелкотемье, в текучку, в калейдоскоп частных результатов. Исчезли такие вещи, как азарт и мифомания.

Еще до недавних пор интернет-сайты продолжали линию значительных музыкальных журналов. А если журналов нет, нет крупных критиков, а есть бесконечная мозаика мелких сайтов, которые друг у друга копируют никого не убеждающие пресс-релизы, эйфорические расхваливания и списки рекомендованных имен, то исчезают ориентиры и генеральные линии.

Интернет психо-фолку не помог. Новые нерешительные сонграйтеры состоялись в качестве самостоятельного явления или же они утопают в фоновом шуме? Не знаю. Рок и странный поп из Японии явно недоосвещены.

В голове Девендры Банхарт.

Я купил ноябрьский (2007) номер британского музыкального журнала Uncut из-за приложенного к нему CD «Девендра Банхарт представляет! Любовь превыше всего! 11 песен эсид-фолка!» Девендра Банхарт оказывается не просто весьма известным и влиятельным музыкантом, нет, Девендра Банхарт — это дверь, за которой скрывается легион новых сонграйтеров, большой и автономный мир. Но все новые сонграйтеры — маленькие, потому им очень повезло, что их можно спрятать под крышкой Девендры Банхарта.

Статья в журнале, а маэстро собственноручно написал комментарии к каждому треку, называется «В голове (или: в душе) Девендры Банхарта», тем самым для самых недогадливых еще раз подчеркивается, что не надо бояться необозримости и многочисленности представителей новой тенденции. Все они помещаются внутри головы гуру эсид-фолка.

Конечно, во всем этом несложно усмотреть маркетинг-ход. Крупный музыкант часто воспринимается как ледокол нового движения, это было и с Куртом Кобейном, и с Aphex Twin. Однако никто и помыслить не мог, что все гранж-группы живут в голове у Курта Кобейна, или что Aphex Twin представляет новое поколение лилипутов эмбиента, которые никогда не будут иметь возможности выйти из его тени.

И в этом заключается новизна ситуации. Десять лет назад в качестве однообразной серой массы воспринимались техно-треки, их авторы прятались за столь же однообразными псевдонимами. Вся остальная музыка, наоборот, выпячивала индивидуальность своих творцов и авторов. А сегодня мы оказались в положении, когда самостоятельно действующие музыканты-индивидуалисты воспринимаются в качестве массы, планктона. Похоже, что сегодня стать музыкантом — значит согласиться со своей неминуемой участью планктона в тени какого-то эксперта и генерала вроде Девендры Банхарта. И это еще в лучшем случае.

Я, естественно, заглянул и в сам журнал Uncut. Главный материал номера — интервью с Робертом Плантом, он же и на обложке. Кроме того, речь идет о Joy Division — в связи с выходом фильма «Control», о Talking Heads и о Дэвиде Гроле, лидере Foo Fighters. Среди героев номера — Нил Янг, Кэптн Бифхарт, Мик Джаггер и Рей Дэвис (фронтмен старой группы The Kinks). Фотосерия посвящена The Smiths. Иными словами, журнал пишет много и красиво, с большим количеством фотографий, о золотом запасе поп-музыки. Последнюю треть номера занимают рецензии на новые звуконосители, их аж 235 штук, невероятно большое количество. Присутствуют и такие коллективы, как Sunburned Hand Of The Man и The Broad Shape Of Minds, но в целом речь идет о сонграйтерах с электрогитарами, о независимом роке. Главные новинки момента — Babyshambles, Боб Спрингстин, Боб Дилан.

Журнал представляет собой даже не шкалу ценностей, а самую настоящую египетскую пирамиду ценностей. Музыканты, которых отыскал Девендра Банхарт, стоят, очевидно, в самом хвосте очереди на Олимп, нет шанса, что их заметят, что о них подробно поговорят. А может, они стоят так далеко от головы очереди, что уже ни в какой очереди и не стоят, а потерялись и бродят сами по себе. Потому что быть включенным в ежемесячный список сотен альбомов, принятых на рецензию, получить свои стандартные три звезды из пяти и наклейку «инди-рок» или «психоделический хип-хоп» или «эсид-фолк» — невеликое достижение. Журнал демонстрирует катастрофическую ситуацию: для сегодняшней музыки не осталось слов, все слова израсходованы на Led Zeppelin, Joy Division и Oasis. А то, что сказать о том или ином музыканте все-таки можно, — это не более чем пара ничего не выражающих стереотипных фраз.

Ситуация бездонности мира сегодняшней музыки пугает и завораживает. Для Uncut сборник Девендры Банхарта — это дно. Но Девендра вставил в сборник далеко не все песни, которые хотел, этих песен и музыкантов у него во много раз больше. При этом многие из этих музыкантов и групп — вершины айсбергов, у них масса других проектов и записей. И добраться до этих записей, издающихся на CD-R крохотными тиражами, физически невозможно.

Я не знаю, как относиться к такому положению дел. Конечно, можно махнуть рукой и сказать, что все эти сонграйтеры все равно все одинаковые и поют одну и ту же песню. Но так ли это? И непонятно, что с этой музыкой делать, если она все-таки попала тебе в руки: неужели эти песни можно слушать долгие годы? А если нельзя, то как относятся к этому обстоятельству — к крайне непродолжительному сроку годности своей музыки — ее авторы? У техно-продюсеров с этим не было проблем, а у сонграйтеров?

Соул.

Новые импульсы, новые идеи, конечно, время от времени появляются, главным образом из-за того, что на сцену выходят новые люди. За последние десять лет было много примеров рассасывания импульсов, сглаживания пиков. Из таких примеров и состоит история популярной музыки.

Тенденция безжалостного рассасывания импульса не дает поверить, что из какого-то моментально прорывного явления разовьется деревце, что оно будет расти и ветвиться, а новое поколение слушателей поселится на его ветвях и будет плевать на всех остальных. Деревца почему-то перестали прорастать, импульсы быстро разглаживаются.

Хотелось бы верить, что возможен феномен неожиданного возрастания насущности, отчаяния и серьезности в рамках старой китчевой и изолгавшейся дисциплины. Когда молодой поэт полностью погружен в какую-то музыку, за пределами которой он ничего интересного не видит, то огонь и боль его души вкладывается в находящуюся в его распоряжении форму. В его руках эта форма раздувается, преувеличивается и доходит до оглашенного китча, начинает выражать что-то ей совсем несвойственное. Музыка, ставшая рутиной, переутяжеляется и превращается в нечто другое, потому что кто-то начинает говорить о главном и орать на мертвом языке. Я для себя этот эффект называю прорывом «соула».

Примеров тому масса. Прорыв «соула» в танцевальной музыке 30-х привел к джазу. Есть примеры в испанском фламенко и в музыке мексиканских мариачи. Есть масса соула в советских постпанк-группах «Аквариум», «Вежливый отказ», «Звуки My». На выплеск «соула» всегда есть надежда, то есть на то, что китч, клише и слюнявость превратятся в нечто умопотрясающее, в мрамор Аполлона.

Собственно, по поводу соула можно не переживать: соул — это один из этапов развития ритм-н-блюза, близкий родственник рок-н-ролла и фанка. Его виднейшие представители — Джеймс Браун, Отис Реддинг, Арета Франклин, Марвин Гэй, Айзек Хейс, Нина Симон… Имен много, но все они принадлежат истории, 60-м годам, началу 70-х. Сегодняшний так называемый неосоул занят заимствованием приемов тогдашней музыки и интонаций тогдашнего пения. Проблемы нет, стиль соул — один из многих стилей, никакого особого отношения он к себе не заслужил.

Можно, однако, попытаться зайти с другой стороны, пойти от слова «душа». Соул — это не просто задушевное пение. Вкладывание души, конечно, предполагается, но большой вопрос — что это за душа и во что именно она вкладывается? Тут даже важнее не сама душа, а ее размер. Размер должен быть большой, соулмен — это большой души человек, масштабная личность. Масштаб личности должен быть, разумеется, виден и слышен. Это первое, что принципиально важно для соула. Второе описать трудно, это взволнованность, которая тебя самого притягивает и заставляет волноваться. Убеждающая убежденность. Затрагивающая затронутость.

В сумме получается, что соул — это взволнованность человека большой души, может быть, слово «человек» тут лишнее, и точнее будет сказать: взволнованность большой души.

При таком взгляде на вещи количество заметных соул-певцов сильно увеличивается. Скажем, не только Боб Марли, но и советские певцы Муслим Магомаев или Иосиф Кобзон оказываются соул-фигурами. Песня Магомаева «Ты моя мелодия» и Кобзона «Не думай о секундах свысока» — это настоящий соул. Большие люди, большая серьезность, глубокие переживания. У Льва Лещенко размер души окажется явно меньше, чем у Фредди Меркьюри, а у Джеймса Брауна все равно останется самый-самый большой. Кстати, выискивать соул по крупицам — это очень неправильно. Соула должно быть много, он должен грохотать из каждого угла из каждого радиоприемника, как Муслим Магомаев в советское время, ведь соул — это голос морального авторитета, большого брата твоей души. При этом излишняя монументальность соулу вредит, сверхчеловеческий соул говорит уже не с тобой, а над тобой, обращается не к одному человеку, а к массам. Соулмен — глубоко переживающий и не очень счастливый человек, но его песни тем не менее, не побоюсь этого слова, позитивны, жизнеутверждающи. При этом бодряческой слепоты в них нет, нет и идиотского оптимизма, присущего глянцевому журналу или психологическое тренингу.

Но если понимать соул именно так, то задача стать соул-певцом становится практически неразрешимой. Тут мало попадания в тот или иной формат, копирование чужой интонации и стиля может привести к прямо противоположному, чем хотелось, результату. И очень может статься, что соул — как счастье — искать вообще не надо, он обрушивается неожиданно, то есть окружающие вдруг понимают, что у этого певца есть соул.

Mp3.

Чем дальше, тем больше история и текущее состояние музыки становятся похожими на таблицу классификации видов растений и животных. Только вместо семейств и отрядов выступают стили, вместо пород — мелкие дробления стилей. Слушатель выбирает, что ему нравится больше: собака, кошка или варан, а потом решает, какая именно собака, джек-рассел-терьер, спаниель или колли. Точнее, человек не очень и выбирает, а как-то к этому приходит. И дум-метал оказывается милее всех остальных металлов, a FSOL милее всех остальных эмбиент-брейкбитов. Возможен и букет из нескольких родственных стилей. Тут важно то, что сомнений в существовании стиля не возникает, как и в том, что всякая музыка относится к какому-то стилю. А у слушателей есть «свои стили», данные, очевидно, от рождения. Надо только найти свой, и проблема взаимоотношения с музыкой, считай, решена. Музыку, конечно, порой приходится искать, как собачку, которая иногда убегает в парке, но, в принципе, дело музыки, как и собачки, кошки и варана — радовать хозяина, скрашивать ему часы досуга, успокаивать или будоражить в сложных житейских ситуациях. Тоже в часы досуга, разумеется. Когда вечером с тоски жить не хочется или серым утром надо встряхнуться.

И не возникает вопроса, почему кактус именно такой, а спаниель сякой — нет, они воспринимаются как сумма потребительских свойств: длинные уши у него или колючки, требует ухода, цветет раз в десять лет. Мир, состоящий из непонятно да и неважно откуда взявшихся пород собак и стилей музыки, застыл в бюрократическом порядке, готовый доставить удовольствие и утешить. А всякие музыкальные странности воспринимаются если и не в ряду породистых псин типа «The Dark Side Of The Moon» или балканской цыганщины, то в качестве аномальных зверюг морского дна. Если их ярко осветить, красиво снять и показать по телевизору, они очень даже ничего. Один раз посмотреть можно.

В эпоху массового распространения музыки в интернете практически вся существующая в природе музыка превратилась в музыку людей, которые большую часть суток волокут баржу своего джоба или учебы. Человек учится или работает, обзаводится семьей или недосемьей, а музыка является, как стало принято изящно выражаться, «средством психологической подпитки».

И это, вообще говоря, вопиющая ситуация: музыку хиппи-групп в середине 60-х тогдашние клерки и обыватели не слушали, она была от них бесконечно далека, а нам сегодня закачать из интернета альбомчик в стиле «фри-джаз психоделической эпохи» ничего не стоит, вроде как полить герань на окне. Слово «хиппи» произошло от «хипстер», hipster. Urban hipster — городской модник, молодой человек, находящийся в курсе актуальных тенденций. Мы сегодня эти самые ёрбан хипстеры и есть. Чем же мы отличаемся от персонажей хиппи-эпохи? А тем, что у них в жизни был яркий момент разрыва с судьбой, предусмотренной для них социумом, момент отказа от вялотекущей инерции жизни, от солидарности со своей уже набравшей ход биографией школа-учеба-работа-семья-смерть. Человек начинал жить по-другому.

Сегодняшний хипстер прибавляет музыку к своей судьбе и мировосприятию, а хиппи (панк и т. п.) делал выбор в пользу музыки. То есть музыка не прибавлялась к, но становилась вместо.

Интернет воспринимается как источник информации и как возможность глобальной коммуникации. Это недоразумение.

Слово «информация» не менее подозрительно, чем, скажем, «дизайн». Информация — это знание, сведенное к ключевым словам и цифрам, к указателям и спискам. Говорящий об информации игнорирует наличие массы вещей, таких как понимание, позиция, вкус, эстетика. Информация — это алиби безвкусия.

Интернет нашпигован этой самой информацией: побитыми на мелкие кусочки и привязанными к ключевым словам сведениями, состоящими из утверждений несложного вида. Знать, понимать и сопоставлять тут нечего, информацию можно только усваивать, фактически зубрить. mp3-музыка прекрасно вписалась в этот мир, состоящий из ключевых слов, названий и поисковых машин. Если выражение «психоделический фри-джаз» не вылавливает ничего интересного, грош ему цена, автор должен был бы высказаться конкретнее. О'кей, Alan Sondheim «T'Other Little Tune». Правда совсем другое дело?

С интернетом как средством коммуникации тоже все непросто. Интернет похож на гигантский супермаркет, но в супермаркете никакой коммуникации между покупателями не происходит, внимание посетителей направлено не друг на друга, но в сторону товара. Покупатель прокладывает в супермаркете тропинки, по которым находит нужные ему бирки-наклейки. Интернет сделал из всех нас грызунов, которые прогрызают ходы в огромном однородном сыре знания, превращенного в информацию. И каждый из нас изолирован и закупорен в своем прогрызенном канале. При этом сыр этот фрактальный, то есть его невозможно прогрызть до конца, в каждой точке воспроизводится ситуация начала пути. Иными словами, нельзя догрызться до джаза и на этом успокоится, нет никакого джаза, есть бесконечно много разных джазов и джазоватостей. Прибывая на очередную развилку, ты обнаруживаешь, что и здесь свои классики и авторитеты, свои списки имен, которые нужно переслушать, чтобы «начать разбираться». Впрочем, сегодня уже никакого мотива, никакой цели поиска не осталось, сеть блогов требует от тебя переходить с блога на блог, скачивать музыку и прогонять ее сквозь себя.

Одиночество во фрактальной ситуации куда безнадежнее просто одиночества. Все вроде бы жуют одно и то же, но договориться ни с кем ни о чем невозможно. И вроде бы и не за чем. Коммуникация состоит в посылании ссылки, дескать, погрызи, анонимный друг, полсантиметра в этом направлении. Нет мэйнстрима, андеграунда и авангарда, есть разные бирки-наклейки и поисковые машины, которым все равно, что искать.

Развесистому благоуханию мракобесно-китчевого вкуса, провинциальной посредственности и упертости уже ничто не противостоит. Интернет в еще большой степени, чем идиотское коммерческое FM-радио, способствует росту и победоносности трэш-куль-туры.

В интернете носится быстро раскручивающийся смерч восторгов, фотографий, аудиофайлов и видеоклипов. Влияет ли это как-то на музыку? Невозможно отделаться от ощущения, что музыка эпохи глобализма растекается по всему миру, сама по себе практически не меняясь. Молодежь повсеместно делает одно и то же, пишет одни и те же песни по одним и тем стандартам.

Черт его знает, что сейчас слушают замкнутые инди-тусовки в США и Японии, там кое-где сохранилась традиция упираться в своей дури, в своем арт-роке.

Текущий момент.

Текущий момент кажется неярким и незрелищным. И время сейчас не концентрации и проявления, но, скорее, рассасывания, смазывания и успокоения. Мы обитаем в ДМЗ — демилитаризированной зоне. Никаких передвижений крупных масс не видно, никакие знамена не реют, нет лихорадки и нет ожидания. Нет больших тем и нет поводов для противостояния. Это ситуация, когда после драки кулаками не машут. Трудно вспомнить, что это была за драка, когда она была, кто с кем дрался и что они не поделили, но сегодня драки уже точно нет.

Музыки была и есть постоянно растущая масса, только стало совсем неважно, когда именно она выпущена. Свежий год выпуска перестал восприниматься как волшебное число, актуальная музыка потеряла свое самое важное преимущество. Ведь актуальная музыка давит главным образом своей актуальностью, тем обстоятельством, что она сделана, услышана, почувствована именно сейчас. Это единственный капитал, который есть у молодых групп и новых альбомов — то, что это звук сегодняшнего дня. Это всегда подразумевается, мы ведь живем сегодняшним днем, слушаем сегодняшние новости, смотрим сегодняшний футбол. Музыкальные журналы и крупные музыкальные порталы не просто навязывают новые альбомы, подразумевается, что это наш долг — интересоваться новым.

Ситуация меняется, очевидно под давлением музыки, доступной в интернете. Центр тяжести сдвигается прочь от свежайших альбомов. Более того, неактуальные записи часто получают ауру, которой у них в момент их выхода скорее всего и не было. Иными словами, мы не привязаны к текущему году, мы витаем над историей музыки. И это и есть наше «сегодня».

Журналы настаивают на истории, состоящей из больших голов, Боб Дилан — Led Zeppelin — Joy Division. Авторы интернет-блогов в упор не видят гигантов, и вывешивают музыку, многие годы находившуюся в тени гигантов, мелкую, второстепенную. Очень часто она оказывается ого-го какой. Но при этом она совершенно не давит авторитетом, не требует отдавать ей должное, даже имен музыкантов можно не запоминать.

Я ловлю себя на том, что уже много лет оплакиваемое мною исчезновение принципиальной и критичной музыкальной журналистики имеет простую причину. Журналистика не нужна. Все и так понятно. Разразилась… как бы ее назвать? Скажем, новая ясность.

Травма, нанесенная поп-музыке в 90-х, заросла. Травма, напомню, состояла в том, что есть какая-то непонятная «современная музыка», в которой надо разбираться, которая очень необычная и передовая и потому не каждому по уму У этой музыки, связанной с семплированием, техно и электроникой, есть много разных стилен, в которых чёрт ногу сломит.

Такой ситуации больше нет, лужайка заросла и стала однородной, никто никого не опережает и ни от кого не отстает, никаких особенных ума, вкуса или компетентности ни для чего не нужно. Понимать вообще ничего не требуется, все — примерно одинаковая поп-музыка. Гуляй по лужайке, срывай и нюхай цветочки, и будешь молодец!

У меня настороженное отношение к русскому року, я не могу отделаться от ощущения, что русский рок не видит себя со стороны, не знает своей сущности. А сущность его в том, что он — местный представитель усредненного интернационального стиля, такой же «русский рок» делают и в Германии, и во Франции, где угодно. Язык при этом каждый раз свой, но каждый раз это тяжеловесное и наивное занудство, посредственный маньеризм — и в текстах, и в музыке. Что же касается интонации певцов — это просто ложь (впрочем, так же лживо играют гитаристы, гудят саксофонисты и стучат барабанщики).

Это музыка профессионалов, исправно и упорно загоняющих мертвую схему. Чем плохи строители, желающие класть кирпичи добротно? А тем, что умение строителя не отменяет необходимости в архитекторе, в архитектурном замысле и видении. Так вот, «русский рок» — это музыка без архитектора.

То же самое можно сказать иначе: «русский рок» — это культура обывателей, мещан. Судя по музыке и текстам, никто сегодня себя не спрашивает: а может — о ужас! — у меня обывательское сознание?

Рок, однако, держится именно на оппозиции мещанству, рок расходует наработанный ресурс отторжения от тупорылой нормальности. Рок вновь и вновь применяет костыли и подпорки, приемы и метафоры культуры нонконформизма. Дело ведь вовсе не в словах, риффах, ритмических и гармонических схемах, а в том, есть ли нонконформизм, или нет его. Но если духа нонконформизма нет, если правят бал добросовестные гитаристы и продюсеры, стихоплеты и знатоки правильного места для микрофона, мастера середины большой дороги, то все их умения и эпигонские претензии не имеют никакого смысла. Они размножаются почкованием.

Глазами файлообменщика.

Несколько лет назад я испытал странное чувство, когда поставил на проигрыватель грампластинок маленький виниловый сингл. Он был толстым и тяжелым. Он играл, точнее, гитарно выл три минуты. Отойти от него было нельзя, ты отойдешь и отвлечешься, а он тут же и кончится. Приходится слушать не отвлекаясь, так следят за закипающим молоком, чтобы оно не убежало. В такой ситуации не просто сам черный и толстый звуконоситель является предметом, но и звучание музыки становится материальным предметом, ценной тяжестью.

А вот музыка на компакт-диске и тем более в виде mp3-файла воспринимается совсем по-другому, она не тяжелая, не черная и не ценная.

Сегодня музыка теряет цену не только в том смысле, что она ничего не стоит, но и в том, что ее начинаешь пролистывать как журнал, пролетая по картинкам и заголовкам, слушать краем уха. Ковырнув один раз, бросаешь. А вокруг выжженные компакты растут как грибы.

Компакт-диски сами по себе стали ужасно раздражать. Их слишком много, они уже не помещаются ни на какие полки, ни на какие столы и подоконники. Их пластиковые коробочки помутнели и исцарапались.

Компакт-диски стало некуда деть, их стало стыдно продавать. Несколько находящихся в пределах моей досягаемости магазинов, принимающих секонд-хэнд, завалены коробками с дисками, мне просто неудобно приносить еще один, дескать, войдите в мое положение, заберите у меня этот хлам. Покупая компакт-диск сегодня, я знаю, что он никому не нужен, от него рады избавиться: вот нашелся дурак, который его наконец купил.

Звукоиндустрия повернута умом на моменте покупки музыки. Но проблема, которую высветил файлообмен, совсем в другом: человек не слушает ту музыку, которую покупает, которую его заставляют покупать. Конечно, иногда бывает, что какой-то чёрт внутри тебя подталкивает: этот диск — ценность, его надо брать, его не стыдно хранить на полке и таскать за собой, переезжая с квартиры на квартиру, он не будет казаться ношей. Но в подавляющем большинстве случаев музыка, даже приличная музыка, все-таки не слушается. Ее и один раз внимательно и до конца послушать невозможно.

У меня такое ощущение, что сегодня слушатели музыки сильно противопоставлены всем остальным. Активный слушатель живет в ситуации конвейера, когда надо постоянно искать новые и классные имена и диски и одновременно пропускать сквозь себя поток того, что само собой появляется на блогах и форумах. То есть жить в одном времени с блогами и форумами. На одном из многочисленных хип-хоп-форумов каждый день вывешивается два-три новых альбома, а иногда по пять-шесть штук! И это далеко не единственный хип-хоп-ресурс.

Люди реально на этот конвейер подсаживаются. А если кто-то не занят его ежедневным оприходыванием, тот вообще не имеет понятия о том, что происходит в хип-хопе. Возможно, житель Бронкса или Бруклина и имеет понятие, он знает десяток имен, которые надо слушать в этом сезоне, и забыть все остальные. Но если глядеть на музыку сквозь очки интернета, то это не десять альбомов на три месяца, а куда больше. Нельзя погрузиться в интернет чуть-чуть. Либо ты залезаешь по уши, либо вообще предпочитаешь не соваться.

Я предпочитаю в хип-хоп совсем не соваться. Зато я суюсь во фри-джаз, но должен сказать, что он совершенно сбивает меня с толку, я не в состоянии вслушаться и разобраться. Мне понравился один скандинавский саксофонист — Фроде Йерстад (Frode Gjerstad), на его сайте перечислено штук 20 альбомов, я скачал/нашел всего два, и даже с ними не в состоянии разобраться. Это слово кажется мне важным: разобраться. Я уже понял, что в Йерстаде что-то есть, он не бессмысленный рисователь аудиокаракуль. Но я все никак не вслушаюсь, музыка остается от меня далеко, я ее перестал понимать. Я только узнаю похожести, могу оценить, что это не полный хлам, но втянуть ее в свою жизнь, в свой опыт, надстроить свой опыт этой музыкой, оттолкнуться от нее как от берега (что мне множество раз удавалось), не получается.

Диски, которые покупались на виниле или CD, как-то по другому слушались и проживались. С них было больше спросу, и воздействие на ум у них было куда более сильное и долгое. mp3 играет на компьютере, и ты за компьютером при этом что-то делаешь, и музыка глуховато и плосковато тренькает под шум вентилятора процессора. В любом случае, истошного вслушивания в нее совсем нет. И нет из нее далеко идущих выводов.

Не знаю, отчего так. То ли я переслушал слишком много музыки, то ли нельзя приличную музыку слушать на компьютере вполуха, то ли я постарел и заматерел в своей меланхолии и закапсулированности и до моей души теперь не каждый анархосаксофонист докричится, то ли вся правда фри-джаза уже сказана и усвоена и не в чем там больше разбираться. Как не в чем больше разбираться в абстракционизме или в «современной архитектуре».

Даже когда это хорошо сделано, с толком, умно сделано (что большая редкость и достойно уважения), то все равно понятно, ЧТО сделано.

Я думаю, это месть царства количества, оборотная сторона благодати избыточности. Дело, конечно, не в том, что я пережрал и пресытился, а в том, что музыка не может дать больше определенного предела. Музыка когда-то обнажается и проясняется. И второй важный момент такой, что царство количества не совместимо с жизнью. Это понятно. Практически это значит, что надо слушать музыку как-то специально, в специальном пространстве, во время специальных занятий, не без некоторой ритуальности. Даже если во время чистки картошки или наклейки обоев. То есть отделить музыку от компьютера и внести ее в «жизнь», во внекомпьютерную жизнь.

Конечно, я музыку не изучаю, не оцениваю, нет, я музыкой пользуюсь. Но я пользуюсь экстатически. Музыка должна открывать глаза и нести экстаз. Пробуждать — если я могу позволить себе это поэтически-идеологическое слово.

И я говорю фактически о том, что музыка уже неспособна пробудить от компьютера. И мне видится тут не моя личная проблема, я бы о ней и не стал писать, а естественное положение дел сегодня, знак эпохи, элемент коллективной судьбы.

Чувствуют ли другие люди то давление «музыки из интернета», которое чувствую я? Стали ли они по-другому слушать музыку? Нет ли у них чувства, что музыка, привязанная к интернету, инвестирует свое мясо именно в это привязывание (а на собственно музыку никакого мяса уже не остается)?

С хип-хопом дело обстоит так, что кажется очевидным следующий ход после хип-хопа — в соул. В тот соул, когда начинается самое близкое, маниакально близкое, когда хипхопщику наплевать на хип-хоп-условности, и идет прорыв поэтического, нетривиального. И вот этого хода хипхопщики не делают, они лишь имитируют наличие соула. Вообще, хип-хоп склонен мыслить себя как глубоко личное дело, но оно не личное, а коллективное. Коллективный сговор. Коллективная одурманенность, коллективный кайф. Поимев дело с одним героинистом, с остальными тысячами иметь дело не хочешь, их закидоны заранее понятны. А в хип-хопе как раз приходится иметь. Это же бездна дисков, и все одинаковые, с одинаковыми дефектами и примочками, которые авторы и потребители смакуют так, будто это истина в последней инстанции. При всем моем расположении невозможно это слушать, никак. Надо вообще не лезть туда, где музыки развелось много, где она растет как на дрожжах. Самая правильная позиция сегодня — антимеломанская, позиция воздержания и игнорирования, позиция незнания стилей и имен. Надо переписывать всю книгу, агитировать за воздержание и неврубание.

Музыка, растущая как на дрожжах, — омерзительна и невыносима.

Конечно, отдельные интересные вещи в хип-хопе скорее всего есть. Но сколько же придется пропустить сквозь себя стереотипного размусоливания одного и того же? И стоит ли то немногое найденное затраченных усилий?

Отдельными бриллиантами в девятом вате говна вполне можно пренебречь. Нетолерантная мысль: если некто — бриллиант, он должен понимать, что ему нельзя плыть в потопе говна, он должен что-то сделать, чтобы волна его отторгла. Он должен стать аутсайдером, посмешищем, одиночкой. Точнее, он не столько должен что-то делать, менять свой стиль, но это должно произойти само собой: вываливание из дисциплинизации хип-хопа.

Быть файлообменщиком — нудное занятие, отнимающее много времени и сил. И предполагающее одержимость и всеядность. Файлообмен — тупая компьютерная игра. Если объяснить нормальному человеку, как выкачать из интернета альбом в лосслесс-формате и выжечь компакт-диск, рассказать, что такое tinyurl, рапидшара и мегааплоад, что такое гаг, аре и сие, какие встречаются трудности, как можно обманывать рапидшару, как звукоиндустрия отлавливает свои жертвы и что такое «черная вдова», то окажется, что всего этого очень много. И есть много разных серверов, есть еще пандо и торренты… Нет, нормальному двуногому все это противно. И это одна из причин, почему файлообмен — далеко не идеальное решение проблемы. Человек, втянувшийся в курение, вызывает жалость и брезгливость, точно так же и человек, втянувшийся в файлообмен.