Оливия Киттеридж.

Безопасность.

Был май, и Оливия Киттеридж направлялась в Нью-Йорк. За все прожитые ею семьдесят два года ее нога не ступала в пределы этого города, хотя дважды, много лет тому назад, она сидела в машине, проезжавшей мимо него (за рулем был Генри, озабоченный тем, какой съезд с шоссе следует выбрать то в одном месте, то в другом), и видела вдали линию горизонта, изрезанную силуэтами зданий — зданий на фоне других зданий, серых на фоне серого неба. Он казался ей городом из научной фантастики, построенным на Луне. В нем не было для нее ничего привлекательного — ни тогда, ни сейчас… Хотя некоторое время тому назад, когда те самолеты врезались в башни-близнецы, Оливия сидела у себя в комнате и рыдала как дитя — не из-за всей страны, а из-за самого этого города, который тогда вдруг показался ей вовсе не чужим, безжалостным местом, а таким же хрупким и уязвимым, как группа ребятишек в детском саду, храбрых в охватившем их ужасе. Выпрыгивали из окон — от этого у нее больно сжималось сердце, и она чувствовала тайный, болезненный стыд из-за того, что два темноволосых угонщика, в молчаливом возбуждении от сознания собственной праведности, прибыли через Канаду и прошли через аэропорт не где-нибудь, а в Портленде, на пути к своему ужасающему разрушительному акту. (В то утро она вполне могла проезжать мимо них, кто знает?!).

Впрочем, шло время — время всегда идет, — и Нью-Йорк, во всяком случае, если смотреть, как Оливия, издалека, постепенно снова становился самим собой, то есть местом, куда Оливии вовсе не хотелось ехать, хотя теперь туда перебрался ее единственный сын. Он завел себе новую жену и двух детишек — не его собственных. Его новая жена, Энн, если верить единственной фотографии, которую пришлось загружать целую вечность, — высокая и крупная, как мужчина, теперь ждала ребенка от Кристофера, и из характерно краткого и-мейла Криса, где никакого внимания не уделялось ни пунктуации, ни заглавным буквам, следовало, что Энн устает и ее «часто тошнит». Вдобавок ко всему Теодор, по-видимому, устраивал скандал каждое утро, перед тем как идти в дошкольную группу. Оливию призвали на помощь.

Просьба, однако, не была выражена так прямо. После электронной записки Кристофер позвонил с работы и сказал: «Мы с Энн надеялись, ты приедешь погостить у нас пару недель». Для Оливии это означало, что им нужна ее помощь. Слишком много лет прошло с тех пор, как она проводила пару недель в обществе своего сына. «Три дня, — сказала Оливия. — Если дольше, я заваниваюсь, как рыба». — «Тогда неделю, — возразил Крис и добавил: — Ты могла бы отводить Теодора в дошкольную группу. Школа — за углом, в квартале от нас».

«Как же, разбежалась», — подумала Оливия. А ее тюльпаны? Вон они, видны из окна столовой, праздничные, ликующие головки, желтые и красные, — все они увянут к ее возвращению.

«Дай мне несколько дней на сборы, надо тут кое о чем договориться», — сказала она. Сборы и договоры заняли двадцать минут. Оливия позвонила на почту Эмили Бак и попросила сохранять ее корреспонденцию.

«Ну, Оливия, вам там будет хорошо», — сказала Эмили. «Угу, — согласилась Оливия. — Не сомневаюсь».

Потом она позвонила Дейзи, которая жила выше по их же дороге, и попросила ее поливать сад. Той самой Дейзи, которая вообразила себе — у Оливии не было на этот счет никаких сомнений, — что она проживет годы своего вдовства с Генри Киттериджем, если только Оливия умрет раньше его. Дейзи сказала: «Генри был всегда так добр, если я просила его поливать мой сад, когда я к маме уезжала». И добавила: «Вам там будет хорошо, Оливия. Вам будет повеселее».

Повеселее? Оливия не надеялась, что теперь это вообще для нее возможно.

После полудня она поехала в инвалидный дом и объяснила Генри, что собирается сделать, а он неподвижно сидел в своем кресле на колесах, все с тем же выражением растерянной вежливости, которое так часто у него бывало, будто ему на колени положили что-то такое, чего понять он не мог, но это требовало от него вежливого выражения благодарности. Был ли он глух или нет — все еще оставалось под вопросом. Оливии не верилось, что он не слышит, не верила этому и Синди — единственная симпатичная медсестра в отделении. Оливия дала ей номер телефона в Нью-Йорке.

«Она хороший человек, его новая?» — Синди отсчитывала таблетки в маленькие бумажные стаканчики. «Понятия не имею», — ответила Оливия. «Зато плодовитая, как я погляжу», — заметила Синди, берясь за поднос с лекарствами.

Оливия никогда не летала самолетом одна. Не то чтобы она сейчас была совершенно одна: разумеется, были с нею и другие пассажиры — четверо — в самолете, который размером едва мог сравниться с половиной междугородного автобуса компании «Грейхаунд». Они все прошли через контроль безопасности в благодушном спокойствии, точно стадо коров; казалось, только Оливия испытывает смятение. Ей пришлось снять замшевые сандалии и большие часы Генри — «таймекс», которые она носила на располневшем запястье. Вероятно, из-за странной интимности ситуации, когда она стояла в одних колготках, без обуви, волнуясь, что часы вдруг встанут после того, как пройдут сквозь аппарат, Оливия на полсекунды влюбилась в огромного охранника, который так по-доброму сказал: «Ну вот и все, мэм!» — и протянул ей пластмассовую миску, выкатившуюся к ней с ее часами. Да и оба пилота — каждый из них выглядел не старше двенадцати лет, с их ничем не озабоченными лицами, — тоже были к ней добры: это ощущалось в том, как, прежде чем уйти в свою кабину и закрыть стальную дверь, они спросили, не согласится ли она занять место подальше, сзади — чтобы распределить в салоне вес. И у нее возникла и расправила крылья мысль: матери этих мальчиков должны ими гордиться.

А затем, по мере того как их маленький самолет набирал высоту и она видела внизу под ним поля яркой и нежной зелени в свете утреннего солнца, а дальше за ними — линию берега и океан, сверкающий и почти совершенно гладкий, крохотные полоски кильватерных вод за несколькими рыболовецкими суденышками, — вот тогда Оливия почувствовала что-то, чего совсем не ожидала почувствовать снова: внезапный всплеск жажды жизни. Она наклонилась вперед, вглядываясь в окно: нежные, бледные облака, небо голубое, что твоя шляпка, свежая зелень полей, необъятное водное пространство — все это, увиденное с высоты, представлялось ей чудесным, поразительным. Оливия вспомнила, какой бывает надежда, — и это была надежда. Это внутреннее возбуждение, что толкает тебя вперед, вспахивает перед тобой жизнь, как те суденышки внизу вспахивают сверкающую воду, как этот самолет вспахивает воздух, летя к месту назначения, к месту новому, где в тебе нуждаются. Ведь Оливию попросили стать частью жизни ее сына.

Однако в аэропорту Кристофер, казалось, был просто разъярен. Она забыла, что из-за усиленных мер безопасности он не сможет встретить ее у самого места высадки, а ему явно в голову не пришло напомнить ей об этом. Почему это так его рассердило, Оливии было никак не понять. Ведь это ей пришлось бродить по багажному отделению в панике, заполнявшей все ее существо, с горящим, словно в огне, лицом, пока Кристофер не отыскал ее, когда она снова поднималась по лестнице, едва передвигая ноги.

«Господи, — произнес он, не успев даже протянуть руку за ее чемоданом. — Ну почему ты не можешь завести себе сотовый телефон, как все другие люди?!».

И лишь потом, когда они уже мчались по скоростному шоссе с четырьмя полосами и большим количеством движущихся вместе машин, чем Оливии когда-либо приходилось видеть, Кристофер спросил: «Ну как он?» — «Все так же», — ответила она и больше ничего не говорила, пока они не съехали с шоссе. Теперь они двигались по улицам, застроенным неодинаковой высоты зданиями, Кристофер резко бросал машину то в одну сторону, то в другую, объезжая припаркованные в два ряда грузовики.

— Ну как Энн? — спросила Оливия, впервые с тех пор, как села в машину, поудобнее передвинув ноги.

А Кристофер ответил:

— Ей тяжело. — И добавил назидательным докторским тоном: — И становится чем дальше, тем тяжелее. — Он будто и не подозревал, что Оливия когда-то тоже была беременна. — А Эннабел опять просыпается по ночам.

— Прелестно, — сказала Оливия. — Просто прелестная заваруха.

Дома по сторонам улиц стали пониже, у каждого — крутое крытое крыльцо. Она спросила:

— Ты вроде писал, что с маленьким Тедди хлопот не оберешься?

— Он — Теодор, — предостерег ее Кристофер. — Упаси тебя бог называть его иначе, чем Теодор. Что бы ты ни делала, не называй его Тедди. — Кристофер резко затормозил и сдал задом, чтобы встать на свободное место у тротуара. — Честно, мам? — Кристофер низко наклонил голову, его голубые глаза глядели прямо в глаза матери, как глядели когда-то, много лет назад. — Теодор на самом деле просто маленький кусок дерьма.

Растерянность, охватившая Оливию в тот самый момент, как она сошла с самолета и увидела, что ее никто не встречает, затем, на аэропортовском эскалаторе, переросшая в настоящую, заполнившую все ее существо панику, сменилась поразительной, совершенно необычайной заторможенностью, не покидавшей ее все время, пока они ехали домой. В результате теперь, когда она вышла из машины и ступила на тротуар, ей показалось, что все вокруг плывет, так что, потянувшись за чемоданом, лежавшим на заднем сиденье, Оливия пошатнулась и, чуть не упав, прислонилась к машине.

— Не спеши, мам, — сказал Кристофер. — Я сам возьму чемодан. Только смотри под ноги.

— Обожемой! — произнесла Оливия, так как уже наступила ногой на подсохшую колбаску собачьего кала, оставленную на тротуаре. — Вот черт!

— Я совершенно этого не выношу, — сказал Кристофер, беря мать под руку. — Тут живет один парень, он работает в метро и приходит домой утром. Я постоянно вижу его здесь, на улице, с собакой, которая гадит на тротуаре, а он оглядывается, не засек ли их кто, и оставляет говно, не убирая.

— Обожемой, — повторила Оливия, потому что ее растерянность усиливал дополнительный фактор — необычайная разговорчивость ее сына.

Она редко слышала, чтобы он так эмоционально и так много говорил, и была совершенно уверена, что никогда прежде не слышала, чтобы он произносил слово «говно». Она засмеялась. Звук получился фальшивый и жесткий. Ясные лица молодых пилотов сегодняшнего утра всплыли в ее памяти, как что-то привидевшееся ей во сне.

Кристофер отпер зарешеченную дверь под большим коричневым крыльцом с широкими ступенями и отступил назад, давая Оливии пройти.

— Значит, это и есть твой дом, — сказала она и снова издала тот же смешок, потому что чуть не расплакалась из-за темноты, из-за застарелого запаха псины и нестираного белья, прогорклого запаха, который, казалось, источали сами стены. Дом, что они с Генри построили для Криса там, у себя, в штате Мэн, был прекрасен — полон света, с огромными окнами, чтобы видны были лужайки, и лилии, и елки.

Оливия наступила на пластмассовую игрушку и чуть не сломала себе шею.

— А где же все? — спросила она. — Кристофер, мне надо снять эту сандалию, иначе я разнесу собачье дерьмо по всему дому.

— Да оставь ее тут, — сказал Кристофер, обходя мать.

Так что она высвободила ногу из этой сандалии и пошла через темную прихожую, думая о том, что забыла взять с собой еще одну пару колготок.

— Они позади дома, в саду, — сказал ей сын.

И Оливия последовала за ним через просторную темную гостиную в небольшую кухню, где в беспорядке валялись игрушки, стоял высокий детский стульчик, а на стойке — кастрюли, открытые коробки с крупами и «рисом-минуткой». На столе валялся запачканный белый носочек. И Оливии вдруг показалось, что, в какой бы дом она ни вошла, все они, кроме ее собственного и того, что они построили для Криса, всегда вызывали у нее депрессию. Как будто ей так и не удалось изжить чувство, по всей вероятности свойственное ей в детстве, — сверхчувствительность к чуждому запаху жилья других людей, страх, окутывавший неизвестно как закрывающуюся дверь незнакомого туалета или скрип ступеней, истоптанных не твоими ногами.

Оливия вышла, щурясь от света, на небольшую площадку за домом — неужели он мог это называть садом? Она стояла на голом квадрате бетона, окруженном сетчатым забором, в который снаружи ударило что-то такое крупное, что целая секция его лопнула и завалилась, оставив зияющую дыру. Прямо перед собой Оливия увидела детский пластмассовый бассейн. В нем сидела голенькая девочка и смотрела на нее, а рядом с бассейном стоял темноволосый мальчик в мокрых, липнущих к его худеньким бедрам плавках. Он тоже не сводил с Оливии глаз. За ним на старой собачьей лежанке расположился черный пес.

Чуть поодаль от Оливии поднималась деревянная лестница, ведущая к деревянному балкону прямо у нее над головой. Из тени под лестницей раздался голос: «Оливия!» Появилась женщина с лопаточкой для барбекю в руке.

— Господи, вот и вы! Какое наслажденье для натруженных глаз! Я так рада познакомиться с вами!

На миг у Оливии возник образ огромной ходячей девочки-куклы: волосы подстрижены ровно, точно до плеч, лицо открытое и бесхитростное, как у простушки.

— А вы, должно быть, Энн, — сказала Оливия, но слова потерялись в объятии, куда заключила ее эта большая девочка, уронив лопатку, что заставило пса застонать и подняться на ноги, — Оливия смогла разглядеть это в крохотную, оставшуюся ей щелочку. Выше ростом, чем Оливия, с огромным и твердым животом, эта Энн обвила ее своими длинными руками и поцеловала в висок. Оливия никогда ни с кем при встречах не целовалась. И оказаться в объятиях женщины, крупнее ее самой… ну что сказать? Оливия была совершенно уверена: такого с ней никогда раньше не случалось.

— Вы не против, если я стану называть вас «мама»? — спросила большая девочка, чуть отступив, но продолжая удерживать Оливию за локти. — Мне просто до смерти хочется называть вас мамой.

— Называй меня, как тебе будет угодно, — ответила Оливия. — Думаю, я буду называть тебя «Энн».

Темноволосый мальчик, словно какой-то скользкий зверек, метнулся к матери и ухватился за ее мощное бедро.

— А ты, очевидно, Таддеус? — обратилась к нему Оливия.

Мальчик расплакался.

— Теодор, — поправила Энн. — Мой дорогой, тут нет ничего страшного. Бывает, что люди делают ошибки. Мы же с тобой уже говорили об этом, правда?

Высоко на щеке Энн выступила красная сыпь. Она спускалась к шее и пряталась в вырезе огромной черной футболки, надетой поверх черных легинсов. Ступни Энн были босы, на ногтях виднелись остатки розового лака.

— Пожалуй, мне лучше сесть, — сказала Оливия.

— Ой, ну конечно же! — откликнулась Энн. — Дорогой, притащи сюда вон тот стул для твоей мамы.

В мешанине звуков — скрипе алюминиевого складного стула о цемент, реве Теодора и слов Энн, говорившей: «Господи, Теодор, ну что такое?» — посреди всего этого, с одной ногой в сандалии, а другой — без, опускаясь на пляжный стул, Оливия явственно услышала слова: «Хвала Иисусу!».

— Теодор, дорогой, прошу тебя, прошу, прошу — перестань плакать.

В пластмассовом бассейне Эннабел шлепнула ладошкой по воде и завизжала.

— Господи, Эннабел, — сказал Кристофер, — давай-ка потише.

— Хвала Господу! — четко донеслось откуда-то сверху.

— Что это, ради всего святого? — спросила Оливия, закинув голову и, прищурившись, поглядела наверх.

— Мы сдаем верхний этаж христианину, — шепотом объяснила Энн, сделав большие глаза. — Я хочу сказать, кто бы мог подумать, что в этом микрорайоне мы посадим себе на шею жильца-христианина?

— Христианина? — переспросила Оливия, вглядываясь в свою невестку в абсолютном замешательстве. — А вы что же — мусульманка, Энн? Это для вас проблема?

— Мусульманка? — Большое, простодушное лицо молодой женщины приветливо смотрело на Оливию, пока Энн наклонялась, чтобы забрать из бассейна малышку. — Нет, я не мусульманка. — И вдруг заинтересованно: — Постойте, а вы-то не мусульманка, а? Кристофер никогда мне…

— Ох, боже упаси! — заверила ее Оливия.

— Она имеет в виду, — Кристофер принялся объяснять матери, одновременно возясь с большой барбекюшницей, стоявшей под лестницей, — что большинство обитателей нашего микрорайона не ходят в церковь. Мы живем в самой крутой части Бруклина, они тут чертовски задаются, дорогая моя мамочка, они тут либо слишком эстетные мазилы-пердилы, чтобы в Бога верить, либо слишком заняты — делают деньги. Так что это довольно необычно — завести себе жильца, который реально так называемый христианин.

— Ты хочешь сказать, что он что-то вроде фундаменталиста? — спросила Оливия, снова поражаясь тому, каким разговорчивым стал ее сын.

— Точно, — обрадовалась Энн. — Такой он и есть. Христианин по сути своей. Фундаментальный.

Мальчик перестал плакать, но все еще держался за материнскую ногу. Тоненьким, серьезным голоском он сказал Оливии:

— Стоит нам выругаться, как попугай говорит: «Хвала Господу!» или «Иисус наш Господь».

И к ужасу Оливии, мальчик задрал голову и завопил: «Дерьмо!».

— Дорогой! — сказала Энн и пригладила сыну волосы.

«Хвала Господу!» — раздалось сверху.

— Это — попугай? — спросила Оливия. — Бог мой, да у него голос как у моей тетушки Оры.

— Ага, попугай, — сказала Энн. — Странно, правда?

— А вы не могли сказать ему, что не разрешаете держать животных в доме?

— Ой, мы никогда такого не сказали бы. Мы же любим животных. У нас у самих есть Догфейс[37] — он часть нашей семьи. — Энн кивком указала на черного пса, который, вернувшись на свою жалкую лежанку, уложил длинную морду на передние лапы и закрыл глаза.

Оливия с трудом могла что-то съесть за обедом. Она было подумала, что Кристофер собирается жарить гамбургеры. Однако он поджарил хот-доги, но не с сосисками, а с соевым сыром, и для взрослых — надо же такое придумать! — достал консервированные устрицы, нарезал их кубиками и затолкал в эти так называемые хот-доги.

— Вы хорошо себя чувствуете, а, мама? — этот вопрос задала ей Энн.

— Прекрасно, — ответила Оливия. — Когда я путешествую, я порой обнаруживаю, что мне вовсе не хочется есть. Думаю, я просто съем булочку от хот-дога.

— Ну конечно. Угощайтесь. Теодор, правда ведь, хорошо, что твоя бабушка приехала к нам погостить?

Оливия положила булочку назад на тарелку. Ей ни разу не пришло в голову, что она — «бабушка» детям Энн, которых та родила от разных отцов: это выяснилось только что, когда перед ней ставили блюдо с хот-догами. Теодор не откликнулся на вопрос матери, только пристально смотрел на Оливию, жуя хот-дог с открытым ртом и отвратительно чавкая.

Не прошло и десяти минут, как с обедом было покончено. Оливия сказала Крису, что хотела бы помочь, все помыть и убрать на место, но не знает куда.

— А никуда, — ответил Крис. — Разве ты еще не поняла? В нашем доме ничто никуда не убирается.

— Мама, вы лучше устройтесь поудобнее и отдохните, — сказала Энн.

Так что Оливия спустилась в подвал, куда еще раньше отнесли ее маленький чемодан, и легла на двуспальную кровать. По правде говоря, подвал оказался самым приятным местом из всех, что Оливия увидела в этом доме. Он был как следует отделан, весь выкрашен в белый цвет, и здесь даже был белый телефон рядом со стиральной машиной.

Оливии хотелось заплакать. Хотелось по-детски разрыдаться. Она села на кровати и набрала телефонный номер.

— Дайте ему послушать, — сказала она и подождала, пока не услышала абсолютную тишину.

— Почмокай, Генри, — попросила Оливия и подождала еще немного, пока ей не показалось, что она услышала какой-то слабый звук. — Ну вот. Она — крупная девушка, твоя новая невестка, — принялась она рассказывать. — Грациозна, как грузовик. Думаю, малость глуповата. Не могу точно определить, в чем там дело. Но милая. Она бы тебе понравилась. Вы бы с ней поладили.

Оливия оглядела подвальную комнату, в которой сидела, и ей послышалось, что Генри снова издал какой-то звук.

— Нет, она не собирается в ближайшее время, задрав хвост, нестись по побережью на север. У нее и тут хлопот полон рот. И живот тоже полон. Они поселили меня в подвале, Генри. Но тут довольно мило. Он выкрашен в белый цвет. — Оливия попыталась придумать, что бы еще сказать такое, что Генри хотелось бы услышать. — У Криса, кажется, все хорошо, — сообщила она. Потом долго молчала, наконец добавила: — Стал разговорчив… Ну ладно, Генри, — закончила она и повесила трубку.

Вернувшись наверх, Оливия никого там не обнаружила. Решив, что они укладывают детишек спать, она через кухню прошла в бетонный дворик, где уже сгущались сумерки.

— Застали меня врасплох! — раздался голос Энн, и сердце у Оливии застучало громко и часто.

— Боже упаси. Это ты меня застала врасплох — я и не заметила, что ты здесь сидишь.

Энн сидела под лестницей, зажав в пальцах одной руки сигарету, а другой удерживая на животе бутылку с пивом; раздвинув ноги, она сидела на табурете около барбекюшницы.

— Посидите, — предложила Энн, указывая на пляжный стул, на котором Оливия сидела утром. — Если только вас не выводит из себя, что беременная женщина пьет и курит. Если так, то это я полностью понимаю. Но — только одна сигарета и одна бутылочка пива в день. Знаете, когда дети наконец уложены, я называю это время моим временем медитации.

— Понимаю, — сказала Оливия. — Медитируй на здоровье. Я могу вернуться в дом.

— Ох нет! Мне так нравится быть с вами.

В наступивших сумерках Оливия увидела, что Энн ей улыбается. Сколько бы ни утверждали, что нельзя судить о книге по обложке, Оливия всегда считала, что лицо говорит о многом. И все же какая-то коровья флегматичность молодой женщины озадачивала Оливию. Неужели Энн и правда глуповата? Оливия достаточно долго преподавала в школе, чтобы знать: слишком большая незащищенность может принимать вид тупости. Она опустилась на стул и отвернулась. Ей не хотелось гадать, что можно увидеть на ее собственном лице.

В воздухе перед ней плыл сигаретный дымок. Ее поражало, что кто-то в наши дни еще решается курить, и она не могла воспринимать это иначе как оскорбление.

— Послушай-ка, — сказала она, — разве это не вызывает у тебя тошноту?

— Что? Эта сигарета?

— Да. Вряд ли курение помогает против приступов тошноты.

— Каких приступов?

— Я думала, у тебя случаются приступы тошноты.

— Приступы тошноты? — Энн бросила сигарету в бутылку из-под пива и посмотрела на Оливию; ее черные брови взъехали высоко на лоб.

— Тебя не стало тошнить, когда ты забеременела?

— Да нет. — Энн похлопала себя по животу. — Я же — лошадь. Я просто выплевываю их из себя без всяких проблем.

— Это заметно. — Оливия заподозрила, что невестка опьянела от пива. — А где твой новоиспеченный муж?

— Он Теодору сказку читает. Так хорошо, что между ними близость устанавливается.

Оливия открыла было рот, чтобы спросить, какая близость связывает Кристофера с настоящим отцом мальчика, но промолчала. Может, в наши дни уже нельзя говорить «настоящий отец»?

— А сколько вам лет, мама? — спросила Энн, почесывая щеку.

— Семьдесят два года, — ответила Оливия. — Размер обуви — десятый.[38].

— Ух ты, вот здорово! У меня тоже десятый. У меня всегда были большие ноги. А вы отлично выглядите для семидесяти двух лет, — добавила Энн. — Моей матери шестьдесят три, а она…

— А что — она?

— Ну, — Энн пожала плечами, — она просто не выглядит так хорошо. — Энн тяжело поднялась с табурета, наклонилась к барбекюшнице и взяла коробок больших кухонных спичек. — Мам, если вы не против, я собираюсь выкурить еще одну сигарету.

Оливия была против. Там, внутри, — ребенок Кристофера, он, видимо, как раз сейчас пытается развить свою респираторную систему, и что это за женщина, если она готова подорвать все его усилия? Но вслух она сказала:

— Делай что хочешь. Мне-то что до этого, черт возьми!

— «Хвала Господу!» — донеслось сверху.

— Ох, ради всего святого! — произнесла Оливия. — Как вы можете все это терпеть?

— Иногда не могу, — ответила Энн, громоздко опускаясь на табурет.

— Ну что ж, — сказала Оливия, уставившись на собственные колени и разглаживая юбку. — Думаю, это не надолго.

Она испытывала настоятельную потребность отвернуться: Энн закуривала новую сигарету.

Энн не ответила. Оливия слышала, как она сделала вдох, потом — выдох, в сторону Оливии снова поплыл дымок. И в ее голове неожиданно расцвело понимание: девочка паникует. Откуда ей было знать об этом — ей, ни разу за все семьдесят два года не поднесшей к губам сигарету? Но осознание этой правды переполняло Оливию. На кухне зажегся свет, и сквозь зарешеченные окна ей было видно, как Кристофер подходит к раковине.

Порой, вот как сейчас, у Оливии возникало осознание того, с каким отчаянным упорством каждый человек на свете стремится обрести желаемое. Для большинства это — чувство безопасности, защищенности в том океане ужаса, в который все больше и больше превращается наша жизнь. Люди полагают, что любовь может дать им это, и возможно, так оно и бывает. Но если — как в случае с курящей рядом Энн — требуется родить трех малышей от трех разных отцов, и даже этого недостаточно, тогда что? А Кристофер — почему он оказался таким безрассудно храбрым, что взвалил на себя эту ношу, и не до, а лишь после того, как это произошло, побеспокоился сообщить матери? В почти полной темноте Оливия увидела, как Энн наклонилась и загасила сигарету, окунув ее кончиком в детский бассейн. Раздалось еле слышное «псст», потом она швырнула окурок под сетчатый забор.

Лошадь?

Кристофер не сказал ей правды, прислав и-мейл о том, что у Энн бывают приступы тошноты. Оливия прижала руку к щеке — щека горела. Ее сын — он ведь Кристофер, он ни за что не смог бы сказать: «Мам, я по тебе соскучился». Он сказал, что у его жены «приступы тошноты».

Кристофер появился в дверях, и сердце Оливии устремилось ему навстречу.

— Иди к нам, — позвала она. — Иди. Посиди с нами.

Он все стоял, свободно держа руки на бедрах. Потом поднял одну руку и стал медленно потирать затылок. Энн поднялась с табурета.

— Посиди здесь, Крис. Если они заснули, пойду приму ванну.

Крис не сел на табурет, а подтянул стул поближе к Оливии и расположился на нем развалившись, как, бывало, сидел на диване дома. Оливии хотелось сказать: «Как здорово снова видеть тебя, сынок». Но она ничего не сказала. Он тоже молчал. Они долго сидели так вместе. Она могла бы сидеть на клочке бетона где угодно, только бы он был рядом — ее сын, яркий маячок, покачивающийся на волнах в бухте ее собственного тихого ужаса.

— Итак, ты теперь домовладелец, сдающий квартиру, — сказала она, потому что ее вдруг поразила странность этой ситуации.

— Ага.

— Они тебе досаждают?

— Нет. Там живет только этот тип и его религиозный попугай.

— А как его зовут, этого парня?

— Шон О'Кейси.

У Оливии перехватило дыхание.

— Неужели? А сколько ему лет? — спросила она, резко выпрямившись на стуле, чтобы легче стало дышать.

— Дай подумать. — Кристофер вздохнул, подвинулся на стуле, изменив позу. Теперь он был такой же, как прежде, хорошо ей знакомый, — медленно говорил, медленно двигался. — Примерно моего возраста, я думаю. Чуть младше.

— Он не родственник Джима О'Кейси, а? Того, что возил нас в школу? У них был полон дом детей. Его жене пришлось уехать из города после того, как Джим тогда ночью сорвался с дороги. Помнишь? Она взяла детей и уехала жить к матери. Этот парень наверху — он не один из них?

— Понятия не имею, — ответил Кристофер.

Он сказал это совсем как Генри, так же рассеянно, как иногда отвечал ей Генри: «Понятия не имею».

— Это довольно распространенное имя, — признала Оливия. — И все-таки ты мог бы его спросить, не родственник ли он Джиму О'Кейси.[39].

Кристофер покачал головой:

— Не хочется.

Он зевнул и потянулся, еще больше развалившись на стуле, откинув назад голову.

Она впервые увидела его на городском собрании, проходившем в гимнастическом зале полной средней школы Кросби. Они с Генри сидели на складных стульях ближе к концу зала, а этот человек стоял у мест для зрителей, недалеко от двери. Он был высокого роста, глаза сидели глубоко под крупным лбом, губы тонкие — типично ирландское лицо. Взгляд не то чтобы задумчивый, но очень серьезный, и глаза его смотрели на Оливию очень серьезно. Она вдруг почувствовала: в ней пульсирует узнавание, хотя была уверена, что никогда раньше не видела этого человека. В тот вечер они несколько раз встречались глазами.

Когда Оливия с Генри выходили из зала, кто-то их познакомил, и она услышала, что он переехал в их город из Уэст-Эннетта, где преподавал в частном училище. Ему с семьей пришлось переехать, так как им необходима была большая площадь, и теперь они живут близ города, рядом с фермой Робинсонов. Шестеро ребятишек. Католики. Он был такой высокий, этот Джим О'Кейси, и когда их знакомили, казалось, его обуревает застенчивость, сквозившая в почтительном наклоне головы, особенно когда он пожимал руку Генри, будто заранее извинялся за то, что похищает чувства его жены. Жены Генри, который и понятия не имел.

Когда в тот вечер Оливия вышла из школы на зимний воздух и шагала рядом с говорившим о чем-то Генри к их машине на дальнюю парковку, у нее было ощущение, что ее наконец-то увидели. А она даже не знала, что чувствовала себя невидимой.

На следующую осень Джим О'Кейси ушел с работы в училище и стал преподавать в той же школе, где работала Оливия и где учился Кристофер, так что каждое утро — ведь это было ему по пути — Джим отвозил их обоих в школу, а потом — обратно домой. Оливии исполнилось сорок четыре года, Джиму — пятьдесят три. Она считала себя в общем-то уже старой, но, разумеется, это было не так. Она была высокого роста, излишний вес, что обычно приходит с менопаузой, только начинал намекать о себе, и в свои сорок четыре она была высокой, статной женщиной. И вот, без малейшего звука, предвещающего опасность, ее сшибло с ног, словно на нее, когда она шла по сельской дороге, внезапно налетел сзади огромный, бесшумный грузовик.

— Если бы я тебя позвал уехать со мной, ты бы уехала? — спросил он как-то, когда они ели ланч у него в кабинете. Он произнес это тихо и спокойно.

— Да, — ответила она.

Он некоторое время молча смотрел на нее и ел яблоко: во время ланча он всегда ел только яблоко.

— Ты сегодня пошла бы домой и сказала бы об этом Генри?

— Да, — ответила она.

Было похоже, что они замышляют убийство.

— Так, наверное, хорошо, что я тебя не позвал?

— Да.

Они никогда не целовались, никогда даже не прикоснулись друг к другу, только проходили очень близко друг от друга, когда шли в его кабинет — крохотную квадратную каморку рядом с библиотекой: учительской они избегали. Но после того дня, когда он спросил ее об этом, Оливия жила с постоянным ощущением ужаса и с таким томлением в душе, которое порой становилось невыносимым. Но человек многое может вынести.

Были ночи, когда она не могла заснуть до утра, пока не светлело небо и птицы не начинали петь, тогда ее тело свободно раскидывалось на кровати, и невозможно было — вопреки жившим в ней страху и ужасу — не чувствовать себя по-глупому счастливой. После одной такой ночи, в субботу, когда она не спала и не могла найти себе места, Оливия внезапно погрузилась в сон, такой крепкий, что, услышав звонок телефона у кровати, никак не могла сообразить, где она находится. Потом услышала, что трубку взяли, и тихий голос Генри: «Оливия, случилось что-то ужасное. Джим О'Кейси сорвался с дороги и врезался в дерево. Он — в интенсивной терапии в Ганновере. Они там не знают, выживет ли он».

Он умер в тот же день, перед вечером; Оливия предполагала, что у его постели была его жена, может быть кто-то из детей.

Она не могла этому поверить. Она все время повторяла Генри: «Я не могу в это поверить. Что произошло?» — «Говорят, он не справился с управлением машиной. — Генри качал головой. — Ужасно».

Ох, она тогда была совершенно сумасшедшая. Просто психопатка. Она была так зла на Джима О'Кейси. Она была так зла, что пошла в лес и била по стволу дерева с такой силой, что из руки потекла кровь. Она рыдала у ручья, пока не начала задыхаться. И она приготовила ужин для Генри. Она день за днем вела уроки в школе, возвращалась домой и готовила ужин для Генри. Или порой, в какие-то вечера, Генри готовил ужин для Оливии, потому что она говорила, что устала, и он открывал банку спагетти и, господи, у нее просто с души воротило от этой еды! Она похудела и некоторое время выглядела лучше, чем когда бы то ни было, это терзало ей сердце своей злой иронией. В те ночи Генри часто тянулся к ней. Оливия была уверена, что он ни о чем не подозревает. Иначе он сказал бы что-нибудь. Генри ведь был такой, он ничего не таил про себя. А вот в Джиме О'Кейси была некая настороженность, спокойная злость, Оливия видела в нем себя и даже как-то сказала ему: «Мы оба выкроены из одного куска дрянного сукна». Джим просто смотрел на нее и ел яблоко.

— Ох, мам, подожди-ка минутку, — сказал Кристофер, выпрямившись на стуле. — Может, я все же у него спрашивал. Да-да. Он говорил, что его отец — тот самый, что врезался в дерево в городке Кросби, в Мэне.

— Что? — Оливия вглядывалась в лицо сына сквозь тьму.

— Вот тогда-то он и стал по-настоящему религиозен.

— Ты это серьезно?

— Отсюда и попугай. — И Кристофер воздел руку к балкону.

— Обожемой, — выговорила Оливия.

Кристофер уронил руку преувеличенным жестом, демонстрируя поражение или отвращение.

— Господи, мам, ну я же тебя разыгрываю, просто для смеха. Я не имею ни малейшего понятия, кто такой этот тип.

Из застекленной кухонной двери появилась Энн в махровом халате, с обвязанной полотенцем головой.

— Мне тот мужик никогда не нравился, — задумчиво сказал Кристофер.

— Кто? Этот жилец? Говори потише.

— Да нет, этот… как его там? Мистер Джим О'Кейси.

Когда Оливия утром села выпить чашку кофе, она обнаружила на столе обрезки ногтей и размокшие овсяные хлопья. Энн в соседней комнате собирала Теодора в дошкольную группу и крикнула ей оттуда:

— С добрым утром, мама! Вы хорошо спали?

— Прекрасно.

Оливия подняла руку и коротко помахала невестке. Ей спалось гораздо лучше, чем когда-либо за последние четыре года, с тех пор как Генри разбил паралич. Надежда, возвращение которой она испытала в самолете, казалось, снова вернулась к ней, когда она уплывала в сон, баюкая ее на подушке тихого счастья. У Энн не было утренних приступов тошноты. Кристофер соскучился по матери. Она — у своего сына. Она ему нужна. Какой бы разрыв, уходящий корнями в далекие годы, ни произошел между ними, начавшись так же безобидно, как сыпь на щеке Энн, но заходя все глубже и глубже и в конце концов оторвав сына от Оливии, он ведь излечим. Он, конечно, оставит шрам, но человек накапливает шрамы и движется дальше; так и она станет двигаться дальше — рядом с сыном.

— Кушайте на здоровье, мама! — крикнула ей Энн. — Все, что вам захочется.

— Будет сделано, — откликнулась Оливия.

Она встала, протерла губкой стол, хотя прикасаться к обрезкам чужих ногтей было ей вовсе не по душе. Она тщательно вымыла руки.

Заниматься чужими детьми Оливии тоже было не по душе. Явился Теодор и встал в дверях с рюкзаком за спиной, таким большим, что, хотя мальчик стоял лицом к Оливии, рюкзак был виден у него по бокам. Оливия взяла пончик из коробки, которую заметила высоко на стойке, и снова уселась за свой кофе.

— Нельзя есть пончик, пока вы не съели еду для роста, — произнес мальчик поразительно назидательным для ребенка тоном.

— Ну, я бы сказала, что уже достаточно выросла, тебе не кажется? — ответила Оливия и откусила большой кусок.

За спиной Теодора возникла Энн.

— Звини, лапочка, — сказала она, протискиваясь мимо него и подходя к холодильнику. Она несла на бедре малышку; девочка повернула голову и не сводила с Оливии глаз. — Теодор, тебе надо взять сегодня две коробочки сока. Сегодня у них внеклассные занятия, — объяснила она Оливии, которая чуть было не поддалась искушению показать язык этой чертовой малышке, уставившейся на нее. — Школа отвозит их на пляж, и я опасаюсь, как бы у него не произошло обезвоживания.

— Я тебя не виню, — ответила Оливия, дожевывая пончик. — Крис тебе никогда не рассказывал про солнечный удар, случившийся с ним, когда мы ездили в Грецию? Ему было тогда двенадцать. Пришел какой-то знахарь и делал над ним какие-то широкие, машущие движения руками.

— Неужели? — спросила Энн. — Теодор, ты хочешь апельсиновый или виноградный?

— Виноградный.

— А я думаю, — возразила Энн, — апельсиновый. От виноградного только еще больше хочется пить. Как вы думаете, мама? Разве виноградный сок не вызывает более сильную жажду, чем апельсиновый?

— Понятия не имею.

— Апельсиновый, лапочка. — И Теодор расплакался. Энн бросила на Оливию неуверенный взгляд. — Я собиралась попросить вас проводить его в школу, тут всего один квартал…

— Нет! — рыдал Теодор. — Я не хочу, чтобы она провожала меня в школу…

Заткнись к чертовой матери, подумала Оливия. Крис был прав — ты просто маленький кусок дерьма.

А Энн попросила:

— Теодор, ну пожа-а-алуйста, не плачь!

Оливия толчком отодвинула назад свой стул.

— А что, если я выведу Догфейса погулять в парке?

— А вы не против его говёшки в пакет собирать?

— Нет. Совершенно определенно — не против. Поскольку сама на одну наступила.

Если честно, она немножко побаивалась прогулки с собакой, но пес оказался хорошим парнем. Он спокойно сидел, пока они ждали, чтобы зажегся зеленый свет. Оливия провела его мимо столиков для пикника и мимо огромных мусорных баков, доверху заполненных остатками еды и газетами, и фольгой с остатками соуса от барбекю; пес все же натягивал поводок в том направлении, однако, когда они вышли на лужок, она спустила его с поводка — Энн говорила ей, что это можно сделать. «Только оставайся поблизости», — сказала она псу. Он принялся обнюхивать все вокруг, даже не думая убегать.

Оливия обратила внимание на человека, пристально за ней наблюдавшего. Он был молод и одет в кожаную куртку, хотя погода установилась теплая и надевать кожаную куртку не требовалось. Он стоял у ствола огромного дуба и звал свою собаку — короткошерстную белую собаку с острым розовым носом. Молодой человек медленно двинулся к Оливии. Наконец приблизившись, он спросил:

— Вы — Оливия?

Ее лицу стало жарко.

— Оливия? Какая? — спросила она.

— Мать Кристофера. Энн говорила, вы приедете погостить.

— Ясно, — сказала Оливия, сунув руку в карман и нащупывая темные очки. — Ну вот она я.

Она надела очки и отвернулась посмотреть, где Догфейс.

— Вы у них в доме остановились? — после паузы спросил молодой человек, а Оливия подумала, что вообще-то это вовсе не его дело.

— Да, — ответила она. — Подвал у них очень симпатичный.

— Ваш сын засунул вас в подвал? — спросил человек, и Оливия с неприязнью подумала, что это уж совсем нехорошо с его стороны.

— Это очень приятный подвал, — сказала Оливия. — Он меня вполне устраивает.

Она глядела прямо перед собой, но чувствовала, что он на нее смотрит. Ей хотелось спросить: «Вы что, никогда раньше старух не видели?».

Оливия смотрела, как пес ее сына нюхает под хвостом у пробегающего мимо золотистого ретривера, чья молодая, пышногрудая хозяйка держала в одной руке железную кружку, а в другой — поводок.

— В некоторых из этих старых особняков в подвалах водятся крысы и мыши, — сказал ее собеседник.

— Никаких крыс, — заверила его Оливия, — очень милый паук-косиног прошагал мимо. Ничуть меня не побеспокоил.

— Должно быть, практика у вашего сына идет вполне успешно. Сейчас эти дома стоят целое состояние.

Оливия не ответила. То, что он посмел это сказать, было слишком вульгарно.

— Бланш! — позвал молодой человек, отправившись за своей собакой. — Бланш! Ко мне, сейчас же!

Бланш не проявляла ни малейшего намерения выполнить приказ. Оливия увидела, что Бланш нашла старого, подохшего голубя, и тут ее хозяин просто обезумел от ярости.

— Бланш, фу! — кричал он. — Бланш, брось это!

Из длинной пасти собаки свисала кровавая гадость, и Бланш рванулась прочь от приближавшегося к ней хозяина.

— Господи Иисусе! — воскликнула пышногрудая владелица золотистого ретривера, так как окровавленные внутренности голубя, выскользнув из пасти Бланш, оказались прямо перед ней.

— «Хвала Господу!» — раздалось откуда-то с дуба.

Оливия подозвала Догфейса, прищелкнула поводок к его ошейнику, повернулась и направилась домой. Перед тем как подойти к дому, она оглянулась и увидела, что молодой человек переходит улицу с Бланш на поводке и попугаем на плече. Странное чувство потери ориентации вдруг овладело Оливией. Так это и есть жилец Кристофера? Эта претенциозная кожаная куртка, эта манера поведения — агрессивно-недружелюбная, с точки зрения Оливии. Отпирая зарешеченную входную дверь, Оливия чувствовала себя так, будто в восемь часов утра участвовала в небольшом боестолкновении. Она подумала, что ее сыну не следует жить в этом городе. Он не боец.

Кухня была пуста. Наверху в душе шумела вода. Оливия тяжело опустилась в деревянное кресло. Когда-то она знала имя каждого из шестерых. Сейчас она не помнила ничего, только имя жены — Роза, и девочки — кажется, Андреа? Шон, вполне вероятно, мог быть одним из самых младших. Но сколько тысяч Шонов О'Кейси бродит вокруг, и какое это на самом деле имеет значение? Словно вспоминая что-то вдруг услышанное о каком-то дальнем родственнике, Оливия сидела в темной кухне и вспоминала о той женщине — о себе, — как она думала, что если бросит Генри и уйдет к Джиму, то будет готова сделать все что угодно для его детей — такой огромной казалась ее любовь к нему.

— Кристофер, — сказала она. Он вошел на кухню с мокрой головой, но уже одетый для работы. — Мне кажется, я встретила твоего жильца в парке. Я не знала, что у него, кроме религиозного попугая, еще и собака есть.

Крис кивнул и стал пить кофе из кружки, стоя у раковины.

— Он мне ни капельки не понравился.

Кристофер поднял одну бровь:

— Какой сюрприз!

— Он показался мне ни капельки не приятным. Я предполагала, что истинные христиане считаются приятными людьми.

Ее сын отвернулся — поставить кружку в раковину.

— Если бы у меня хватило энергии, я бы рассмеялся, но Эннабел опять сегодня не спала, и я устал.

— Кристофер, а что там за история с матерью Энн?

Он вытер кухонным полотенцем стойку — одним широким взмахом и ответил:

— Она алкоголичка.

— Ох, боже милостивый!

— Ага. С ней просто беда. А ее отец, теперь покойный, — хвала Господу, как сказал бы попугай, — служил в армии. Заставлял их каждое утро отжиматься от пола на руках.

— Отжиматься от пола на руках? Ну, я вижу, у вас обоих оказалось много общего.

— Что ты имеешь в виду?

Оливии показалось, что лицо сына чуть порозовело.

— Я просто иронизирую. Представь, как твой отец заставляет тебя отжиматься от пола на руках.

То, что он не нашел нужным ей ответить, несколько выбило Оливию из колеи.

— Твой жилец интересовался, как это ты смог позволить себе купить такой дом, — сказала она.

Он сердито нахмурился, снова став хорошо знакомым ей Крисом.

— Это не его дело, черт возьми!

— Конечно нет. Я сама точно так же подумала.

Кристофер взглянул на часы, и Оливия вдруг испугалась, что вот он уйдет и она останется одна с Энн и ее детьми в этом темном доме.

— Сколько времени тебе надо ехать до работы? — спросила она.

— Полчаса. В часы пик метро набито до отказа.

Оливия никогда не ездила на метро.

— Крис, тебя не беспокоит возможность нового акта?

— Акта? Террористического акта?

Оливия кивнула.

— Нет. Вроде как нет. Я хочу сказать, это все равно случится, так что нельзя ведь только и делать, что вечно сидеть и ждать.

— Ну да. Я понимаю.

Крис провел пятерней по мокрым волосам, раз-другой встряхнул головой.

— Тут на углу был магазинчик, его держали парни из Пакистана. В магазине почти ничем не торговали — несколько маленьких кексов к чаю, бутылочка коки. Явно прикрытие для чего-то другого. Но я всегда по утрам там останавливался и покупал газету. Парень был по-настоящему любезен. «Как ваш дела сегодня?» — обычно спрашивал он, открывая в улыбке пожелтевшие зубы. Он улыбался мне, а я улыбался ему, и было как бы понятно, что он ничего против меня не имеет, но, если бы он знал, какая станция метро сегодня взлетит на воздух, он улыбнулся бы мне и спокойно глядел бы, как я туда спускаюсь. — Крис пожал плечами.

— Откуда ты знаешь?

— Я не знаю. И в то же время знаю. Магазин закрыт. Парень сказал, ему надо возвращаться в Пакистан. Это было в его взгляде, мам, вот и все, что я могу сказать.

Оливия кивнула, глядя на большой деревянный стол.

— И все-таки тебе здесь нравится?

— Очень.

Однако день прошел нормально, а за ним прошел и еще один день. Оливия выводила пса в парк пораньше, чтобы избежать встречи с Шоном. И хотя все оставалось для нее чужим и странным, как в чужой стране, чувство спокойного счастья не покидало ее: она — вместе с сыном. Временами он был разговорчив, временами — молчалив и именно тогда становился более всего ей близок. Его новая жизнь была ей непонятна, как и Энн, порой произносившая вещи, на которых как бы давным-давно уже поставлена проба, но она не замечала в Крисе ни следа мрачной необщительности, и важно было именно это; это и еще то, что Оливия снова была вместе с сыном. Когда Теодор называл ее бабушкой, она отзывалась. И хотя на самом деле терпеть этого ребенка не могла, она примирилась с ним и даже однажды читала ему сказку на ночь. (Несмотря на то что, когда она пропускала хотя бы одно слово и он ее поправлял, она готова была дать ему как следует прямо по его темноволосому затылку.) Мальчишка был членом семьи ее сына, как и она сама. Когда она уставала от Теодора или когда плакала малышка, Оливия спускалась к себе в подвал, ложилась на кровать и думала о том, как она счастлива, что не бросила Генри ради Джима. Не то чтобы она реально это сделала бы, хотя помнила: в те дни она чувствовала, что способна сделать это, — но что тогда было бы с Крисом?

На третье утро, когда Энн вернулась, проводив Теодора в дошкольную группу, а Кристофер уже ушел на работу, малышка плескалась в пластмассовом бассейне за домом, а Оливия сидела на пляжном стуле.

— Вы сможете присмотреть за ней, мама, пока я соберу грязное белье? — спросила Энн, и Оливия ответила:

— Конечно.

Эннабел забеспокоилась, но Оливия бросила ей найденную поблизости веточку, и девочка принялась шлепать ею по воде. Оливия смотрела наверх, на балкон, пытаясь обнаружить признаки присутствия попугая, который иногда, без какой бы то ни было провокации, произносил: «Господь всемогущ».

— Чушь собачья! — сказала Оливия. Потом повторила эти слова погромче.

— «Хвала Господу!» — раздалось сверху.

Она сбросила сандалии, почесала ступни и откинулась на спинку стула, довольная, что вынудила попугая ответить. Он действительно говорил совсем как тетушка Ора. Оливия встала, пошла на кухню взять пончик и, когда, жуя его, остановилась у раковины, вдруг вспомнила о малышке.

— Ох, боже милостивый, — прошептала она и поспешила во дворик.

Эннабел пыталась подняться на ножки. Оливия наклонилась поддержать малышку, а Эннабел поскользнулась. Оливия двигалась вдоль бортика бассейна, пытаясь поднять девочку, держать ее лицо над водой. Эннабел беспокоилась все больше и больше, выскальзывая из рук, плача и отворачиваясь от Оливии.

— Ради всего святого, перестань сейчас же! — сказала Оливия.

Девочка сначала уставилась на нее, потом снова устроила рёв.

— «Отче наш, иже еси на небесех!» — раздалось сверху.

— Это что-то новенькое, — заметила Энн, выходя во двор с кухонным полотенцем в руках.

— Она пытается встать, — объяснила Оливия, — а я никак не могла ее ухватить.

— Ага, она со дня на день может начать ходить. — Энн, несмотря на огромный живот, легко подняла малышку.

Оливия вернулась на свой стул, потрясенная схваткой с Эннабел. Ее колготки оказались просто разодраны цементным покрытием двора.

— Сегодня годовщина нашей свадьбы, — сообщила Энн, обертывая кухонным полотенцем плечи малышки.

— Да?

— Да. — Энн улыбалась, словно припомнив что-то глубоко личное. — Давай-ка мы тебя согреем, гусёныш.

Девчушка свесила ножки по обеим сторонам большого живота матери, положила мокрую головку на ее широкую грудь и, дрожа, принялась сосать собственный большой палец.

Как легко могла бы Оливия сказать; «Ну, с вашей стороны было бы очень мило для начала хотя бы сообщить мне, что вы собираетесь пожениться. Это ужасающая вещь для матери — узнать обо всем на год позже». Но она произнесла только: «Поздравляю с годовщиной». То, что малышка не утонула, пока сама она ела пончик, дало Оливии такое чувство облегчения, что эта годовщина показалась ей — несмотря на то, что напомнила, какой отстраненной от всего она себя чувствовала, — совершенно ничтожным поводом для воркотни.

— А Крис рассказывал вам, как мы с ним познакомились?

— Не совсем. Без подробностей.

Крис ей вообще ничего не говорил.

— В группе одиночек для разведенных. Я как раз только что обнаружила, что беременна — ждала Эннабел… Ну, вы же знаете, когда разведешься, делаешь совершенно безумные вещи, и Эннабел — результат того безумия, правда ведь, мой цыпленочек? — И Энн поцеловала девочку в макушку.

У нас же двадцать первый век, думала Оливия. Сейчас не приходится полагаться на какую-то там пену для контроля рождаемости. Но, все еще испытывая чувство облегчения, Оливия сказала с притворным благодушием:

— Хорошая идея — группа одиночек для разведенных. — Она кивнула. — У вас у всех был этот общий опыт.

Она ведь и сама побывала на одном собрании такой «группы поддержки» в инвалидном доме и нашла эту затею невероятно глупой, с говорящими глупые вещи глупыми участниками, в их числе оказался и соцработник, руководивший группой и спокойно повторявший приторным голосом: «Испытывать гнев по поводу такого события — это нормально». Оливия больше в ту группу не возвращалась. Гнев, думала она с пренебрежением. Зачем же испытывать гнев из-за естественного хода вещей, ради всего святого? У нее просто зла не хватало на глупого соцработника и на взрослого мужчину, сидевшего рядом с ней, который рыдал не стесняясь о своей парализованной матери. Невероятно глупо. «Ужасные вещи случаются, — хотелось ей сказать. — Вы разве не замечали?».

— Это была группа психотерапии, — объясняла Энн, — чтобы мы могли понять свою вину, осознать свою ответственность, ну, вы же понимаете.

Оливия не понимала.

— Кристофер просто женился на неподходящей ему женщине, в этом все дело, — сказала она.

— Но вопрос в том — почему? — заботливым тоном произнесла Энн, чуть подвинув малышку у себя на животе. — Если мы узнаем, почему мы делаем что-то, мы не повторим тех же ошибок.

— Понятно, — сказала Оливия.

Она вытянула ноги и почувствовала, как на ее колготках тихонько побежала еще одна дорожка. Ей надо будет пойти в магазин аптечных товаров.

— Это было просто замечательно. И Крис, и я совершенно увлеклись этим процессом и увлеклись друг другом.

— Как мило, — смогла наконец выдавить из себя Оливия.

— Психотерапевт — совершенно потрясающий парень, Артур его зовут. Вы бы не поверили, сколько всего мы от него узнали. — Энн растирала спину малышки посудным полотенцем. Взглянула на Оливию. — Тревога — это гнев, мама, — сообщила она.

— Вот как? — Оливия подумала о невесткиных сигаретах.

— Угу. Почти всегда. Когда Артур переехал в Нью-Йорк, мы тоже переехали.

— Вы сюда переехали из-за психотерапевта? — Оливия выпрямилась на своем пляжном стуле. — Это что — куль?

— Нет-нет, мы все равно хотели сюда переехать. Но это же великолепно — мы по-прежнему работаем с Артуром. Всегда есть множество проблем, над которыми надо поработать, понимаете?

— Еще бы!

И тут же, в этот самый момент Оливия приняла решение: она станет принимать всё. В первый раз Кристофер женился на женщине недоброй и настырной, а на этот раз он выбрал неумную, но милую. Ну так это ее, Оливию, не касается. Это его жизнь.

Оливия спустилась вниз, в подвал, и набрала номер на белом телефоне. Синди спросила:

— Ну как там у вас?

— Прекрасно. Совсем другая страна тут, ближе к югу. Можешь дать ему трубку? — Оливия прижала трубку плечом к уху, пытаясь стянуть с себя колготки, но вспомнила, что другой пары у нее нет. — Генри, — сказала она, — сегодня годовщина их свадьбы. У них все нормально, только она глупая, как я и думала. Они ходят к психотерапевту. — Оливия поколебалась, огляделась вокруг. — Ты не беспокойся об этом, Генри. На занятиях психотерапией они следуют точно за своим терапевтом-Мамочкой,[40] я совершенно уверена. Выходишь — благоухаешь, словно роза. — Оливия побарабанила пальцами по стиральной машине. — Мне надо идти, Генри. Она собирается белье здесь стирать. Мне тут хорошо, Генри. Я вернусь через неделю.

Наверху Энн кормила малышку кусочком печеного сладкого картофеля. Оливия села и стала смотреть, вспоминая, как однажды, в какую-то годовщину их свадьбы, Генри подарил ей цепочку для ключей с четырехлистным клевером, впрессованным в брелок из толстого прозрачного пластика.

— Я позвонила Генри и сказала, что у вас сегодня годовщина.

— Ой как приятно! — воскликнула Энн и добавила: — Годовщины — это здорово. Краткий миг для размышлений.

— А я любила подарки получать, — сказала Оливия.

Следуя за Кристофером и его слишком крупной женой, толкавшими перед собой большую двойную коляску, Оливия думала о своем муже, которого, скорее всего, уже уложили спать: они там стараются укладывать пациентов спать раньше, чем укладывают спать маленьких детей. «Сегодня с твоим отцом разговаривала», — сказала она, но Кристофер, по-видимому, ее не услышал. Они с Энн оживленно беседовали, толкая перед собой коляску, их лица были обращены друг к другу. О господи, как она радовалась, что так и не бросила Генри! У нее никогда не было друга, такого же преданного, такого же доброго, как ее муж.

И все же, стоя позади сына в ожидании, пока зажжется зеленый свет, она вспомнила, что, несмотря на все это, бывали в ее жизни моменты, когда она ощущала свое одиночество так глубоко, что как-то раз, не так уж много лет назад, когда ей пломбировали зуб и зубной врач осторожно повернул ее подбородок своими мягкими пальцами, она невыносимо остро ощутила это прикосновение как нежную ласку и проглотила стон томления, и слезы навернулись ей на глаза. («Вы хорошо себя чувствуете, миссис Киттеридж?» — осведомился врач.).

Сын обернулся взглянуть на Оливию, и его сияющего лица оказалось достаточно, чтобы придать ей силы идти дальше, потому что, честно говоря, она очень устала. Молодые люди не могут представить себе, что человек доживает до такой стадии, когда уже не способен болтаться туда-сюда утром, днем и вечером. Семь стадий жизни? Кажется, так Шекспир сказал? Ерунда, в самой по себе старости и то семь стадий! А в промежутках ты молишься о том, чтобы умереть во сне. Но Оливия радовалась, что не умерла. Вот она — ее семья… и вот кафе-мороженое, со свободной кабинкой как раз в передней его части. Оливия благодарно опустилась на подушки красного бархатного диванчика.

— Хвала Господу! — произнесла она.

Однако ее не услышали. Они были заняты: отстегивали детей, усаживали малышку в высокий детский стульчик, а Теодора — на его собственный высокий стул, придвинутый к торцу. Живот Энн оказался слишком велик — она не смогла сесть в тесной кабинке, и ей пришлось поменяться местами с Теодором, что он сделал только тогда, когда Кристофер взял обе его ладошки в одну свою, наклонился к нему и тихо сказал: «Садись».

На какой-то момент у Оливии возникло чувство смутного беспокойства. Но мальчик сел. Очень вежливо попросил ванильного мороженого.

— Кристофер был всегда очень вежлив, — сказала ему Оливия. — Все всегда говорили мне комплименты про то, какой он вежливый мальчик.

Неужели Кристофер и Энн при этом переглянулись? Да нет, они были заняты — готовились сделать заказ. Оливии казалось невероятным, что Энн носит у себя внутри внука Генри, но вот поди ж ты!

Она заказала сливочный пломбир с фруктами, орехами и жженым сахаром.

— Нечестно! — заявил Теодор. — Это я хочу пломбир.

— Ну ладно, я думаю — можно, — сказала Энн. — Какой именно?

Мальчик, казалось, расстроился, будто ответ на этот вопрос был выше его понимания. Наконец он пробормотал, опустив голову на сложенные на столе руки:

— Я буду ванильное в вафельной трубочке.

— А твой отец взял бы шипучку с мороженым, — сказала Оливия Кристоферу.

— Нет, — возразил Кристофер. — Он заказал бы целое блюдо клубничного мороженого.

— Не-а, — Оливия стояла на своем, — шипучку.

— И я это хочу, — сказал Теодор, поднимая голову. — И я хочу шипучку с мороженым. А что это такое?

— Это когда наливают в стакан много шипучки, вроде пива из всяких растений, и пускают в ней плавать шарики ванильного мороженого, — объяснила Энн.

— Я хочу это.

— Ему не понравится, — сказал Кристофер.

И ему это не понравилось. Теодор начал плакать, едва дойдя до половины, и заявил, что это совсем не то, что он думал. Оливия же, наоборот, откровенно наслаждалась пломбиром — каждой ложкой, в то время как Энн и Кристофер обсуждали, следует ли разрешить Теодору заказать что-то другое. Энн была за, Кристофер — против. Оливия оставалась в стороне, но отметила про себя, что победил Кристофер.

Когда шли домой, Оливия чувствовала прилив энергии — несомненно, после съеденного мороженого. А еще потому, что Кристофер шел рядом с ней: Энн шагала впереди, толкая перед собой коляску; дети, слава богу, вели себя тихо. Ортопедическая практика Кристофера шла хорошо.

— Жители Нью-Йорка очень серьезно относятся к своим ногам, — сказал он. — Часто принимаю до двадцати человек в день.

— Господи, Крис, это же так много!

— Мне приходится очень много счетов оплачивать, — объяснил он. — А скоро их станет еще больше.

— Могу догадаться. Ну что ж. Твой отец мог бы тобой гордиться.

Темнело. Сквозь освещенные окна, мимо которых они проходили, Оливия видела людей, читающих книги или смотрящих телевизор. А один человек, как ей показалось, щекотал своего маленького сынишку. В Оливии разрасталось чувство благожелательности, она желала всего самого лучшего всем этим людям, и фактически, когда они вернулись домой и желали друг другу доброй ночи, она готова была расцеловать их всех — своего сына, Энн и даже детей, если понадобится. Но ее одолело смущение, а Крис и Энн сказали только: «Спокойной ночи, мама».

И Оливия пошла вниз, в этот белый подвал. Зайдя в крохотный чуланчик — туалет, она зажгла свет и, взглянув в зеркало, обнаружила на своей голубой хлопчатобумажной блузке липкую, длинную и выпуклую коричневую полосу от сиропа, которым был полит ее пломбир. Ею вдруг овладело ощущение, что случилась пусть небольшая, но беда. Они ведь видели это. И ничего ей не сказали. Она превратилась в старуху вроде тети Оры, когда — много лет тому назад — они с Генри приглашали старую тетушку покататься и в какой-нибудь вечер заходили в кафе-мороженое; Оливия замечала, как тетя Ора проливает растаявшее мороженое себе на грудь, и чувствовала отвращение при виде этого. По правде говоря, Оливия была рада, что после смерти тети Оры больше не было необходимости наблюдать это жалкое зрелище.

А теперь она сама стала Орой. Но ведь она — не тетя Ора, и ее сыну следовало сказать ей в тот же момент, как это случилось, как и сама она сказала бы ему, если бы он пролил что-нибудь себе на рубашку. Они что же, считают ее еще одним ребенком, которого возят в колясочке? Она сняла блузку, пустила горячую воду в малюсенькую раковину, потом решила, что не станет застирывать блузку. Спрятала ее в пластиковый пакет и сунула в чемодан.

Утро выдалось жаркое. Оливия сидела во дворике на пляжном стуле. Она оделась еще до восхода солнца и поднялась по лестнице очень осторожно, не смея включить свет. В подвале ее колготки за что-то зацепились, и она чувствовала, как по ним побежала целая серия новых дорожек. Закинув ногу на ногу, она покачивала ступней, а когда рассвело, обнаружила, что дорожки спущенных петель поднялись выше ее располневших щиколоток. Сначала появилась Энн — Оливия увидела ее в окно кухни. Энн держала на бедре малышку. Кристофер подошел следом за ними и, проходя мимо, легонько коснулся плеча жены. Оливия услышала, как Энн сказала: «Твоя мама выведет Догфейса в парк, а я соберу Теодора в группу. Только сегодня я дам ему поспать подольше». — «Чудесно, когда он спит лишние несколько минут, правда?» — Крис повернулся к Энн и пятерней взъерошил ей волосы.

Оливия не собиралась выводить Догфейса в парк. Она подождала, пока Крис и Энн оказались настолько близко к окну, чтобы ее услышать, и сообщила:

— Пора мне уезжать.

Крис резко нагнул голову:

— Я и не знал, что ты в саду. Что ты сказала?

— Я сказала, — громко ответила Оливия, — что пора этой чертовой старухе уезжать.

— «Хвала Иисусу!» — раздалось сверху, с балкона.

— Что вы имеете в виду? — спросила Энн, вытянув к окну шею; в этот момент малышка ногой опрокинула картонку молока.

— Черт! — выругался Кристофер.

— Он сказал: «Черт!» — крикнула Оливия наверх и поспешно кивнула, когда попугай прохрипел:

— «Господь всемогущ!».

— Твоя правда, — сказала Оливия. — Он и правда всемогущ.

Кристофер вышел во двор, тщательно прикрыв за собой сетчатую дверь.

— Мама, перестань. Что происходит?

— Мне пора домой. Я завонялась, как рыба.

Кристофер медленно покачал головой:

— Я так и знал, что это случится. Я так и знал — что-нибудь да вызовет взрыв.

— О чем ты говоришь? — возмутилась Оливия. — Я же просто сказала, что мне пора домой.

— Тогда зайди в дом.

— Мне думается, я не нуждаюсь в том, чтобы мой сын указывал мне, что делать.

Однако когда Кристофер вернулся в кухню и что-то тихо сказал Энн, Оливия поднялась и подошла к ним. Она опустилась в деревянное кресло у стола: ночью она почти не спала и чувствовала себя не вполне устойчиво.

— Что-нибудь случилось, мама? — спросила Энн. — Вы ведь пока еще не собирались уезжать?

Провалиться ей на этом месте, если она скажет им о том, как они допустили, чтобы она сидела в том кафе, капая мороженым себе на грудь: они к своим детям лучше относятся, вытирая всякую пачкотню с их одежек. А ей они дали сидеть там с залитой сиропом грудью.

— Я же говорила Кристоферу, когда он впервые пригласил меня к вам, что я пробуду три дня. После этого я заваниваюсь, как рыба.

Энн с Крисом переглянулись.

— Ты говорила, что останешься на неделю, — осторожно возразил Крис.

— Правильно. Потому что вам нужна была помощь. Но тебе даже не хватило совести честно об этом сказать. — В ней бушевала ярость, разгоравшаяся все сильнее из-за существовавшей меж ними конспирации, из-за того, как Крис взъерошил волосы Энн, из-за взгляда, каким они обменивались. — Господи, я не выношу лгунов. Тебя никто не учил лгать, Кристофер Киттеридж, не так тебя воспитывали.

С бедра Энн на Оливию во все глаза смотрела малышка.

— Я пригласил тебя к нам в гости, — медленно заговорил Кристофер, — потому что хотел тебя повидать, а Энн хотела с тобой познакомиться. Мы оба надеялись, что просто хорошо проведем время вместе. Я надеялся, что все изменилось. Что такого больше не случится. Но, мам, я не собираюсь брать на себя ответственность за крайне капризную изменчивость твоих настроений. Если произошло что-то, что тебя расстроило, тебе надо сказать мне об этом. Тогда мы сможем поговорить.

— Ты с нами никогда не говорил за всю твою жизнь, черт побери! Зачем же ты сейчас начинаешь?

Она вдруг осознала — это же психотерапевт. Конечно же! Этот идиот Артур. Ей надо быть поосторожнее — это все будет рассказано в психотерапевтической группе. «Крайне капризная изменчивость твоих настроений». Это не Кристофер, не его голос. Боже милостивый, они обсуждали ее, разбирали по кусочкам! Эта мысль заставила Оливию содрогнуться всем телом.

— И что это такое ты говоришь? — спросила она. — Капризная изменчивость моих настроений? Какого черта все это значит?

Энн губкой промокала пролитое на стойку молоко, по-прежнему держа малышку. Кристофер спокойно встал перед матерью.

— Ты вроде бы ведешь себя как параноик, мам, — сказал он. — Всегда так было. Во всяком случае, часто. И мне не приходилось видеть, чтобы ты когда-нибудь признала, что в этом есть и твоя вина. В какую-то минуту у тебя одно настроение, а в следующую — ты уже в ярости. Это утомляет тех, кто тебя окружает, это их просто изнашивает.

У Оливии под столом чертовски тряслась нога. Очень тихо она ответила:

— Нечего мне здесь сидеть и слушать, как меня называют шизофреничкой. Мне такого за всю мою жизнь еще не приходилось слышать. Сын смотрит матери прямо в лицо и обзывает ее шизофреничкой. Клянусь Богом, я не любила свою мать, но я никогда…

— Оливия, — вмешалась Энн. — Прошу, прошу вас, успокойтесь. Никто вас никак не обзывает. Крис просто пытался сказать вам, что ваши настроения иногда меняются вроде как очень быстро и это было тяжело. Для него, когда он подрастал, понимаете? Никогда не зная, чего ждать.

— Что ты, ради всего святого, можешь знать об этом? Ты что, была там? — В голове у Оливии кружились смерчи. И что-то случилось со зрением — оно казалось каким-то неправильным. — Я полагаю, вы оба теперь защитили диссертации по семейной психологии.

— Оливия, — сказала Энн.

— Нет, пусть едет. Поезжай, мам. Это замечательно. Я вызову тебе службу такси, тебя довезут прямо до аэропорта.

— Ты что же, собираешься отправить меня туда одну? Ради всего святого!

— Через час я должен идти на работу, а Энн нужно позаботиться о детях. Мы не сможем отвезти тебя в аэропорт. Но аэропортовская служба такси работает прекрасно. Энн, почему бы тебе им сразу не позвонить? Мам, тебе самой придется подойти к билетной стойке и поменять билет, но это — без проблем.

Поразительно: ее сын принялся собирать грязные тарелки со стойки и загружать посудомойку.

— Ты что же, вышвыриваешь меня из дому вот так запросто? — спросила Оливия с яростно колотящимся сердцем.

— Ну вот видишь? Вот тебе и пример, — спокойно ответил Крис. Загружая посудомойку, совершенно спокойно. — Сама говоришь, что хочешь уехать, а потом обвиняешь меня, что я тебя вышвыриваю. Ты, кажется, просто не замечаешь, что твои действия вызывают реакцию.

Оливия поднялась, держась за край стола, и поплелась вниз, в подвал, где ее ждал уже собранный чемодан. Вещи она сложила еще ночью. Задыхаясь, она притащила чемодан наверх.

— Машина будет через двадцать минут, — сообщила Энн Кристоферу, а он кивнул, продолжая загружать посудомойку.

— Я не могу этому поверить, — сказала Оливия.

— Это меня не удивляет. — Кристофер взялся отмывать кастрюлю. — Я и сам никогда не мог этому поверить. Просто я больше не хочу с этим мириться.

— Ты уже много лет не хочешь со мной мириться! — выкрикнула Оливия. — Ты уже много лет плохо ко мне относишься!

— Нет, — спокойно возразил ее сын. — Я думаю, если ты поразмыслишь над этим, ты поймешь, что все совсем не так. У тебя просто дурной характер. Во всяком случае, я предполагаю, что это — характер, на самом деле я не знаю, что это такое. Но ты можешь заставить человека чувствовать себя ужасно. И папа из-за тебя чувствовал себя ужасно.

— Крис! — произнесла Энн, как бы о чем-то предупреждая.

— Я больше не хочу, чтобы мною управлял мой страх перед тобой, мама.

Страх перед ней? Как мог кто бы то ни было ее бояться? Это она боится! Сын не переставал чистить кастрюли и сковородки, протирать стойку и все это время совершенно спокойно ей отвечал. Что бы она ни сказала, он отвечал спокойно. Спокойно, как мусульмане, продававшие ему газеты, перед тем как отправить его на ту станцию метро, которая должна взлететь на воздух. (Разве это — не паранойя? Не она, а ее сын — вот кто параноик!).

Оливия услышала, как Теодор позвал сверху: «Мамочка, иди сюда! Мамочка!».

Оливия заплакала.

Все вокруг поплыло, не только ее глаза. Она произносила что-то все более и более яростно, и Кристофер отвечал ей спокойно, не переставая спокойно мыть кухонную утварь. Оливия все плакала. Кристофер говорил что-то о Джиме О'Кейси. Что-то о том, что Джим был пьяницей, поэтому и врезался в дерево.

— А ты кричала папе, что вроде бы смерть Джима — это его вина. Как ты могла говорить такое, а, мам? Не знаю, что мне было тяжелее всего переносить: когда ты налетала на отца и брала мою сторону или когда налетала на меня. — Кристофер наклонил голову, словно и правда обдумывая это сейчас.

— О чем ты говоришь, Кристофер? — вскричала Оливия. — Ты, со своей новой женой! Она до того милая, что меня просто тошнит! Ну что ж, надеюсь, тебя ждет чертовски счастливая жизнь, раз вы ее так здорово распланировали.

Взад и вперед, взад и вперед, Оливия — плача, Кристофер — спокойно. Пока он не сказал:

— Ладно. Бери свои вещи. Машина пришла.

Очередь к входу в накопитель — очередь к «безопасности» — была такая длинная, что заворачивала за угол. Чернокожая женщина в красном форменном жилете повторяла одним и тем же заунывным тоном: «Пожалуйста, проходите за угол, держитесь ближе к стене. Проходите за угол, держитесь ближе к стене».

Оливия дважды к ней подходила.

— Куда мне идти? — спросила она, протянув ей свой билет.

— В эту очередь, прямо здесь, — ответила женщина, указывая поднятой рукой на длиннющую очередь. Она выпрямила себе волосы, и они выглядели как плохо сидящая купальная шапочка, из-под заднего края которой выбиваются отдельные волоски.

— Вы уверены? — спросила Оливия.

— Очередь прямо здесь. — Женщина снова указующе подняла руку. Ее равнодушие было непробиваемо.

(«В нашей школе тебя боялись больше всех других учителей, мам».).

Встав в очередь, Оливия поглядывала на стоявших поближе к ней, чтобы получить хоть какое-то подтверждение, что это нелепость — стоять в такой длинной очереди, что наверняка здесь что-то не так. Но, встретив ее взгляд, люди отворачивались, приняв отсутствующий вид. Оливия надела темные очки, часто моргая за темными стеклами. Всюду, куда бы она ни взглянула, люди казались отстраненными, недружелюбными. Когда подошли ближе к цели — Оливия не поняла, — очередь превратилась просто в массу людей, каждый из которых точно знал то, чего не знала она: куда идти и что делать.

— Мне необходимо позвонить сыну, — сказала она мужчине, стоявшему рядом с ней.

Она имела в виду, что ей нужно выйти из очереди и позвонить из таксофона, потому что, если она позвонит Кристоферу, он приедет и заберет ее… Она станет умолять, она станет рыдать — все что угодно, только бы он спас ее из этого ада. Просто все пошло как-то ужасно наперекосяк, только и всего. Бывает, что иногда все идет ужасно наперекосяк. Однако, оглядевшись вокруг, Оливия увидела, что нигде нет ни одного таксофона: у всех и каждого к уху был прижат сотовый телефон, и все говорили, говорили, говорили — у всех у них было с кем поговорить.

(Его абсолютное спокойствие, когда он мыл посуду, а она плакала! Даже Энн пришлось уйти из кухни. «Ты что, совсем не помнишь всего этого? В наши дни немедленно прислали бы домой соцработника, если бы ребенок появился в таком виде!» — «Зачем ты меня мучишь? — кричала она. — О чем ты говоришь? Я всю твою жизнь любила тебя. И вот это и есть то, что ты теперь чувствуешь?».

Он перестал мыть посуду и ответил: «Ладно. Мне больше нечего тебе сказать».).

Мужчина, которому она сказала, что ей необходимо позвонить сыну, посмотрел на нее, потом отвернулся. Она не могла позвонить сыну. Он оказался жестоким. И жена у него жестокая.

Оливию подгоняли вперед вместе с небольшим океаном людей: проходите дальше, с чемоданами на тележках, проходите дальше, приготовьте посадочные талоны. Какой-то человек не очень вежливо, жестом велел ей пройти через металлоискатель и контроль безопасности. Взглянув вниз, он произнес без интонаций; «Снимите обувь, мэм. Снимите обувь».

Оливия представила себе, как будет стоять перед ним, выставив на всеобщее обозрение драные колготки, будто ненормальная.

— Я не стану снимать обувь, — вдруг услышала она свой собственный голос. И сказала: — Мне наплевать, черт возьми, если этот ваш самолет взорвется, ясно вам? Мне наплевать, черт бы вас всех побрал, если вы все взлетите на воздух вместе с этим чертовым самолетом!

Она увидела, что этот человек — хранитель безопасности — сделал едва заметный жест рукой, и рядом с ней тут же возникли еще два человека. Это были двое мужчин, но через секунду к ним присоединилась и женщина. Офицеры службы безопасности, в белых рубашках со специальными нашивками над карманами.

Голосами, полными величайшей доброты, они сказали ей: «Пройдемте сюда, мэм».

Оливия кивнула, часто моргая за темными стеклами очков, и ответила: «Буду рада».