Папа, ты сошел с ума.

Дождь.

Полил дождь. Не обращая на него внимания, мы с отцом зашагали вдоль берега.

— Папа, — сказал я, — давай забудем о писательстве. Ты забудь о своей поваренной книге и о пьесе для человека, который звонил из Нью-Йорка, а я забуду о своей повести.

— О чем же тогда нам помнить?

— Давай ни о чем не помнить.

— Ты не хочешь писать свою повесть?

— Ах, ради бога, па, что я смыслю в таких делах? Я могу только раздумывать о всяких вещах, так же как и любой другой человек, но я не знаю, как вкладывать все это в слова. Давай забудем о писательстве, па.

— Пусть так. Конец писательским раздумьям.

— Ну вот, мне уже легче, — сказал я.

— Мне тоже, — сказал отец. — Но я все еще помню о деньгах. Я все еще в них нуждаюсь и не могу не думать об этом.

— Хорошо. Подумай о них немножко.

— Оттого, что я подумаю о деньгах, их у меня не прибудет.

— Раз так, ты и думай о них, и добывай.

— Я не умею добывать их иначе как писательством.

— Черт побери, па! — сказал я. — Раз тебе надо быть писателем, будь им, но я — нет, я не желаю. Лучше я стану бродягой.

— Что ж, — сказал отец. — Мне бы тоже очень хотелось стать бродягой, но поздно, я прозевал свой час. Похоже, что мне придется навсегда остаться писателем.

— Неужели ты не можешь заработать деньги как-нибудь по-другому?

— Боюсь, что нет. Это мой единственный способ. Правда, денег он мне приносит далеко не достаточно, но сколько-то все же приносит.

Мы перестали разговаривать. Мы просто шли сквозь дождь, шли и прислушивались к нему, и вдруг мне сделалось как-то грустно и одиноко.

— Па?

— Угу.

— Я вернулся к тебе.

— То есть?

— Я снова писатель, па. Ты пиши свою поваренную книгу и пьесу, а я напишу повесть. Я научусь — как.

— Честное слово?

— Ей-богу.

— Но почему?

— Разве тебе не ясно, па? Я просто должен быть писателем. Так же, как ты.

— Ну вот что… вот что я тебе скажу… эта минута — это, может быть, самая гордая, самая счастливая в моей жизни минута.

— Но, ради бога, па, давай писать только такие вещи, от которых люди будут смеяться. Даже если мы ничего этим не заработаем. Потому что какая в жизни радость, если человек не смеется?

— Никакая, — сказал отец.

Мы шли под дождем и думали о работе, нам предстоящей. Это трудная работа, но я знаю, что отец мой непременно сделает свою долю, я же постараюсь сделать мою.

Дождь хлестал все сильнее и сильнее, но мы не обращали на него внимания. Мы просто продолжали идти вперед. Мы уходили все дальше и дальше от дома.

Мы знали: он там, на своем месте.