Новые мелодии печальных оркестров.

I.

Когда-то у архитектора Чонси Гарнета был выстроен миниатюрный город, составленный из всех зданий, которые он когда-либо проектировал. Эксперимент вышел накладным и наводил уныние: игрушечная модель вовсе не представляла собой некое гармоничное целое, а выглядела усредненным макетом части Филадельфии. Гарнета угнетало напоминание о том, что и он частенько позволял себе порождать уродство, а еще тягостнее было сознавать, что его деятельность архитектора длилась более полувека. Проникшись отвращением, он раздарил крошечные домишки друзьям, и в итоге они сделались резиденциями кукол, не слишком разборчивых.

Гарнета пока что — во всяком случае, до сих пор — не называли симпатичным старичком, однако он и вправду был и стар, и симпатичен. Ежедневно он шесть часов проводил в офисе своей конторы в Филадельфии или ее филиала в Нью-Йорке, а для остававшегося свободного времени требовался только надлежащий покой — мирно перебирать в памяти красочное и насыщенное событиями прошлое. За последние годы никто не обращался к нему с просьбой о помощи, которую нельзя было бы удовлетворить росчерком пера в чековой книжке; казалось, он уже достиг возраста, когда незачем опасаться того, что посторонние влезут к тебе со своими проблемами. Такая безмятежность оказалась тем не менее преждевременной: однажды летом 1925 года ее прямо-таки взорвал пронзительно-резкий телефонный звонок.

Звонил Джордж Уортон. Не мог бы Чонси, не откладывая, тотчас же явиться к нему в дом по делу величайшей важности?

По дороге в Чеснат-Хилл Гарнет мирно дремал в своем лимузине, откинувшись на мягкие подушки из серого бархата: его шестидесятивосьмилетнее тело приятно согревало июньское солнце; в шестидесятивосьмилетнем мозгу витало одно только яркое, но мимолетное воспоминание о зеленой ветви, нависшей над зеленоватым потоком. По прибытии к дому друга он очнулся легко, без всякого толчка. Джордж Уортон, подумалось ему, возможно, обеспокоен нежданным наплывом доходов. Не исключено, что предложит спроектировать церковь — этакую церковь на современный лад с кабаре на двадцатом этаже, с рекламными щитами в каждом отгороженном месте и сатуратором в святилище. Уортон принадлежал к более молодому, нежели Гарнет, поколению и был человеком современной складки.

Уортон с супругой ожидали его в уютном уединении библиотеки, мерцавшей позолотой и сафьяном.

— Я не мог прийти к тебе в офис, — торопливо начал Уортон. — Сейчас поймешь почему.

Гарнет заметил, что руки его друга слегка дрожат.

— Это касается Люси, — добавил Уортон.

Гарнет не сразу сообразил, что речь идет об их дочери.

— А что с ней случилось?

— Люси вышла замуж. С месяц тому назад сбежала в Коннектикут и вышла замуж.

Все помолчали.

— Люси всего шестнадцать лет, — продолжал Уортон. — Мальчишке двадцать.

— Возраст совсем юный, — уклончиво отозвался Гарнет, — однако же… моя бабушка вышла замуж в шестнадцать, и никого это особенно не волновало. Некоторые девушки развиваются раньше других…

— Чонси, нам все это известно, — с досадой отмахнулся Уортон. — Суть в том, что нынче столь ранние браки не задаются. Они выпадают из нормы. И кончаются черт-те чем.

Гарнет снова помедлил с ответом:

— Не слишком ли рано вы предрекаете неприятности? Почему бы не дать Люси шанс? Не подождать капельку и не посмотреть, а вдруг у них все сложится как надо?

— Уже не сложилось, — сердито выкрикнул Уортон. — Жизнь Люси пошла прахом. Единственное, что нас заботило, — это ее счастье, а оно теперь псу под хвост, и что нам делать, мы не знаем.

Голос Уортона дрогнул, он шагнул к окну, потом порывисто обернулся:

— Взгляни на нас, Чонси. Похожи мы на родителей, которые способны довести ребенка до такой выходки? Люси с матерью были как сестры — ну точь-в-точь. Я всегда ее сопровождал на разные сборища — на футбольные матчи и всякое такое — с малых лет. Она все, что у нас есть: мы только и твердили, что постараемся не кидаться в крайности; предоставим ей столько свободы, чтобы она чувствовала себя достойно, и в то же время будем следить, где она бывает и с кем водится, — во всяком случае, пока ей не исполнится восемнадцать. Господи боже, Чонси, да если бы ты полтора месяца тому назад предсказал мне, что случится нечто подобное… — Уортон в отчаянии помотал головой и продолжил уже спокойнее: — Когда она объявила нам о своем поступке, это нас подкосило под корень, но мы постарались справиться. Знаешь, как долго длилось ее супружество, если это слово тут уместно? Три недели. Всего три недели. Она вернулась домой с большим синяком на плече: это он ее ударил.

— О господи! — приглушенно воскликнула миссис Уортон. — Умоляю тебя…

— Мы подробно обо всем переговорили, — мрачно рассказывая ее муж, — и Люси решила возвратиться к этому… к этому юнцу, — он снова потряс головой, признавая невозможность подыскать более сильное определение, — и попытаться как-то все уладить. Но вчера вечером она явилась опять и заявила, что все кончено раз и навсегда.

Гарнет кивнул:

— Так-так. И кто этот молодой человек?

— Молодой человек? — переспросил Уортон. — Молокосос! Зовут его Ллуэлин Кларк.

— Что? — изумленно воскликнул Гарнет. — Ллуэлин Кларк? Сын Джессе Кларка? Молодой служащий у меня в офисе?

— Именно.

— Но это вполне симпатичный юноша, — возразил Гарнет. — Поверить не могу, что он…

— Я тоже не мог, — хладнокровно перебил его Уортон. — Я тоже считал его вполне симпатичным юношей. Более того: я склонен был предполагать, что моя дочь — тоже милая и вполне приличная девушка.

Гарнет был поражен и расстроен. Всего часом раньше он виделся с Ллуэлином Кларком в чертежной, которую тот занимал в офисе фирмы «Гарнет и Линквист». Теперь ему стало понятно, почему Кларк не вернулся нынешней осенью в Бостонский технический институт. Ввиду сделанного открытия ему вспомнилось, что за последний месяц юноша вел себя как-то иначе: отсутствовал на месте, опаздывал, работал без всякого усердия.

Гарнет попытался собраться с мыслями, но тут вмешалась миссис Уортон:

— Пожалуйста, Чонси, сделайте что-нибудь. Потолкуйте с ним. Потолкуйте с ними обоими. Ей всего-навсего шестнадцать, и нам просто невыносимо думать о разводе, который испортит ей жизнь. Что будут люди говорить — нам все равно, Чонси; нас заботит только судьба Люси.

— А почему бы вам не отправить ее на годик за границу?

Уортон покачал головой:

— Это проблемы не решит. Если между ними есть хотя бы толика понимания, они попытаются наладить совместную жизнь.

— Но коль скоро вы так плохо о нем думаете…

— Люси сделала свой выбор. Какие-то деньги у него есть — им хватит. И потом: в чем-то особенно дурном он пока не замечен.

— А как он на все это смотрит?

Уортон беспомощно развел руками:

— Провалиться мне на этом месте, если я знаю хоть что-то. Что-то насчет шляпы. Всякая чепуха. Мы с Элси понятия не имеем, почему они сбежали, а теперь никак не возьмем в толк, почему они не помирятся. К несчастью, родители у него умерли. — Уортон сделал паузу. — Чонси, если бы ты сумел внести хоть какую-то ясность…

Перед Гарнетом начала обрисовываться перспектива не из приятных. Если он еще и не перешагнул порог старости, то уже занес над ним ногу. Оставалось только устроиться поудобнее у камина, откуда юное поколение виделось на немыслимо далеком расстоянии, словно в перевернутый телескоп.

— О да, конечно… — услышал он свою собственную неуверенную реплику.

Насколько же трудно вернуться мыслями в молодость! С того времени мириады предубеждений и условностей, покрасовавшись на подиуме моды, сгинули бесславно, сопровождаемые возмущенными и презрительными криками. С нынешними чадами даже обычный контакт установить не так-то просто. Какими дурацкими и пустопорожними покажутся им банальности, которые он вздумает им преподнести. А каким тягостным станет для него их эгоизм, как утомит их узколобая приверженность расхожим мнениям, сфабрикованным не далее как позавчера.

Гарнет вдруг встрепенулся. Уортон с супругой куда-то делись, и в комнату тихо вошла стройная темноволосая девушка, еще почти подросток. Она на секунду пристально — не без тени беспокойства — вгляделась в него своими карими глазами, а потом уселась на жесткий стул рядом с ним.

— Я Люси, — представилась она. — Мне сказали, что вы хотите со мной побеседовать.

В ожидании ответа девушка умолкла. Гарнет понимал, что должен что-то сказать, но подобрать подходящие слова ему никак не удавалось.

— В последний раз мы виделись, когда вам было десять лет, — с трудом начал он.

— Верно, — вежливо согласилась Люси, слегка улыбнувшись.

Снова наступила пауза. Необходимо сказать что-то существенное, думал Гарнет, пока она по молодости не отвлеклась и готова его слушать.

— Сожалею, что вы с Ллуэлином в ссоре, — выпалил он. — Глупо ссориться по пустякам. Я, надо заметить, отношусь к Ллуэлину очень тепло.

— Это он вас сюда подослал?

Гарнет отрицательно мотнул головой и задал вопрос:

— Вы… вы его любите?

— Нет, больше не люблю.

— А он вас любит?

— Говорит, что да, но я считаю — уже нет.

— Вы сожалеете, что вышли за него замуж?

— Я никогда не сожалею о сделанном.

— Понятно.

Люси ждала, что Гарнет скажет дальше.

— Ваш отец сообщил мне, что вы расстались бесповоротно.

— Да, это так.

— Можно узнать почему?

— Мы просто не ужились вместе, — простодушно пояснила Люси. — Я решила, что он ужасный эгоист, а он посчитал, что я точно такая же. Мы воевали непрерывно, почти что с самого первого дня.

— Он вас ударил?

— Ах это? — Люси, очевидно, считала это пустяком, не стоящим внимания.

— В каком смысле, по-вашему, эгоист?

— Эгоист, вот и все, — по-детски уперлась Люси. — Такого жуткого эгоиста я в жизни не видела. В жизни не встречала.

— И в чем же проявлялся его эгоизм? — настаивал Гарнет.

— Во всем. Жадина — не приведи господь! — Глаза Люси подернулись грустью. — А я жадин не выношу. Особенно если они над деньгами трясутся, — презрительно бросила Люси. — Тут он прямо из себя выходил, начинал ругаться и повторял, что не станет со мной жить, если я не буду поступать, как ему хочется. Да провались он! — добавила она самым серьезным тоном.

— А как получилось, что он вас ударил?

— Да нет, бить меня он вовсе не собирался. Это я на него замахнулась — не помню уж за что, он попытался меня удержать, и я стукнулась о перегонный куб.

— О перегонный куб? — потрясенно переспросил Гарнет.

— Хозяйка хранила перегонный куб у нас в комнате, потому что больше ей некуда было его деть. Это в конце Бектон-стрит — там, где мы жили.

— Почему же Ллуэлин поселил вас в таком месте?

— Что вы, место там было расчудесное — вот только хозяйка держала у нас этот перегонный куб. Мы искали жилье два или три дня, но ничего другого не смогли себе позволить. — Люси помолчала, предавшись воспоминаниям, потом добавила: — Комната была чудная, никто нам не мешал.

— Гм. Так вы и в самом деле никак не смогли ужиться?

— Никак. — Люси замялась. — Это он все портил. Вечно ныл, а правильно ли мы поступили. Вскакивал с постели ночью, расхаживал взад и вперед — и долбил одно и то же. А я не жаловалась. Всей душой готова была жить в бедности, лишь бы только мирно и счастливо. Собиралась, например, пойти на кулинарные курсы, да он меня не пустил. Хотел, чтобы я весь день сидела дома и его ждала.

— Как так?

— Боялся, что меня потянет вернуться к родителям. Все эти три недели были заняты одной сплошной бесконечной ссорой — с утра и до вечера. Я этого не выдержала.

— Мне кажется, особых причин для ссоры, в общем-то, не было, — рискнул вставить Гарнет.

— Наверное, я не сумела как следует все объяснить, — устало выдохнула Люси. — Да, я видела, что в основном это одни глупости, и Ллуэлин тоже видел. Иногда мы обменивались извинениями и снова были влюблены друг в друга, как до женитьбы. Вот поэтому я к нему и возвращалась. Но толку не вышло. — Люси встала. — Какой смысл это все дальше обсуждать? Вы все равно не поймете.

Гарнет прикинул, попадет ли он к себе в офис до ухода Ллуэлина Кларка. С Кларком можно поговорить по-настоящему, а Люси только запутывает дело — мечется в растерянности между взрослением и утратой первых иллюзий. Но когда в пять часов прозвенел звонок и перед ним предстал Кларк, Гарнета охватило прежнее ощущение беспомощности: моргая, он воззрился на своего помощника так, словно видел его впервые.

Ллуэлин Кларк выглядел старше своих двадцати лет: высокий, худощавый молодой человек с темно-рыжими блестящими волосами, с глазами карего цвета. Натура в нем угадывалась нервная, порывистая, небесталанная, но в выражении его лица, сохранявшего спокойную внимательность, Гарнет не мог подметить ни малейшего следа самовлюбленности.

— Я слышал, что вы женаты, — с ходу начал Гарнет.

Щеки Кларка залила краска, схожая по цвету с его шевелюрой.

— Кто вам это сообщил?

— Люси Уортон. Она рассказала мне все.

— Тогда, сэр, вы целиком в курсе, — не без вызова парировал Кларк. — Вам известно все, что и надлежит знать.

— Что вы намереваетесь делать?

— Понятия не имею. — Дыхание у Кларка участилось. — Я не в состоянии это обсуждать. Это сугубо мое личное дело. Я…

— Сядьте, Ллуэлин.

Юноша сел. Его лицо вдруг неудержимо сморщилось, а из глаз выкатились две крупные слезы, к которым примешались пыльные частицы, оставшиеся после рабочего дня.

— Ах ты черт! — судорожно выдохнул он, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

— Я вот никак не могу уразуметь, почему вы вдвоем не способны все уладить и утрясти. — Гарнет не отрывал глаз от своего письменного стола. — Вы, Ллуэлин, мне по душе, по душе мне и Люси. К чему дурачить всех вокруг и…

Ллуэлин энергично затряс головой:

— Меня увольте! Ради нее я и пальцем не пошевелю. Пускай хоть утопится — мне все равно.

— Зачем нужно было увозить ее тайком?

— Не знаю. Мы были влюблены друг в друга почти год, а свадьба, казалось, когда еще будет. А потом на нас вдруг ни с того ни с сего что-то нашло…

— И почему вы не ужились вместе?

— Разве Люси вам не рассказала?

— Мне нужна ваша версия.

— Что ж, все началось однажды вечером, когда она взяла все наши деньги и выкинула на ветер.

— Выкинула на ветер?

— Взяла и купила новую шляпку. Стоила она только тридцать пять долларов, но это была вся наша наличность. Если бы я не обнаружил в старом костюме сорок пять центов, нам не на что было бы пообедать.

— Ясно, — сухо заметил Гарнет.

— А потом — ну, потом одно пошло за другим. Люси мне не доверяла, вообразила, будто я о ней не забочусь, твердила, что отправится домой к мамочке. И под конец мы друг друга возненавидели. Это была громадная ошибка — и ничего больше; мне, наверное, чуть ли не всю жизнь придется за нее расплачиваться. Погодите — это дело еще выплывет наружу. — Ллуэлин горько рассмеялся. — А я прослыву филадельфийской парочкой Леопольд и Лёб[23] — вот увидите!

— Не слишком ли много вы о себе возомнили? — холодно заметил Гарнет.

Ллуэлин воззрился на него с неподдельным удивлением.

— Я возомнил о себе? — переспросил он. — Мистер Гарнет, даю вам честное слово: я только сейчас впервые взглянул на ситуацию с этой стороны. Ради Люси я готов пойти на что угодно, лишь бы ей было хорошо, кроме одного: жить с ней я не стану. У нее богатейшие задатки, мистер Гарнет. — Глаза Ллуэлина наполнились слезами. — Она смелая и правдивая, бывает и нежной; я никогда в жизни не женюсь на другой, клянусь вам, но… но мы друг для друга хуже всякой отравы. Я не желаю больше ее видеть.

Да, размышлял Гарнет: собственно, это и есть тот извечный случай, когда люди хотят что-то получить, ничем не поступившись; и тут ни один из этой пары не внес в брачный союз хотя бы толику терпения и нравственного опыта. Их несовместимость обусловлена причинами самого тривиального свойства, однако укоренилась она в их сердцах достаточно прочно, и — быть может — им хватает мудрости осознать, что злополучное путешествие, которое они предприняли слишком поспешно, подошло к концу.

Вечером у Гарнета состоялся долгий и нелегкий разговор с Джорджем Уортоном, а на следующее утро он отправился в Нью-Йорк, где провел несколько дней. В Филадельфию он вернулся с известием, что брак между Люси и Ллуэлином Кларком властями штата Коннектикут объявлен недействительным ввиду их несовершеннолетия. Оба теперь получили свободу.