Оливия Киттеридж.

Зимний концерт.

В темноте машины его жена Джейн сидит в своем симпатичном, застегнутом на все пуговицы черном пальто — они вместе купили это пальто в прошлом году, обойдя предварительно все магазины одежды. Тяжкий труд — их одолела жажда, и они оказались в конце концов в кафе на Уотер-стрит, где съели по порции пломбира с орехами и фруктами, где хмурая официантка всегда предоставляла им скидку как гражданам старшего возраста, хотя они никогда ее об этом не просили. Они даже шутили меж собой о том, как эта девушка даже не представляет себе, что ее рука, небрежно плюхающая на стол перед ними чашки с кофе, когда-нибудь тоже будет усыпана возрастной «гречкой», а чашки кофе придется тщательно планировать, поскольку лекарства, понижающие кровяное давление, заставляют тебя постоянно выкручиваться и все учитывать; она не представляет, что жизнь набирает скорость, и вот уже большая часть ее пролетела… от всего этого просто дух захватывает на самом-то деле.

— Ах, это забавно, — произносит сейчас его жена, глядя сквозь вечернюю мглу на украшенные разноцветными рождественскими огнями дома, мимо которых они проезжают, и это вызывает у Боба Хаултона, ведущего машину, улыбку — жена его довольна, ее руки в перчатках спокойно лежат на коленях. — Все эти жизни, — продолжает она, — все эти истории, которых мы никогда не узнаем!

И он улыбается еще шире и протягивает руку — коснуться ее затянутой в перчатку руки, потому что он заранее знал, что она об этом подумает.

Маленькая золотая сережка в ухе жены сверкает в свете уличного фонаря, когда Джейн поворачивается к мужу лицом:

— А помнишь, в наш медовый месяц, — спрашивает она, — тебе хотелось, чтобы я восхищалась развалинами строений майя так же, как ими восхищался ты сам, а мне всего-навсего хотелось тогда выяснить, у кого из пассажиров нашего автобуса были дома помпоны на занавесках для ванны? И мы поссорились, потому что в глубине души ты тогда перепугался, что женился на тупоголовой мещанке? Симпатичной, но тупой.

Он отвечает — нет, он этого вовсе не помнит, и Джейн глубоко вздыхает, чтобы показать ему — она боялась, что помнит; а потом она указывает ему на дом на углу улицы, весь украшенный голубыми огнями — гирляндами голубых огней, бегущих вверх и вниз по всему фасаду дома, она поворачивает голову, чтобы не выпускать его из виду, когда машина проезжает мимо.

— Я совсем голову потерял, Джейни, — произносит он.

— Совсем потерял, — соглашается она. — А билеты ты взял?

Боб кивает:

— Забавно — иметь при себе билеты, чтобы в церковь войти.

Разумеется, был смысл перенести зимний концерт в храм Святой Екатерины после того, как из-за последнего снегопада провалилась крыша концертного зала «Маклин». Никто тогда не пострадал, но мысль об этом заставляет Боба Хаултона содрогнуться; перед его глазами возникает картина: они с Джейн сидят в красных бархатных креслах, крыша валится в зал, оба они задыхаются, их жизнь вместе заканчивается вот таким ужасным образом. В последнее время Бобом часто овладевают подобные мысли. Даже сегодня, перед выездом, у него возникло предчувствие чего-то дурного, но он никогда жене о таких вещах не говорит, тем более что она очень любит смотреть на все эти праздничные огни.

И правда — сейчас Джейн чувствует себя совершенно счастливой. Джейн Хаултон, в своем симпатичном черном пальто, думает, что, в конце-то концов, жизнь — это дар, что очень важно понимать, когда стареешь, что так много моментов в твоей жизни оказались не просто моментами: они были дарами. И как прекрасно на самом деле, что люди так всерьез воспринимают этот праздник в это время года. И не важно, что может заключать в себе жизнь каждого из этих людей (в некоторых из домов, мимо которых они сейчас проезжают, наверняка могут быть какие-то ужасные беды), несмотря на все это, у людей возникает побуждение праздновать, потому что каждый из них по разному — по-своему — понимает, что жизнь есть что-то такое, что следует праздновать.

Боб включает сигнал поворота, выезжает на проспект.

— Ну, это было чудесно, — говорит Джейн, откидываясь на спинку кресла.

В последнее время им так весело вместе, они по-настоящему развлекаются. Вроде бы их совместная жизнь была долгой трапезой из многих сложных блюд, а теперь наступило время прелестного десерта.

В центре города, на Мейн-стрит, машины двигались медленно, проезжая под яркими лампами мимо фонарных столбов, украшенных большими венками, и сияющих витрин магазинов и ресторанов. Почти сразу за кинотеатром Боб заметил свободное место у тротуара и подвел к нему машину; это потребовало некоторого времени: ему пришлось маневрировать, чтобы протиснуться между двумя другими автомобилями. Кто-то сзади стал нетерпеливо сигналить.

— Ой, фу на тебя, — произнесла Джейн, состроив в темноте гримаску.

Боб поставил колеса прямо, выключил двигатель.

— Подожди, пока я подойду, Джейни.

Они ведь уже не молоды, вот в чем дело. Они повторяли это друг другу, будто не могли в это поверить. Однако каждый из них в этот последний год перенес сердечный приступ, правда не очень серьезный; сначала — Джейн: она говорила, что ощущение было такое, будто она в тот вечер за обедом переела жареного лука. А потом, через несколько месяцев, — Боб, но он вовсе не чувствовал ничего похожего, ему скорее казалось, что кто-то всей своей тяжестью сел ему на грудь, но челюсть у него болела так же точно, как у Джейн.

Сейчас оба чувствуют себя хорошо. Но Джейн уже семьдесят два, а Бобу — семьдесят пять, и, если только на них обоих не свалится какая-нибудь крыша, можно предположить, что одному из них придется с какого-то времени жить без другого.

Витрины магазинов сверкали рождественскими огоньками, в воздухе вроде бы пахло снегом. Боб взял Джейн под руку, и они пошли вперед по улице, где ресторанные окна демонстрировали самые разнообразные аранжировки из ветвей остролиста или венки, а углы некоторых окон были окрашены белыми брызгами из распылителя.

— А вон Лидии, — сказала вдруг Джейн. — Помаши им, милый.

— Где?

— Просто помаши, милый. Они вон там.

— Что толку махать, если я не вижу, кому машу?!

— Лидии, вон там, в стейк-хаузе. Мы с ними целую вечность не виделись! — Джейн весело махала рукой, даже излишне весело.

Теперь и Боб разглядел в окно эту пару, друг против друга за столиком, накрытым белой скатертью. Он тоже им помахал. Миссис Лидия жестами приглашала их зайти.

Боб Хаултон продел руку под локоть жены:

— Мне не хочется, — сказал он, махая Лидиям другой рукой.

Джейн еще им помахала и покачала головой, потом показала жестами и молча, преувеличенно четко шевеля губами, изобразила слова: «Уви-дим-ся поз-же. На концер-те?» Покивали. Еще помахали. Пошли дальше.

— Она хорошо выглядит, — заметила Джейн. — Я даже удивилась, насколько хорошо. Должно быть, она волосы покрасила.

— А тебе хотелось туда зайти?

— Нет, — ответила Джейн. — Мне хочется посмотреть на витрины магазинов. Сегодня на улице очень хорошо. Не слишком холодно.

— А теперь давай-ка введи меня в курс событий, — сказал Боб, когда они шли дальше по улице, думая об этих Лидиях, чья фамилия на самом деле была вовсе не «Лидии», а Грейнджеры: Элан и Донна Грейнджер. Их дочь, Лидия Грейнджер, дружила со средней дочерью Хаултонов, а Пэтти Грейнджер — с их младшей дочерью. Боб и Джейн даже сейчас называли родителей девочек, друживших с их дочерьми, по имени старшей из подруг.

— Лидия уже несколько лет как разошлась с мужем. Парень ее цапнул. Этот факт, я полагаю, считается секретом.

— Как это — цапнул? Ударил?

— Цапнул. Укусил. Ну знаешь как… — Джейн дважды щелкнула зубами: щелк, щелк. — Он, кажется, был ветеринар.

— Он что — и детей тоже покусал?

— Мне не верится, что он мог и детей покусать. Их же двое. Один — гиперактивный, ни на чем не может сосредоточиться. Или как там теперь это называют, когда ребенок просто не может усидеть на месте. Лидии об этом не упоминают, так что ты не затевай разговора на эту тему. Мне в библиотеке женщина с розовыми волосами про все рассказала. Идем. Мне хочется успеть занять места у прохода.

Теперь, после сердечного приступа, Джейн всегда страшилась, что может умереть на людях. Приступ у нее случился дома, на кухне, но мысль о том, что она может упасть мертвой на глазах у чужих людей, очень ее тревожила. Много лет тому назад она оказалась свидетельницей такого происшествия: какой-то мужчина упал мертвым на тротуаре. Медики разорвали на нем рубашку, и до сего дня она не может сдержать слез, если всерьез задумывается об этом случае: такая беззащитная неизвестность, нездешность — невозвратность — его широко раскинутых рук, обнаженного живота… Бедный, бедный, бедняжка, думает она, какое несчастье — вот так, мертвым, там лежать.

— А я бы предпочел сидеть где-нибудь сзади, поближе к выходу, — сказал Боб.

Джейн кивнула. Кишечник у ее мужа теперь уже не тот, что раньше. Иногда приходится покидать зал поспешнее, чем хотелось бы.

В церкви было темно, холодно и почти совсем пусто. Они отдали билетеру свои билеты и получили взамен программки, которые с некоторой неуверенностью держали в пальцах, проходя к одной из задних скамей, усаживаясь, расстегнув, но не сняв пальто.

— Посматривай на проход, чтобы Лидий не пропустить, — сказала Джейн, обернувшись.

Боб взял ее руку, принялся нервно перебирать кончики ее пальцев.

— Это Лидия некоторое время каждый конец недели ночевала у нас или ее сестра? — спросил Боб, в то время как Джейн, закинув назад голову, смотрела на потолок церкви, на огромные темные балки.

— Это Пэтти, ее сестра. Она была не такая милая девочка, как Лидия. — Джейн подвинулась поближе к мужу, прислонилась плечом. — А знаешь, Лидии ведь пришлось делать аборт в старших классах, — прошептала она.

— Я знаю. Помню.

— Помнишь? — Джейн в удивлении посмотрела на мужа.

— Конечно, — ответил Боб. — Ты же говорила, что она прибегала к тебе в кабинет с жалобами на судороги. А однажды пришла к тебе и целых два дня плакала.

— Верно, — подтвердила Джейн, успев согреться в пальто. — Бедняжка. Откровенно говоря, я тогда сразу же заподозрила, в чем дело, и очень скоро Бекки сообщила мне, что так оно и есть. Но я и правда удивлена, что ты про это помнишь. — Она пожевала губами и пару раз покачала вверх-вниз ногой.

— Как это? — спросил Боб. — Ты думала, я никогда не слушаю? А я слушал, Джейни.

Но она махнула рукой и поудобнее уселась на скамье, прижавшись к самой спинке. Потом сказала раздумчиво:

— Мне нравилось там работать.

Ей и правда это нравилось. Особенно ей нравились девочки-подростки, юные, неловкие, с жирной кожей, — перепуганные девчонки, говорившие слишком громко, или яростно щелкавшие жевательной резинкой, или пытавшиеся как можно незаметнее пройти по коридору с опущенными головами, — она их в самом деле любила. И они это понимали. Они приходили к ней в кабинет с мучительными судорогами, лежали на медицинской кушетке с посеревшими от боли лицами и пересохшими губами. «А мой папа говорит, это все у меня в голове» — такое ей заявляла не одна и даже не две, и — ах, это надрывало ей душу! Иногда она разрешала им остаться на весь день, а порой и на ночь.

Церковь начинала постепенно наполняться. Появилась Оливия Киттеридж, высокая, широкоплечая, в темно-синем пальто; за нею следовал ее муж. Генри Киттеридж дотронулся до локтя жены, показывая, что им следует занять места на ближней к Хаултонам скамье, однако Оливия покачала головой, и они сели на две скамьи ближе к первому ряду.

— Не понимаю, как он ее терпит, — тихонько пробормотал Боб, наклонившись к жене.

Они смотрели, как Киттериджи усаживаются на скамье. Оливия стряхнула с себя пальто, затем снова накинула его на плечи — Генри ей помогал. Оливия преподавала математику в школе, где работала Джейн, однако они редко встречались и редко имели возможность сколько-нибудь долго поговорить друг с другом. Оливия держалась так, будто считала себя всегда и во всем правой, а Джейн старалась держаться от нее подальше. Сейчас, в ответ на слова Боба, Джейн лишь пожала плечами.

Повернувшись лицом к проходу, Джейн увидела, что Лидии поднимаются по ступенькам, ведущим вдоль задней стены на галерею.

— Ах, вон же они, вон Лидии! — воскликнула она. — Мы так давно с ними не виделись! Она прекрасно выглядит.

Боб крепко сжал ее руку и прошептал:

— Ты тоже.

Появились оркестранты в черных костюмах и расселись впереди, у кафедры проповедника. Поправили пюпитры, расположили ноги под углом, приподняли подбородки, воздели смычки, и послышались дисгармонические звуки настраивающегося оркестра.

Джейн тревожило то, что ей известно нечто такое о Лидии Грейнджер, чего может — даже теперь! — не знать миссис Лидия. Это было как-то неприлично, вроде ты непрошено вторглась в чужую жизнь. Но ведь в конце концов такие вещи становятся кому-то известны. Если работаешь школьной медсестрой, например, или библиотекаршей с розовыми волосами, в конце концов узнаёшь, кто вышел замуж за алкоголика, у кого дети обделены вниманием и страдают нервным расстройством (отчего это и случилось на самом деле), кто швыряется тарелками, а кто ночует на медицинской кушетке. Ей не хотелось думать о том, что здесь, в церкви, могут быть люди, которым известно о ее детях что-то, чего она сама о них не знает. Джейн быстро наклонилась к мужу и шепнула:

— Надеюсь, здесь в церкви нет никого, кто знал бы о моих детях такое, о чем не знаю я.

Но уже началась музыка, и Боб только подмигнул ей в ответ — медленно и ободряюще подмигнул одним глазом.

Когда играли Дебюсси, он заснул, скрестив на груди руки. Взглянув на мужа, Джейн почувствовала, как полнится ее сердце музыкой и любовью к нему, к этому мужчине, сидящему рядом с ней, к этому старому(!) человеку, которого всю жизнь преследовали его детские проблемы: его мать вечно злилась на него. В его лице даже сейчас она могла разглядеть того маленького мальчика, стремящегося быть незаметным, всегда боящегося чего-то: даже в этот момент, когда он заснул на концерте, в его лице заметны следы нервного напряжения. «Дар! — снова подумала она, легонько кладя затянутую в перчатку руку ему на колено. — Это дар — иметь возможность знать человека так много лет».

Миссис Лидии подтянули кожу вокруг глаз, и теперь они смотрели с ее лица, словно глаза шестнадцатилетней девушки.

— Вы выглядите чудесно, — сказала ей Джейн, хотя вблизи эффект был устрашающий. — Просто чудесно, — повторила она, потому что ведь должно быть невероятно страшно, когда скальпель подносят так близко к твоим глазам! — А как Лидия? — спросила Джейн. — И все остальные?

— Лидия опять собирается замуж, — ответила миссис Лидия, чуть подвинувшись, чтобы дать кому-то пройти. — Мы ужасно этому рады.

Ее муж, приземистый, сутулый, закатил глаза вверх и побренчал мелочью в кармане.

— Дороговато обходится, — произнес он; его жена, в красной фетровой шляпке, примостившейся на ее золотистых волосах, одарила его быстрым взглядом, который он, казалось, проигнорировал. — Все эти счета от психиатра, черт бы его побрал, — добавил он, обращаясь к Бобу с усмешкой, вроде бы ведя разговор «как мужчина с мужчиной».

— Ну конечно, — учтиво согласился Боб.

— А вы нам расскажите, что поделывают ваши зайчатки-крольчатки?

Темная губная помада миссис Лидии идеально очерчивала линию губ.

Так что Джейн пришлось поочередно называть возраст каждого из внуков, рассказывать о том, где и кем работают зятья, и про девушку, на которой, как они надеются, собирается жениться Тим. А так как Лидии только молча кивали в ответ, не произнося даже: «Это хорошо!» — Джейн чувствовала, что вынуждена продолжать, как-то заполнять это молчание, это пространство между их такими близкими, прямо-таки угрожающе нависшими над нею и Бобом лицами.

— Этим летом Тим отправился заниматься скайдайвингом, — сообщила им она и призналась, что была просто до смерти напугана этим; кажется, он избавился от этого наваждения, совершив несколько прыжков в воду: больше он об этом не упоминает. — Но, по правде говоря… — продолжала Джейн, вздрагивая и плотнее стягивая на себе черное пальто, — представить только — прыгать в воду из самолета!

Сама она слишком хорошо себе это представляла, и сердце у нее колотилось о ребра.

— Вы не из тех, кто способен пойти на риск, а, Джейн? — спросила миссис Лидия, глядя на нее своими новыми, шестнадцатилетними глазами: это ужасно нервирует, когда с лица старой женщины на тебя смотрят глаза шестнадцатилетней девушки.

— Не из тех, — согласилась Джейн, но интуитивно почувствовала, что ее оскорбили. И когда рука Боба коснулась ее локтя, она поняла, что и он тоже воспринял это замечание как оскорбительное для нее.

— Вы всегда были моей любимицей, Джейни Хаултон, — неожиданно заявил приземистый, краснолицый мистер Лидия, протянув руку и быстрым движением погладив Джейн по плечу, укрытому ее симпатичным черным пальто.

Тут Джейн почувствовала, что совершенно измождена этой глупейшей ситуацией. Как, предполагается, ты должна отвечать, когда приземистый, неприглядный человечек, на чьем пути ты какое-то количество лет нечасто и ненадолго оказывалась, вдруг говорит тебе, что ты всегда была его любимицей?

— Вы не планируете в скором времени удалиться на пенсию, Элан? — вот какой вопрос она милым тоном задала ему в ответ.

— Ни за что! — воскликнул человечек. — Я удалюсь, когда помру.

Он рассмеялся, и все они рассмеялись вместе с ним; а по быстрому взгляду, который он бросил на миссис Лидию, и по тому, как она подняла к небу свои новые, с иголочки, глаза, Джейн поняла, что ему вовсе не хочется целый день находиться дома со своей женой и что ей тоже вовсе не хочется, чтобы он целый день был дома. Миссис Лидия сказала Бобу:

— А вы ведь вышли на пенсию с тех пор, как мы виделись в последний раз? Забавно, правда, как мы с вами встретились в аэропорту в Майами, а? — И добавила, подергав мочку уха рукой в перчатке и глядя на Джейн, а потом переводя взгляд вверх, на лестницу, ведущую на галерею: — Как тесен мир, в котором мы живем!

Боб шагнул в сторону, готовясь идти назад, к их скамье.

— Когда же это было? — спросила Джейн. — Майами?

— Пару лет назад. Мы навещали наших друзей, о которых вам тогда рассказывали, — мистер Лидия кивнул Бобу, — в их маленьком закрытом жилом комплексе. Мне-то такое блюдо вовсе не по вкусу, можете мне поверить. — Он покачал головой, потом, прищурившись, взглянул на Боба. — А это не сводит вас с ума — торчать целый день дома?

— Мне нравится, — твердо заявил Боб. — Очень нравится.

— Мы заняты всякими разными делами, — сказала Джейн, будто ей необходимо было что-то объяснить.

— Какими делами?

И тут Джейн возненавидела ее — эту высокую женщину, с ее накрашенным лицом, с ее жесткими глазами, пристально глядящими из-под красной фетровой шляпки; ей не хотелось рассказывать миссис Лидии, как каждое утро они с Бобби, рано-рано, первым делом идут на прогулку; как, вернувшись, готовят кофе, едят овсянку с отрубями и читают друг другу газету. Как они планируют предстоящий день, идут по магазинам — например, покупают ей пальто или ему особую пару туфель, потому что у него теперь такие проблемы с ногами.

— А мы еще кое на кого в той поездке наскочили, — сообщил мистер Лидия. — На Шепардов. Они жили в доме отдыха гольф-клуба, к северу от Майами.

— Мир тесен, — опять повторила миссис Лидия и снова рукой в перчатке подергала мочку уха.

На этот раз она уже не смотрела на Джейн, только вверх, вдоль лестницы на галерею.

Среди людской толпы двигалась Оливия Киттеридж. Ростом она выше многих, и было хорошо видно, что она, обернувшись, что-то говорит мужу, наверное смешное. Генри кивал, на лице его появилось выражение сдерживаемого веселья.

— Пожалуй, нам лучше вернуться туда, — проговорил Боб, кивнув в сторону внутренней части храма и дотронувшись до локтя жены.

— Давай, — произнесла миссис Лидия, постучав программкой по рукаву мужа. — Пошли. Прелестно было повидать вас.

Она пошевелила пальчиками в сторону Джейн и стала подниматься по лестнице.

Джейн протиснулась мимо группки людей, стоявших прямо в проходе, и они с Бобом вернулись на свои места; она плотнее закуталась в пальто, скрестила ноги, похолодевшие в черных шерстяных брюках.

— Он ее любит, — сказала она наставительным тоном. — Вот почему он ее терпит.

— Кто? Мистер Лидия?

— Нет. Генри Киттеридж.

Боб ничего не ответил. Они смотрели, как другие слушатели входят и снова рассаживаются по своим местам, среди них и Киттериджи.

— Майами, — обратилась Джейн к Бобу. — О чем это он? — Она внимательно смотрела на мужа.

Боб выпятил нижнюю губу и пожал плечами, желая показать, что он не знает.

— Когда это ты был в Майами?

— Вероятно, он имел в виду Орландо. Помнишь, когда я должен был закрыть тот счет в Орландо?

— Ты случайно встретил Лидий в аэропорту во Флориде? Ты мне никогда про это не говорил.

— А я уверен, что говорил. Это же было сто лет назад.

Музыка заполнила храм. Она заполнила все пространство, не занятое людьми, или пальто, или скамьями, она заполнила все пространство в голове Джейн Хаултон. Джейн даже подергала шеей вперед-назад, как бы пытаясь стряхнуть с себя громоздкую тяжесть звука, и вдруг осознала, что на самом деле никогда не любила музыку. Казалось, музыка несла с собой, возвращала назад все призраки и боли долгой жизни. Пусть получают от музыки наслаждение другие, все эти люди, что слушают ее так серьезно, в этих своих меховых шубках и красных фетровых шляпках, с их утомительной и скучной жизнью… что-то ложится ей на колено… рука ее мужа.

Джейн смотрит на его руку, лежащую поверх черного пальто, которое они покупали вместе. Большая рука пожилого мужчины, красивая рука, с длинными пальцами, исчерченная набухшими венами, настолько же знакомая ей — ну почти, — как ее собственная.

— С тобой все в порядке, Джейн? — Он шепчет, почти прислонив губы к ее уху, но ей кажется, что он говорит слишком громко.

Она двумя пальцами описывает круг — это их личный язык знаков из далекого прошлого: «Давай уйдем», — и он кивает.

— Ты в порядке, Джейн? — спрашивает он уже на тротуаре, беря ее под руку.

— Ой, знаешь, меня как-то утомляет эта тяжелая музыка. Ты не против?

— Да нет. С меня достаточно.

В машине, в темноте и тишине их машины, она ощущает, как между ними возникает некое общее знание. Так было и в церкви: оно сидело там, на скамье между ними, тесно прижавшись к обоим, словно ребенок, это таинственное, незримое нечто, непрошено проникшее в их вечер.

— О господи, — тихонько проговорила Джейн.

— Что, Джейни?

Она покачала головой, и он больше не спрашивал.

Светофор впереди зажег желтый свет, Генри сбавил ход, поехал совсем медленно и остановился.

— Я ее ненавижу! — вырвалось вдруг у Джейн.

— Кого? — удивленно спросил Генри. — Оливию Киттеридж?

— Конечно нет! С чего бы вдруг мне ненавидеть Оливию Киттеридж? Донну Грейнджер. Я ее просто терпеть не могу. В ней есть что-то такое, от чего мурашки по всему телу, — гадость какая-то. Воображала. «Ваши зайчатки-крольчатки!» Ненавижу! — Джейн даже топнула ногой о пол машины.

— Не думаю, что все это стоит такого взрыва эмоций, Джейни. На самом деле не стоит, ты согласна? — спросил Боб, и она уголком глаза увидела, что он не повернул головы в ее сторону, чтобы на нее взглянуть.

В последовавшей затем тишине гнев Джейн все разрастался: он становился огромным, наплывал, словно вода, заполнявшая пространство вокруг них, будто они проезжали по мосту над прудом и вдруг оказались внизу, — затхлые, холодные воды пруда поднимались, заливая их обоих.

— Она была так занята, посещая парикмахерские, что даже не заметила, что ее дочь беременна! Даже не знала об этом! Да и сейчас, скорее всего, не знает. До сих пор не знает, что это я тогда утешала девочку, столько лет тому назад, это я так переживала за нее, что чуть не заболела сама.

— Ты была добра к этим девочкам.

— Впрочем, ее младшая сестра, Пэтти… Противная девчонка. Я ей никогда не доверяла, и Трейси тоже не следовало ей доверять.

— Господи, что ты такое говоришь?

— Знаешь, Трейси была слишком простодушна. Разве ты не помнишь, как они устроили у нас ночной девичник[31] и в результате Трейси чувствовала себя совершенно подавленной?

— Да этих ночных девичников было, наверное, больше сотни за все те годы, Джейни. Нет, того девичника я не помню.

— Пэтти Грейнджер рассказала Трейси, что одна девочка в классе ее не любит. Одна девочка! «Знаешь, на самом деле она тебя вовсе не любит». — Джейн чуть не расплакалась, вспоминая об этом. У нее дрожал подбородок.

— О чем ты говоришь?! Ты же любила Пэтти.

— Я кормила Пэтти, — ответила Джейн с яростью. — Я кормила эту паршивую девчонку многие годы. Ее родителей вечно не было дома, они разъезжали то в один город, то в другой, то на вечеринку тут, то на прием там, оставляя другим людям заботу о своих детях.

— Джейни, успокойся.

— Будь добр, не говори мне «успокойся»! — сказала она. — Будь добр, не говори мне этого, Боб.

Джейн услышала, как он тихонько вздохнул, представила себе в темноте, как он поднимает глаза к небесам.

Остаток пути они ехали в молчании, проезжая мимо рождественских огней, мимо то вспыхивавших, то гаснувших рождественских оленей; Джейн смотрела в окно, глубоко засунув руки в карманы пальто. Только после того, как они оставили город позади и выехали на последний, длинный отрезок дороги Бейзинг-Хилл-роуд, Джейн заговорила снова, спокойно, в ее тоне слышалось искреннее замешательство.

— Бобби, я не знала, что ты когда-то случайно встретился с Лидиями в аэропорту Орландо. Мне думается, ты никогда мне об этом не говорил.

— Ты, вероятно, забыла. Это было очень давно.

Впереди них сквозь деревья сиял лунный серп — крохотная, сверкающая, изогнутая, бесконечно малая частица на черном небе ночи, и что-то шевельнулось в заполненном водой мозгу Джейн. Это было воспоминание о том, как та женщина — миссис Лидия — взглянула на нее, а потом отвела глаза, собираясь подниматься по лестнице на галерею. Теперь уже вполне намеренно, Джейн взяла совершенно спокойный тон — тон непринужденной беседы.

— Бобби, — попросила она, — прошу тебя, скажи мне правду: на самом деле ты встретился с ними в аэропорту Майами, ведь так?

И когда он не ответил, Джейн вдруг ощутила боль в кишечнике, и где-то глубоко внутри все у нее содрогнулось; какой усталой вдруг сделала ее эта особая, такая знакомая боль, эта тяжесть, которая представлялась ей толстым листом потускневшего серебра, разворачивающимся у нее внутри, а затем застилающим и все снаружи, гасящим рождественские огни, накрывающим уличные фонари, свежий снег, прелесть всего окружающего… все исчезло, ничего не осталось.

— О господи, — произнесла она. — Не могу этому поверить. — И добавила: — Правда не могу поверить.

Боб завел машину на въездную аллею и выключил двигатель. Оба они остались сидеть.

— Джейни, — сказал он.

— Скажи мне. — Такая спокойная. Она даже вздохнула. — Прошу тебя — скажи мне.

В темноте машины она слышала, что теперь его дыхание участилось — как и ее собственное. Ей хотелось сказать ему, что теперь их сердца слишком стары для такого, нельзя причинять такое сердцу, нельзя надеяться, что оно такое выдержит.

В тусклом свете, доходившем к ним от крыльца, лицо Боба казалось мертвенно-бледным, призрачным. Только бы он не умер прямо здесь и сейчас.

— Просто скажи мне, — повторила она совсем по-доброму.

— У нее оказался рак груди, Джейни. Тогда, весной, она позвонила мне в контору, перед моим уходом на пенсию, а до тех пор я много лет ничего от нее не слышал. Много лет, Джейни.

— Ладно, — сказала Джейн.

— Она была очень несчастна. У меня на душе стало нехорошо. — Боб по-прежнему не смотрел на нее: смотрел куда-то вперед, над рулевым колесом. — Я почувствовал… Ну, не знаю. Могу только сказать тебе — я жалею, что она мне позвонила. — Теперь он откинулся на спинку кресла и глубоко вздохнул. — Мне надо было лететь в Орландо, закрыть тот счет, вот я и сказал ей, что заеду повидаться, и так и сделал. Я отправился в Майами и увиделся с ней, и это было ужасно, в этом было что-то трагичное и жалкое. На следующий день я улетал из Майами, где и встретил Грейнджеров.

— Ты провел с ней ночь в Майами?

Теперь Джейн била дрожь, у нее стучали бы зубы, если бы она дала им волю.

Боб как-то обмяк в кресле. Голова его покоилась на подголовнике, глаза были закрыты.

— Я хотел в тот же вечер уехать назад в Орландо на машине. Так я запланировал заранее. Но час был слишком поздний. И мне казалось неловким уехать, да и, откровенно говоря, я не чувствовал себя способным такой поздней ночью благополучно довести машину до Орландо. Это было ужасно, Джейни. Если бы ты только знала, как глупо, и ужасно, и жалко все это было!

— И много ты разговаривал с ней с тех пор?

— Я один раз позвонил ей, через несколько дней после возвращения, и это все. Я говорю тебе правду.

— Она умерла?

Боб покачал головой:

— Понятия не имею. Вероятно, я услышал бы — от Скотта или Мэри, — если бы она умерла, так что, полагаю, она жива. Но я понятия не имею.

— Ты о ней думаешь?

Он умоляюще посмотрел на нее в полутьме:

— Джейн, я думаю о тебе, я люблю тебя. Только тебя, Джейни. Это же было четыре года назад. Четыре года — это так давно.

— Нет, неправда. В нашем возрасте это все равно что пару страниц перевернуть — флип-флип. — Во мгле она сделала рукой жест, быстрое движение туда-сюда.

На это он не стал отвечать, только смотрел на нее, не поднимая головы с подголовника, словно упал с какого-нибудь дерева и теперь лежит, не в силах подняться; он лишь скосил глаза в ее сторону, глядя на Джейн в изнеможении и невыразимой печали.

— Для меня важна только ты, Джейн. Она не имеет значения. То, что я с ней увиделся, не имело для меня значения. Я сделал это потому, что она этого хотела.

— Но я просто не понимаю, — призналась Джейн. — Я что хочу сказать — вот сейчас, в этот момент нашей с тобой жизни, я просто не понимаю. Потому что она этого хотела?

— Я не виню тебя, Джейни. Это же нелепо. Это было так… Об этом и говорить не стоило. — Боб закрыл лицо большой рукой в перчатке.

— Мне нужно зайти в дом, я просто закоченела.

Джейн вышла из машины и стала подниматься по ступенькам крыльца. Она шла, будто запинаясь, но она не запиналась. Подождала, пока он отпирал дверь, прошла мимо него на кухню, потом через столовую — в гостиную и там опустилась на диван.

Боб последовал за ней, зажег лампу и сел на журнальный столик лицом к жене. Довольно долго они сидели молча. Джейн чувствовала, что ее сердце снова разбито. Только теперь ведь она — старуха, в этом вся разница. Боб тихонько снял с себя пальто. Спросил:

— Принести тебе что-нибудь? Хочешь горячего шоколада? Чаю?

Джейн покачала головой.

— Все-таки сними пальто, Джейни.

— Нет, — отказалась она. — Мне холодно.

— Ну пожалуйста, Джейни!

Он пошел наверх и вернулся с ее любимым свитером — желтым кардиганом из ангорской шерсти.

Джейн положила свитер на колени.

Боб сел на диван рядом с женой.

— Ах, Джейни, — произнес он, — я так тебя огорчил!

Она позволила ему помочь ей — минуту спустя. Надела свитер.

— Мы стареем, — сказала она затем, — и однажды умрем.

— Джейн!

— Мне страшно, Бобби.

— Нужно лечь в постель, — сказал он.

Однако Джейн покачала головой и спросила, отстраняясь от его руки, обнимавшей ее плечи:

— Она так никогда и не вышла замуж?

— Да нет, — ответил Боб. — Нет, так и не вышла. Она же ненормальная, Джейни.

Минуту спустя Джейн сказала:

— Не хочу о ней говорить.

— Я тоже.

— Никогда больше.

— Больше никогда.

— Потому что наше время на исходе, — пояснила она.

— Ничего подобного, Джейни. У нас есть еще время побыть вместе. У нас с тобой еще может быть лет двадцать в запасе.

Когда он произнес это, она почувствовала к нему неожиданную и глубокую жалость.

— Мне нужно просто посидеть здесь еще несколько минут, — сказала она. — А ты иди наверх и ложись.

— Я останусь с тобой.

Так они и сидели молча; лампа на боковом столике роняла в притихшую комнату неяркий, задумчивый свет.

Джейн глубоко, спокойно вздохнула и подумала, что она вовсе не завидует тем молодым девушкам в кафе-мороженом. За скучающими взглядами официанток, подающих клиентам пломбир, таятся — она это понимала — огромная серьезность, огромные желания и огромные разочарования, а впереди их ожидает такая неразбериха и (что гораздо утомительнее) — гнев; ох, ведь, прежде чем они покончат со всем этим, им придется обвинять, обвинять и обвинять и в конце концов они тоже устанут.

Рядом с собой на диване она услышала, что дыхание мужа изменилось: он неожиданно уплыл в сон, уронив голову на диванные подушки. И тут вдруг она увидела, как Боб вздрогнул всем телом.

— Что с тобой? — Джейн дотронулась до его плеча. — Бобби, что тебе только что приснилось?

— Фью! — присвистнул он, поднимая голову.

В приглушенном свете гостиной он казался полуощипанной птицей: его редкие, сухие волосы пучками торчали в разные стороны и под разными углами.

— Крыша концертного зала провалилась внутрь! — ответил он.

Джейн наклонилась к нему.

— Я с тобой, — сказала она, прижав ладонь к его щеке.

Ибо что же еще им теперь осталось, кроме друг друга, и что делать, если даже это оказалось не совсем так?