О русской грязи и вековой технической отсталости.

Города XVI-XVIII веков.

Может быть, все эти ужасы так и остались в мрачном Средневековье? Нет... И в Новое время ведущие столицы Европы, даже Лондон, Милан или Париж, оставались средневековыми городами с узкими улочками, без канализации и водопровода. Перенаселенная каменная пустыня, без садов и парков внутри городского контура.

Но зато окруженная практически непреодолимой преградой. Как правило, функцию канализации в средневековых городах выполнял ров, наполненный водой, окружавший городские стены. В этом рве копились нечистоты за многие, многие годы. Наверное, в этом был особый стратегический смысл: ров выполнял дополнительную защитную функцию. Можно предположить, что не каждый из желающих захватить город отважился бы подобный ров переплыть.

Описания Парижа в нашумевшем сериальном романе Анн и Сержа Голон просто пугают[36], не говоря уже о Бальзаке и Золя («Чрево Парижа»). В России никогда не было настолько отвратительного, грязного и опасного для жизни города.

Еще более смачное описание Города-Светоча, главного города Европы, Парижа, предстает со страниц книги Зюскинда[37].

Вот каким видится ему Париж «галантного » XVIII века:

«Улицы провоняли дерьмом, задние дворы воняли мочой, лестничные клетки воняли гниющим деревом и крысиным пометом, кухни — порченым углем и бараньим жиром; непроветриваемые комнаты воняли затхлой пылью, спальни — жирными простынями, сырыми пружинными матрасами и едким сладковатым запахом ночных горшков. Из каминов воняло серой, из кожевенных мастерских воняло едкой щелочью, из боен воняла свернувшаяся кровь. Люди воняли потом и нестиранной Одеждой, изо рта воняло гнилыми зу­бами, из их животов - луковым супом, а от тел, если они уже не были достаточно молоды, старым сыром, кислым молоком и онкологическими болезнями. Воняли реки, воняли площади, воняли церкви, воняло под мостами и во дворцах. Крестьянин вонял, как и свя­щенник, ученик ремесленника - как жена мастера, воняло все дворянство, и даже король вонял, как дикое животное, королева, как старая коза, зимой и летом...

И, разумеется, в Париже стояла самая большая вонь, ибо Париж был самым большим городом Фран­ции. А в самом Париже было такое место между ули­цами О-Фер и Ферронри под названием Кладбище не­винных, где стояла совсем уж адская вонь. Восемьсот лет подряд сюда доставляли покойников из Отель-Дьё и близлежащих приходов, восемьсот лет подряд сюда на тачках дюжинами свозили трупы и вываливали в длинные ямы, восемьсот лет подряд их укладывали слоями, скелетик к скелетику, в семейные склепы и братские могилы. И лишь позже, накануне Французской революции, после того как некоторые из могия угрожающе обвалились и вонь переполненного кладби­ща побудила жителей предместья не только к протестам, но и к настоящим бунтам, кладбище было на­конец закрыто и разорено, миллионы костей и чере­пов сброшены в катакомбы Монмартра, а на этом месте сооружен рынок».

А вот так представляется автору появление на свет его «героя»:

«И вот здесь, в самом вонючем месте всего коро­левства, 17 июля 1738 года был произведен на свет Жан-Батист Гренуй. Это произошло в один из самых жарких дней года. Жара как свинец лежала над кладбищем, выдавливая в соседние переулки чад разложе­ния, пропахший смесью гнилых арбузов и жженого рога. Мать Гренуя, когда начались схватки, стояла у рыбной лавки на улице О-Фер и чистила белянок, которых перед этим вынула из ведра. Рыба, якобы толь­ко утром выуженная из Сены, воняла уже так сильно, что ее запах перекрывал запах трупов. Однако мать Гренуя не воспринимала ни рыбного, ни трупного за­паха, так как ее обоняние было в высшей степени не­чувствительно к запахам, а кроме того, у нее болело нутро, и боль убивала всякую чувствительность к раздражителям извне. Ей хотелось одного - чтобы та боль прекратилась и омерзительные роды как можно быстрее остались позади. Рожала она в пятый раз. Со всеми предыдущими она справилась здесь у рыб­ной лавки, все дети родились мертвыми или полумёртвыми, ибо кровавая плоть, вылезшая тогда из нее, не намного отличалась от рыбных потрохов, уже лежавших перед ней, да и жила не намного дольше, и ве­чером все вместе сгребали лопатой и увозили на тач­ке к кладбищу или вниз к реке. Так должно было про­изойти и сегодня, мать Гренуя... была еще молодой женщиной (ей как раз исполнилось двадцать пять) и еще довольно миловидной, и еще сохранила почти все зубы во рту и еще немного волос на голове, и кроме подагры, сифилиса и легких головокружений ничем серь­езным не болела, и еще надеялась жить долго, может быть, пять или десять лет, и, может быть, даже когда-нибудь выйти замуж и родить настоящих детей в качестве уважаемой супруги овдовевшего ремес­ленника...»[38].

Самое удивительное — это потомки таких вот Гренуев теперь рассказывают об извечно грязной и нечистоплотной России,

А вот наблюдавший Россию в XIX веке англичанин Джеймс Александер впечатлился обеими нашими столицами. Санкт-Петербург у него «волшебный город, похожий на чудо. Его здания и дворцы — величайшие творения нашего времени». В Москве «приятно удивил вид чистых красивых улиц, отсутствие каких-либо развалин». И вообще нет никаких следов ужасного нашествия 1812 года (англичанин Александер прибыл в Первопрестольную через полтора десятка лет после француза Наполеона). Поднявшись на колокольню Ивана Великого и окинув взглядом сотни золотых куполов, Александер заявил: «Это, должно быть, самый красивый вид в мире».

Согласитесь, несколько отличается от того, что писал немец Зюскинд про столицу Франции.