Сказки под ивами.

II. МАСТЕР ТОУД.

То, что так взволновало Тоуда в тот осенний день, заботило и беспокоило его ежедневно вот уже несколько лет, с тех пор как он взял на себя опеку над своим дальним родственником — потомком графа д'Альбер-Шапелля — и принял избалованного юношу в свой дом.

Некогда беспечный Тоуд, который большую часть своей жизни не думал ни о чем, кроме собственного удовольствия, теперь постоянно беспокоился и тревожился за своего юного родственника, чье возвращение из большого путешествия по Европе ожидалось с минуты на минуту.

Разумеется, никто на берегах Реки не называл его графом, за исключением тех случаев, когда Тоуду хотелось поразить кого-либо знатностью и благородством своих родственников и знакомых. Ближайшие соседи — Крот, Рэт и Барсук — прозвали юношу «Мастер Тоуд». В этом имени они сохранили «фамильное звучание», первая же его часть представляла собой пародию на его французское произношение слова «мистер», походившего в его исполнении на «маэстро». Так они, кроме того, различали в разговоре младшего и старшего представителей семейства Тоудов. Честно говоря, поначалу Мастер Тоуд, не поняв иронии, принял свое прозвище за чистую монету, полагая, что новые знакомые величают его так из чувства глубокого почтения.

Примерно через год один из обитателей Берега Реки раскрыл юноше глаза на столь вопиющую издевку. Разразился скандал. Младший Тоуд, как раз находившийся на сложном этапе становления характера — между отрочеством и юностью, — потребовал, чтобы все до единого вновь титуловали его.

Мудрый Барсук поспешил согласиться с требованиями вспыльчивого юноши и неизменно величал его «графом». При этом он произносил титул с каким-то особенным ударением, с какой-то невероятной интонацией. Неудивительно, что вскоре это стало ранить достоинство юного Тоуда. К тому времени он уже успел полюбить Реку, Ивы и привязаться к их обитателям — ведь эти места стали для него первым по-настоящему родным домом за всю жизнь. Он был неглуп и быстро понял абсурдность попыток строить из себя невесть кого перед теми, кто так хорошо знал его и любил таким, какой он есть.

В общем, не прошло и нескольких дней, как юный подопечный Тоуда взмолился:

— Все, ребята. Я прошу, я требую, чтобы вы прекратили надо мной издеваться. Мне было бы приятно, если бы вы снова стали называть меня Мастером Тоудом — как раньше.

Кстати, к чести Мастера Тоуда, он быстро смекнул, что чем быстрее и лучше освоит английский язык, тем будет лучше для него самого. Он на глазах совершенствовался в языке и, хотя время от времени ошибался в правилах чтения и произношения и неуклюже строил самые заковыристые для иностранца англосаксонские конструкции, все больше приближался к тому, чтобы в беглом разговоре в спокойной обстановке сойти за англичанина. Только в минуты большого волнения Мастер Тоуд иногда срывался и непроизвольно переходил на родной французский язык.

Что касается изучения языка, он был очень признателен Тоуду-старшему за то, что тот направил его на учебу в одну из самых престижных и дорогих частных школ — едва ли не самую лучшую. Соседи по Реке поначалу были против таких излишеств, но, видя, как с каждым днем юноша становится все упрямее и несноснее, согласились с правотой и разумностью Тоуда.

Школа, избранная Тоудом для своего подопечного, находилась под личным монаршим покровительством. Учеба в ней стоила уйму денег. Но что это значило для Тоуда? Ровным счетом ничего, тем более что теперь, когда закончились траты, связанные с восстановлением пострадавшего несколько лет назад от пожара Тоуд-Холла, в распоряжении Тоуда вновь стала оставаться изрядная доля ежегодного дохода. Сумма, которая была целым состоянием для большинства прибрежных жителей, для Тоуда порой оказывалась пустяковой тратой, не стоившей особых переживаний.

У самого Мастера Тоуда за душой не было ни гроша. За исключением громкого титула его семья не оставила ему во Франции ничего. Его отец слыл натурой щедрой, любвеобильной, открытой, при этом он был большим оптимистом и любителем рискнуть в бизнесе. Эта комбинация качеств оказалась фатальной для семейного состояния, которое проста растаяло, как снег по весне. Жалкие остатки, принадлежавшие матери Мастера Тоуда, перекочевали вслед за ней в Австралию, ибо, овдовев, она уехала туда и вновь вышла замуж, на сей раз — за бывшего дворецкого Тоуда. Учитывая все это, можно было смело заявить, что в обозримом будущем ждать от нее материальной поддержки не приходилось. Впрочем, прав будет тот, кто предположит, что Тоуда эти обстоятельства ни на миг не смутили. Он с легкостью выкладывал огромные деньги на содержание и учебу своего молодого родственника, как раньше запросто швырялся ими, выбрасывая громадные суммы на чудачества или благородно жертвуя на нужды друзей и знакомых.

К превеликому сожалению, Мастер Тоуд быстро сообразил, что деньги (деньги Тоуда) очень облегчают приобретение друзей, по крайней мере полезных и престижных знакомств, что, как вы понимаете, играет в юности не последнюю роль. Впрочем, своим авторитетом и известностью он был обязан далеко не только опекунским деньгам. Среди его одноклассников было немало тех, чьи родители обладали куда большими состояниями и вращались в куда более престижных кругах, чем Тоуд-старший. Среди этих друзей-приятелей значились сыновья Председателя суда графства (с которым у Тоуда было чисто профессиональное знакомство), комиссара Королевской полиции (еще одно профессиональное знакомство Тоуда) и епископа, которого Тоуд знал в бытность того «Старшим епископом», что с недавних пор было заменено новым званием — епископа «Самого Старшего».

Мастеру Тоуду пришлось буквально завоевывать себе признание и авторитет в такой компании. И удалось это ему отлично. Он превзошел одноклассников во многом: в организации всякого рода шуток, проделок и хулиганств, в проведении состязаний по разным играм, связанным с валянием в грязи (где он неизменно выходил победителем), в умении избежать самому и увести товарищей из-под угрозы делать то, чего делать ну никак не хочется. К тому же его смелости и готовности рисковать собой при проведении наиболее опасных операций мог позавидовать любой из учеников столь почтенного заведения.

В некотором отношении Мастер Тоуд даже стал лидером этой компании, прославившейся своими выходками до такой степени, что ей даже присвоили неофициальный титул «Четырех мушкетеров». Следует сказать, что и по сей день стены той школы хранят на себе шрамы от кое-каких веселых проделок младшего Тоуда и его приятелей. Например, потеки на потолках комнат общежития — следы наводнения, случившегося, когда были сняты заглушки с водопроводных вентилей на чердаке; копоть на стенах кабинетов двух учителей и директора — когда в дымоход вставили надежную затычку, любовно приготовленную из вороха старых, распотрошенных мячей для регби; наконец, стоившая всем немало нервов, а родителям заговорщиков — немало денег шутка с приглашением бригады рабочих с целью срочного сноса части ограждавшей школу стены с передачей высвободившихся кирпичей, камня и гравия на строительство благотворительной кухни-столовой для бродяг и нищих.

Мастер Тоуд особенно гордился последней из этих шуточек. Будучи временно отчисленным из школы, он и его «мушкетеры» приехали погостить в Тоуд-Холл, где продолжили практиковаться в своих лихих и небезобидных шутках на окрестных обитателях.

Бесплатная раздача ликера ласкам и горностаям — это было только начало. Затем пошли шутки поочередно над всеми соседями: Крот в поте лица вкалывал несколько дней на кухне, получив заказ якобы от одного из престижнейших магазинов Города на сто бутылок своей знаменитой чернично-ежевичной наливки; Рэту доставили с виду вполне официальное уведомление Королевского военно-морского флота о весьма правдоподобно описанной реквизиции столь дорогой его сердцу лодки для участия в активных боевых действиях против Северных королевств (в знак возмездия за оставшийся неотмщенным набег викингов на Линдисфрейн, случившийся в 793 году нашей эры), — разумеется, такое известие не могло не повергнуть беднягу Рэта в полное уныние; Барсуку же досталось испытать позор и унижение, когда он, получив — опять же вполне правдоподобное — предложение от главного редактора почтеннейшей и уважаемой газеты «Таймс» о написании еженедельной колонки обозрения местных новостей, сидел над первой из них много дней и ночей, выверяя каждую строчку, слово, букву и запятую, лишь затем, чтобы получить ответ (так же как и предложение, не имевшее никакого отношения к настоящей газете), в котором значилось:

Нельзя не отметить, что вообще-то обитатели Ивовых Рощ были ребятами остроумными и великодушными, что помогало им сносить такие выходки без больших обид на шутников (если, конечно, это не повторялось слишком часто). Но тут Мастер Тоуд и его приятели перегнули палку. Одно дело — подшучивать над миром взрослых, в который им вот-вот предстояло вступить равноправными членами и уже тогда отвечать за все поступки, но совсем другое — пытаться развлекаться, издеваясь над Рекой и всем, что связано с ней у прибрежных жителей. А именно это и попытались сделать молодые балбесы, разослав всем соседям якобы официальное уведомление о том, что «со следующего воскресенья, примерно с 9 часов утра, Река переименовывается в Канал, вследствие чего прекращается ее движение с полной остановкой течения». Это уже было чересчур и имело бы весьма тяжелые и долговременные последствия, не предприми Рэт и Выдра срочных действий по развенчанию этой дезинформации.

На следующий день делегация под предводительством Барсука вызвала Тоуда-старшего на ковер и порекомендовала ему принять меры дисциплинарного воздействия к своему подопечному, а приятелей последнего отправить собирать чемоданы. Тоуд своевременно и должным образом выполнил данные ему наказы — на берегах Реки воцарились мир и покой (на некоторое время). Вскоре Мастер Тоуд отбыл на очередной семестр У в свое учебное заведение, а к каникулам Тоуд благоразумно подготовил для него поездку по нескольким европейским столицам, что опять же продлило безмятежное существование Ивовых Рощ на все лето.

И вот покою настал конец. Мастер Тоуд, отдохнувший и полный сил, должен был заехать в Тоуд-Холл перед началом очередного — последнего — учебного года. Разумеется, все понимали, что и на этот раз дело не обойдется без эксцентрических выходок с его стороны.

Неудивительно, что сам Тоуд ждал возвращения молодой жабы без особого восторга, в тревоге и беспокойстве. Готовясь к встрече, он как-то пожаловался Кроту за чашкой чая:

— Знаешь, дружище, когда Мастер Тоуд уезжает, он возвращается, непременно став еще несноснее. То он не разговаривает со мной, то начинает дерзить и хамить. Не понимаю: в нашей семье — семье, между прочим, весьма почтенной и благородной — никто и никогда не вел себя так непростительно нагло. Нет, ни я, ни моя родня вовсе не ангелы, но по крайней мере у нас хватает вежливости не выпячивать свои недостатки, а скрывать их от посторонних взоров.

— Ты абсолютно прав, — сочувственно кивнул Крот, в глубине души разделяя безобидное злорадство Барсука и Рэта, не без удовольствия наблюдавших за затянувшимся противостоянием Тоуда и его упрямого подопечного.

— Я уже разуверился в успехе, — простонал Тоуд. — Лучше он не станет — это точно. Уважения к старшим от него тоже не дождешься. Вот сейчас он приедет и пробудет дома до начала учебного года. Что прикажете с ним делать? Чем мне его занять?

— Я тебя понимаю, Тоуд, но признайся: в глубине души тебе ведь нравится, когда он здесь?

Один лишь краткий миг колебался Тоуд, стараясь скрыть свои чувства. Но его импульсивная, энергичная натура не выдержала, и он воскликнул:

— Да, мне очень, очень нравится, когда Мастер Тоуд приезжает ко мне! Он привносит в Тоуд-Холл дыхание жизни, свежесть юности, он… он напоминает мне меня самого в те давние годы, когда я отвечал только за себя. Я думаю, что в душе он вовсе не такой паршивец, каким кажется. Понимаешь, тут дело в том… в том…

— В чем, Тоуд?

— Ладно, так уж и быть, скажу! Когда он здесь, я мучусь, переживаю и страдаю. Но когда его нет, я переживаю, страдаю и мучусь еще сильнее. Я по нему так скучаю, когда он в школе или, как сейчас, на каникулах. Представляешь, этот разгильдяй отправил мне за все лето только две открытки: из Баден-Бадена и Венеции, причем сумел выбрать самые пошлые и безвкусные картинки.

— Но все-таки две открытки — это лучше, чем ни одной, — постарался успокоить его Крот.

— Если не считать вороха неоплаченных счетов из Берлина, Праги, Мадрида, Канна, Биаррица, Неаполя и Касабланки, причем реквизиты последнего счета навели меня на очень серьезные мысли и нешуточные беспокойства.

Крот негромко засмеялся. Нет, что ни говори, а помимо всего прочего (включая то, за что повзрослевший Тоуд и его посерьезневшие друзья могли с чистым сердцем поблагодарить юношу) Мастер Тоуд обеспечивал всю их компанию немалым числом тем для разговоров и поводов для обсуждений.

— Нет, я знаю, что он вполне может вести себя разумно и вежливо, — продолжал Тоуд. — Если он берет голову в руки, то поступает весьма достойно. Но сколько головной боли, сколько сердечных приступов стоили мне его «неразумные» шалости. Знаешь, Крот, я, наверное, старею на десять лет за каждый год, что он живет в моем доме.

Крот кивал, понимая, что Тоуд прав, хотя бы отчасти. В последнее время Тоуд-старший действительно располнел, ослаб, у него появилась одышка. Он даже пользовался выписанными врачом очками, чтобы читать самый мелкий газетный шрифт (разумеется, когда думал, что его никто не видит).

— Все мы стареем, — в утешение Тоуду сказал Крот.

И это тоже была правда. Годы приходили, проходили и уходили. Почти не менялись только Река, ее берега да Ивовые Рощи. Все остальные потихоньку старели. Рэт Водяная Крыса стал очень раздражителен и жутко сердился, когда что-то шло не так, как ему хотелось. Крота очень беспокоило, что его друг все чаще выглядит усталым и нездоровым.

У Барсука же, в свою очередь, стал слабеть слух, и все чаще друзьям приходилось прикладывать немало усилий, чтобы втолковать ему что-либо. Лучше всех это получалось у внука Барсука, жившего теперь вместе с ним. Барсук-младший как-то научился говорить достаточно громко, не переходя при этом на крик и не меняя интонацию.

Выдра — он тоже был уже не тот, что в былые дни. И плавал теперь медленнее, и зрение под водой стало не таким острым. О чем там говорить, если Порт ли — подросший, повзрослевший и ставший куда более ответственным, чем в детстве, — теперь ловил рыбу лучше, чем отец!

Из всей компании, пожалуй, лишь Крот успешно сдерживал наступление старости. Хотя и он порой вздыхал и охал по утрам от болей в разных частях тела и от ноющей ломоты в старых ранах. Особенно тяжко ему приходилось в те дни, когда резко возрастало атмосферное давление и к тому же дул северный пронизывающе-холодный ветер.

— Все образуется, старина Тоуд. Что ни делается, все к лучшему, — подытожил Крот обсуждение проблемы Тоуда-младшего.

— Будем надеяться, — кивнул Тоуд. — А пока что я, по мере возможности, устроил его встречу: договорился с несколькими отставными констеблями — джентльменами, внушающими полное доверие, — чтобы они встретили Мастера Тоуда у причала в Дувре и сопроводили прямехонько сюда, в Тоуд-Холл. А то, оставь его одного, он опять устроит что-нибудь, как в тот раз.

— Это когда он угнал мотоцикл, следовавший на гонки на острове Мэн?

— Так вот: такому больше не бывать. Никогда! Его встретят и сопроводят, нет — отконвоируют прямо сюда!

— Просто замечательно.

— И это еще не все. Здесь я сам возьмусь за этого юнца. Он у меня пошутит, похулиганит! Как же! Я запру его в кабинете, где он будет зубрить учебники ежедневно часов до трех, а потом я лично буду выводить его на улицу, чтобы проделать некоторый набор образовательных упражнений, после которых он будет немедленно отправлен спать.

— Вот это да! — уважительно заметил Крот.

Вот так все и получилось: сколько лет Крот, Рэт и Барсук пытались наставить Тоуда на путь истинный — и практически безрезультатно. А стоило в Тоуд-Холле появиться этому хулигану и наглецу, как Тоуд-старший мгновенно превратился в ответственного, добропорядочного, заботливейшего опекуна — ничем не хуже, если не лучше любого другого. Вот и на этот раз — вместо того чтобы, лихо заломив фуражку, отвезти друзей на катере в Город, проболтаться с ними без дела до самого вечера (как сделал бы раньше), он остался дома, погруженный в свои тревоги и заботы.