Тайна гибели Марины Цветаевой.

* * *

Сергея Яковлевича никогда нет дома. (Мур: «Куда папа все время уходит?») Его целиком поглотила новая «работа». Как раньше евразийство. Но тогда Цветаева имела более-менее ясное представление, чем занят муж (или так ей, во всяком случае, казалось). Теперь же его деятельность покрыта мраком неизвестности. Редактор может рассказывать жене о делах газеты, но разведчик, «тайный агент», не имеет права посвящать в свои дела никого. У мужа — своя жизнь, у нее… — «Всю меня — с зеленью — Тех — дрём— / Тихо и медленно / Съел — дом… / Ту, что с созвездиями / Росла, — Просто заездили / Как осла». «С<ергей> Я<ковлевич> «совсем ушел в Сов<етскую> Россию, ничего другого не видит, а в ней видит только то, что хочет». Цветаевой же, по ее собственным словам, Бог не дал дара слепости. При ее отвращении к политике ее политическая прозорливость удивительна. Как в свое время она не обольстилась Февральской революцией, так в 30-х годах не только не обольщена «достижениями» социализма, но и понимает: коммунизм и фашизм — две стороны одной медали. В то время это понимали только самые выдающиеся умы эпохи:

Высказывал ли кто-нибудь из русских поэтов такие мысли в первой половине 30-х годов? Насколько нам известно — нет.

Сергей Яковлевич считает жену «человеком диким», не способным понять свое время. Несколько раз он бросает ей в лицо: «мещанка» — что, конечно, не способствует миру в семье. И Аля, и даже маленький Мур — на стороне отца. Супруги теперь ощущают свой брак как некое бремя. В их письмах то и дело прорывается: лучше бы я был один (была одна). «Все мои друзья один за другим уезжают, а у меня семья на шее», — пишет Эфрон сестре Лиле. Тот факт, что советская виза до сих пор не получена, он как-то не берет в расчет. Очевидно, ему представляется: как только Марина Ивановна скажет: да — так сразу же все и образуется. Оно и понятно: злиться можно на жену, а не на любимое государство.

«С<ергей>) Я<ковлевич> разрывается между своей страной — и семьей: я твердо не еду, а разорвать двадцатилетнюю совместность, даже с «новыми идеями» — трудно. Вот и рвется», — сообщает Цветаева С. Андрониковой-Гальперн. И более подробно — Наталье Гайдукевич, своей вдруг нашедшейся дальней родственнице, которую она никогда не видела и не увидит. «…Кроме моей нескрываемой, роковой ни на кого не-похожести оттолкнули меня от людей моя нищета — и семейственность. Нищая — одна — ничего, но нищая «много»<…> А семейного уюта, круга — нет, все — разные и все (и все) врозь, людям не только у меня, но и у нас не сидится (никакого «у нас» — нет). По всякому поводу (газ пустили сильно, тряпка исчезла и т. д.) — значит, по глубокой основной причине, взрывы: — Живите одна! или (я): Заберу Мура и уеду! или (дочь): — Не воображайте, что я всю жизнь буду мыть у Вас посуду!<…> И все-таки не расходимся, ни у кого духу нет. И все-таки (у меня с мужем) двадцать с лишним лет совместности, и он меня — по своему — любит, но — не выносит, как я — его. В каких-то основных линиях: духовности, бескорыстности, отрешенности — мы сходимся (он прекрасный человек), но ни в воспитании, ни в жизнеустройстве, ни в жизненном темпе — все врозь. Я, когда выходила замуж, была (впрочем, отродясь) человеком сложившимся, он — нет, и вот, за эти двадцать лет непрестанного складывания, сложился—в другое, часто — неузнаваемое. Главное же различие — его общительность и общественность — и моя (волчья) уединенность. Он без газеты жить не может, я в доме и мире, где главное действующее лицо газета — жить не могу<…> Встретила я чудесного одинокого мальчика (17 лет), только что потерявшего боготворимую мать и погодка-брата. Потому и «вышла замуж», т. е. сразу заслонила собой смерть. Иначе бы — навряд ли вообще «вышла». Теперь скажу: ранний брак — пагуба. Даже со сверстником». Об этом же — в тетради Цветаевой: «…ранняя встреча с человеком из прекрасных — прекраснейшим, долженствовавшая быть дружбой. А осуществившаяся в браке. (Попросту: слишком ранний брак с слишком молодым.) И еще: «…ранний брак (как у меня) вообще катастрофа, удар на всю жизнь». Теперь она начинает жалеть, что в свое время не ушла от мужа к Род-зевичу: думала, что Сергею Яковлевичу она нужнее, а что оказалось? (Она не сомневается, что решение зависело только от нее. О том, что все было не совсем так, мы уже говорили.).

Первой от семьи откололась Аля. В феврале 1935 года. Лет до четырнадцати она боготворила мать и полностью ей подчинялась: выполняла все домашние работы, гуляла по утрам с маленьким Муром. Многие мемуаристы пишут, что Цветаева превратила дочь в домработницу. В глубине души Марина Ивановна и сама не могла не чувствовать некоторой вины перед Алей. Но что было делать? От Сергея Яковлевича — никогда никакой помощи. А ведь нужно писать стихи. И мы — читатели — за многие цветаевские шедевры, особенно чешского периода, должны поблагодарить не только их автора, но и ее верного помощника — дочь. Однако чем старше становилась Аля, чем больше в ней пробуждалась личность, тем меньше ее устраивало амплуа помощницы матери. Она хотела собственной жизни. Быть не поэтом (уже лет в 10 она перестала писать стихи), а художницей (к чему у нее были немалые способности). И, как все молодые люди, — развлекаться. Цветаева же развлечения презирала, она признавала только увлечения. Главное же — Аля все больше и больше попадала под влияние отца, она тоже считала мать «диким человеком», ничего не понимающим в современности, а по отношению к себе — тираном. Аля знает, что ее отец — тайный сотрудник советской разведки, и это придает ему в ее глазах некий романтический ореол. (О всех своих делах Сергей Яковлевич, конечно, не рассказывает даже дочери, хотя в ней, а не в Марине Ивановне, видит теперь родную душу.) В конфликтах с матерью он всегда поддерживает Алю.

После очередного скандала в доме Аля «ушла «на волю». Сергей Яковлевич сказал ей, чтобы она ни минуты больше не оставалась, и дал денег на расходы. В письме к Вере Буниной Цветаева, рассказывая о случившемся, делает, что называется, хорошую мину при плохой игре. Уверяет, что только рада уходу дочери, но между строк прочитывается материнская боль, «…нет Алиного сопротивления и осуждения, нет ее цинической лени, нет ее заломленных набекрень беретов и современных сентенций и тенденций, нет чужого, чтобы не сказать больше. Нет современной парижской улицы — в доме<..> Жить с ней уже не буду никогда. Терпела до крайности<…> Я, в конце концов — трезва: ЗА ЧТО? Моя дочь — первый человек, который меня ПРЕЗИРАЛ».

Они еще будут жить вместе, но прежней близости уже не будет никогда. Ариадна Сергеевна только после смерти Цветаевой и 16 лет лагерей и ссылок, по ее собственным словам, «дорастет до матери», поймет, что быть дочерью Гения нелегко и непросто, но это — Судьба, накладывающая определенные обязательства, которыми нельзя, нет права манкировать. И посвятит остаток жизни изданию цветаевского наследия.