Таинственное пламя царицы Лоаны.
Глава 10. Башня Алхимика.
Сумятица в голове стала еще хуже, чем по приезде. Прежде я хотя бы не помнил ничего. Абсолютный ноль. Теперь же я тоже не помню ничего, но слишком многое понимаю. Как узнать, кем я был в те давние два года в Соларе? Кто был главнее: Ямбо, который отличался в школе, получал обязательное образование, состоявшее из фашистских речевок, пропагандистских открыток, настенных плакатов, — или Ямбо радиопесен — или Ямбо, голова которого была нафарширована Сальгари и Жюлем Верном, повестями о капитане Сатане, ужасами из «Иллюстрированного журнала путешествий и приключений на суше и на море», преступлениями Рокамболя, парижскими тайнами Фантомаса, туманами Шерлока Холмса, а также похождениями Вихраста и сюжетами о неразбиваемых стаканах?
Сбитый с толку, я снял трубку и позвонил Паоле, она тут же подняла меня на смех.
— Ямбо, ну и я про саму себя не смогла бы ничего определенного сазать. Я помню только какие-то ошметки: ночь в бомбоубежище, меня будят и ведут по лестнице в подвал, мне, должно быть, было четыре года. И вообще извини, дай я выскажусь с позиций психолога. У ребенка должны быть неоднотипные воспоминания. У наших внуков ведь то же самое, они сначала смотрят новости по телевизору, потом им читают сказки о говорящих волках. У Сандро сейчас любовь к динозаврам, он знает динозавров по мультфильмам, но он не ожидает встретить динозавра в своей песочнице. Мы ему то читаем про Золушку, то он вечером выползает из кровати посмотреть, что в телевизоре у родителей, а там десантники крошат япошек из гранатометов. Дети уравновешеннее взрослых. Они умеют отличать, где кончилась сказка, где началась жизнь. Лишь очень больные дети, посмотрев на летающего Супермена, сами прыгают с балкона. Есть такие клинические случаи, виноваты почти всегда родители. Но ты был никакой не клинический случай, и ты прекрасно знал, где кончался Сандокан и начиналась школьная программа.
— Да, но из чего слагался мой внутренний мир? Из Сандоканов или из фюреров, гладящих по головкам Сынов Волчицы? Я ведь тебе говорю — я прочел свое школьное сочинение. В десять лет я действительно был неколебимо убежден — когда вырасту, стану солдатом? Хотел биться как неистовый зверь, умереть за бессмертную Италию? И это в десять лет, когда, конечно, цензура ограничивала информацию, но бомбежки-то уже были, итальянцы уже гибли как мухи на русском фронте…
— Но Ямбо, ты же сам говорил и о Николетте, и о Карле, и о наших внуках… ты любишь повторять, что дети подлые лицемеры. Помнишь, только что вот на этой неделе: пришел в гости Джанни, и Сандро провозгласил: «Обожаю, когда ты к нам приходишь, дядя Джанни». Джанни в восторге: видите, как он меня любит. А ты ему: «Джанни, все дети подлые лицемеры. Это чтобы ты давал ему жвачку». Таким лицемером был и ты. Зарабатывал оценку, писал, что требовалось учителю.
— Ты упрощаешь. Одно дело облизывать дядю Джанни, другое бессмертную Родину. Почему же тогда ровно через год я превратился в отпетого скептика, сюжетик о разбитом стакане превратил в притчу о бессмысленности мира… Потому что именно об этом стаканный рассказ, я абсолютно уверен.
— Просто потому, что сменился преподаватель. Новый учитель приохотил вас к критичности. А предыдущий тормозил критичность. Вдобавок в одиннадцатилетнем возрасте девять месяцев — век.
Неправда. В эти девять месяцев произошло что-то важное. Я совершенно в том уверился, снова наведавшись в кабинет дедушки с кофе в руках. Я сидел, потягивая кофе, перелистывал что попало и наткнулся на стопку юмористических журнальчиков «Бертольдо».[263] Верхний номер был 1937 года, но я, конечно, прочел его значительно позднее, потому что по малости лет никак не мог бы воспринять ни иллюстрации-почеркушки, ни замысловатый юмор. Диалог на первой странице, в левой колонке (постоянное место) поразил меня и сейчас, а значит, тем более мог поразить в те времена, когда совершалось мое загадочное душевное перерождение:
Проходит Бертольдо мимо всех тех важных господ из свиты и садится прямо около Великого Герцога Фанфарона, каковой, будучи человеколюбив от природы и любитель потех, обходительным манером пошел его выспрашивать:
ГЕРЦОГ: Здравствуй, Бертольдо, что можно сказать о крестовом походе?
БЕРТОЛЬДО: Героический.
ГЕРЦОГ: Деяния?
БЕРТОЛЬДО: Отважные.
ГЕРЦОГ: Порыв?
БЕРТОЛЬДО: Единый.
ГЕРЦОГ: Солидарность?
БЕРТОЛЬДО: Безграничная.
ГЕРЦОГ: А пример?
БЕРТОЛЬДО: Заразительный.
ГЕРЦОГ: Инициатива?
БЕРТОЛЬДО: Смелая.
ГЕРЦОГ: Самопожертвование?
БЕРТОЛЬДО: Беззаветное.
ГЕРЦОГ: Подвиг?
БЕРТОЛЬДО: Светлый.
На то смеялся и Герцог, и позванные Господа из свиты, и, посмеявшись, постановили начинаться бунту чесальщиков,[264] после какового бунта Господа из свиты снова сели на свои места и повелся у Герцога с вилланом новый разговор.
ГЕРЦОГ: Что можно сказать о народе?
БЕРТОЛЬДО: Простой.
ГЕРЦОГ: О пище?
БЕРТОЛЬДО: Простая, но здоровая.
ГЕРЦОГ: Земля?
БЕРТОЛЬДО: Щедрая и плодородная.
ГЕРЦОГ: Население?
БЕРТОЛЬДО: Дружественное.
ГЕРЦОГ: Зрелища?
БЕРТОЛЬДО: Неповторимые.
ГЕРЦОГ: Окрестности?
БЕРТОЛЬДО: Достопримечательные.
ГЕРЦОГ: А дворец?
БЕРТОЛЬДО: Великолепный.
Тут посмеялся Герцог, и с ним все позванные царедворцы, и далее постановил быть взятию Бастилии (1789) и разгрому при Монтаперти (1266), вслед за которыми снова расселись все господа свиты на собственные места и Герцог с вилланом продолжили разговор…
В этих диалогах пародировались и поэтическая напыщенность, и журнальный стиль, и официальная риторика. Совершенно ясно, что после этих диалогов я не мог уже писать такие сочинения, как то памятное, датированное мартом 1942 года. За этими диалогами следующим шагом был уже Неразбиваемый Стакан.
Ну, я просто строил предположения. Откуда мне теперь узнать, сколько и чего со мной понаприключалось за те девять месяцев, что пролегли от патриотической оды до элегии о погибшем стакане? Я решил на время остановить разыскания и копание в бумагах и сошел с холма в деревню. У меня кончились «Житаны», придется переходить на «Мальборо лайт», которые я не люблю, прекрасно, стану меньше курить, и еще зашел померить давление. Благотворное влияние Паолы по телефону: у меня оказалось примерно сто сорок. Улучшение неоспоримое.
Возвратился домой. Захотелось съесть яблоко. Яблоки, как я помнил, лежат в нижнем помещении центрального корпуса. Пошлялся между овощей и фруктов. Сколько же добра складировано в этом нижнем этаже. В последнем отсеке обнаружился целый выводок шезлонгов. Я вытащил один для сада. Уселся в самой панорамной точке, полистал сегодпяшние газеты, обнаружил, что современная жизнь интересует меня лишь постольку поскольку, развернул шезлонг в обратную сторону и уставился на собственный дом и на холм за ним. Чего я ищу, чего я хочу от жизни, — думалось, при этом, — не лучше ли оставаться здесь, ждать, любоваться холмами, они очень красивые,[265] этой фразой кончается роман, но какой роман? Равви! хорошо нам здесь быть; сделаем три кущи: Тебе одну, Моисею одну, и одну Илии,[266] предадимся бытию без будущего и без прошлого. Не так ли и рай.
Рай, может, устроен и так, но дьявольская литература оказалась сильнее. В воображении моем нарисовался, в лучшем стиле «Библиотечки для юношества», какой-то замок, не то Ферлак, не то Ферральба, с поисками крипты или подвала, где запрятан таинственный пергамент. Надо нажать на пуп розы, высеченной в родовом гербе, часть степы отойдет, и откроется темная винтовая лестница.
Глаз скользил по слуховым окнам крыши, глаз спустился на второй этаж к окнам кабинета деда, настежь распахнутым, дабы освещать все перипетии моих метаний. Почему-то я принялся разбирать, какое окно куда относится. В середине балкон, это приемная. Слева от приемной три окна: столовая, спальня дедушки и спальня родителей. Направо кухонное окно, окно ванной комнаты, окно спальни Ады. Симметрично. По левому флангу расположены еще дедов кабинет и моя комната, но окошек их не видно, так как они в самом окончании коридора, куда примыкает наш флигель, так что окна смотрят уже в бок дома, за этим флигелем.
Все же какая-то неуверенность не оставляла меня, какое-то чувство, что симметрия где-то нарушена. Левый коридор тянется до дверей в мою комнату и в кабинет деда. А правый коридор после комнаты Ады упирается в стену. Выходит, правый коридор по какой-то непонятной причине гораздо короче левого коридора.
По двору прошла Амалия, и я попросил ее сказать, какое окно ее флигеля чему соответствует. — Ну, на первом этаже, мы там едим, вы там все видели. Потом еще одно окошко, то уборная, построил ее ваш доброй памяти дедушка, спасибо ему, чтоб мы не ходили до ветру, как прочие тут крестьяне, ну а еще, вон те два окошка, которые там видны, это склад садового инструмента, и туда можно заходить с обоих торцов. Там есть и дверь на задворки. Теперь про этаж, что сверху. Окно моей комнаты, а рядом окно спальной комнаты моих бедных покойных родителей и ихняя зала, и я там все закрыла на ключ и никогда не открываю, в память их памяти.
— Значит, последнее окно — это зала ваших родителей, и она кончается в углу между вашим флигелем и дедовым, — подытожил я.
— Да вестимо, что так, — отвечала Амалия. — Прочее — это уже господские помещения.
Ну, тогда я пошел на задворки правого флигеля, протиснулся между гумном и птичником. Поглядел на заднее окно кухни Амалии и на те покосившиеся двери склада, в которые я уже наведывался несколько дней назад, — в те клети, где размещались лопаты, вилы, ведра для извести и прочая утварь. Но при новом рассмотрении эти клети оказались какими-то странно вытянутыми, было ясно, что они тянутся до самой торцовой стены дома, прихватывая кусок главного корпуса. Другими словами, этот склад занимал и часть дедова крыла, вплоть до тусклого тупикового окна, через которое можно было различить горные отроги.
Так, и что же находится на втором этаже над этими вот захламленными сараями? Ведь квартира Амалии кончилась на стыке с дедовым крылом? Хотелось бы получить ответ: чем занято пространство, которое в этой половине соответствует тому, где на противоположной стороне — кабинет деда плюс моя комната?
Вышел на гумно и задрал голову. Три окна точно так же, как три окна и на обратной стороне (два окна в кабинете деда, одно — в моей спальне). Ставни наглухо задраены на всех на трех. Выше обычные слуховые окошки чердака, чердак я обошел в прежние дни вдоль и поперек, он занимает все пространство под крышей, и окошки чердака выходят на все стороны.
Снова подозвал Амалию, она возилась неподалеку с рассадой, и спросил ее, какая комната за заколоченными тремя окнами. Никакая, отвечала Амалия как ни в чем не бывало. То есть как никакая? Не бывает никаких комнат. Это не из комнаты Ады, потому что Адино окно — во двор… Амалия попыталась вывернуться еще нелепей:
— Это все покойного дедушки дела, мне это неведомо.
— Амалия, что вы голову морочите. Как заходят туда?
— А никак и заходить не надо. Там и не осталось ничего. Все забрали кромешницы.
— Амалия, я сказал, не надо мне морочить голову. Туда заходят или с вашего первого этажа, или через какую-нибудь еще чертову дырку!
— А вы, пожалуйста, без проклятий обойдитесь, ни к чему нечистого поминать. Что я могу поделать, ваш покойный синьор дедушка заставил меня побожиться, что никому не скажу ничего о том, а уж раз дала слово, надо держать, не то неровен час — и впрямь черт за мной явится.
— Да когда же побожилась, о чем?
— А в тот самый вечер, что тогда еще ночью заявились Черные бригады,[267] и ваш покойный дедушка сказал, позвал меня и матушку мою и велел нам крепко-накрепко побожиться, что мы ничего ни о чем не знаем, да еще он сказал, я так устрою, что вы и впрямь ничего знать не будете, мы все спроворим без вас, я сам и Мазулу, Мазулу, это звали так моего бедного родителя, потому что если придут из Черных бригад и почнут жарить вам пятки, то как бы вы не проболтались, когда не станет терпежу терпеть, и потому полезней будет, если вы и впрямь не знаете ничего, а то у тех ребят и не такие признавались, у них пели и кому они допрежь языки отрезали.
— Амалия, если должны были прийти Черные бригады, то это было больше сорока лет тому назад, с тех пор прошло сорок лет, дед и Мазулу оба уже много лет как померли, и те, кто был в Черных бригадах, померли тоже, и божба ваша уже потеряла всякий смысл теперь!
— Да, покойный господин дедушка и мой бедный покойный папа, те и впрямь уж сколько лет как померли, потому что лучших всегда наперед господь прибирает, но вот о тех-то, ну о Черных, то кто же может доподлинно знать, все ли они напрочь перемерли? У дурной травы цепки корпи.
— Амалия, Черных бригад уже нет, война окончилась давным-давно, никто не придет жарить вам пятки.
— Ну, всякое ваше господское слово для меня как отченаш, но все-таки Паутассо, который был в Черных бригадах, прям так и стоит у меня перед глазами, ему тогда и двадцати еще не исполнилось, так вот он живехонек и построил себе дом в Корсельо, и каждый месяц тот Паутассо наезжает сюда в Солару по своим надобам, потому что в Корсельо он построил кирпичную фабрику и забогател, уж будьте преспокойны, ну так в Соларе немало наших еще помнят, с каких средств забогател тот Паутассо, на улице люди от него на другую сторону переходят. Он, может, никому сейчас уже пятки не жарит, но, побожившись, слово надо держать, и даже наш приходский священник от божбы меня уволить не может.
— А, так значит, вам дела нет, что я болел и что я еще не выздоровел, напрасно моя жена вам доверилась, что вы мне во всем поможете, а вы мне не отвечаете на вопрос, и теперь я могу разболеться еще хуже.
— Да разрази меня господь на этом самом месте, коли я желаю зла своему синьорино, чтобы он болел из-за меня, да куда же мне деваться, если я побожилась…
— Амалия, чей я внук, ну-ка скажите.
— Вашего господина покойного дедушки, понятное дело.
— Ну и вот я — дедушкин наследник, хозяин всего того, что здесь вы видите. Правильно? Правильно! И если вы не говорите, откуда в комнаты заходить, значит, вы у меня уворовываете кусок моего дома.
— Да пришиби меня громом пресвятой господь на этом самом месте, если я уворую господское добро, да слыханное ли дело, всю-то жизнь я тут горбатилась и дом этот вылизывала, как картинку!
— И вдобавок, поскольку я внук своего господина дедушки, скажу вам: что я вам сейчас говорю, считайте будто это в точности то же самое, что и дедушка сказал бы на моем месте: я вас торжественно отпускаю от обета.
Под натиском этих трех убойных доводов: мое здоровье! мои права на собственность! мое происхождение! — бедная Амалия не выдержала и сдалась. Синьорино Ямбо, видимо, значил для нее побольше, чем даже приходский священник и чернобригадовцы.
Мы поднялись на второй этаж центрального корпуса и прошли до самого конца правого коридора, где возле комнаты Ады стоял пропахший камфорой шкаф. Я помог Амалии сдвинуть шкаф, обнаружилась замурованная дверь. Отсюда был вход в капеллу, сказала Амалия, потому что в старое время, когда еще был жив тот двоюродный дед, который потом завещал все имение вашему дедушке, в доме служивали мессу, капелла, конечно, не велика, но в ней вполне доставало места и семье, и домочадцам, священник приходил по воскресеньям из деревни. Потом въехал дедушка, покойник, который, как известно каждому, был не набожен, и капеллой пользоваться не стали. Скамьи из нее вытащили и расставили по разным прочим помещениям. Я, как выяснилось, получил от деда разрешение расположить здесь свои книжные полки, перенести книги с чердака, и получилось у меня громадное собственное угодье. Чем я занимался там целые дни, бог знает, да только как прослышал об этом соларский священник, он обратился с просьбой убрать оттуда хотя бы освященные мраморы, то есть алтарь, чтобы не было поругания святынь, и дедушка отдал священнику и алтарь, и даже статую Мадонны, не говоря уж о сосудах, ковчеге и дарохранительнице.
Однажды ближе к вечеру, речь о тех месяцах, когда вокруг Солары уже орудовали партизаны, и то они захватывали бург, то Черные бригады, но вообще-то речь о январе, а в январе верх держали Черные, а партизаны тогда ушли на горы в сторону Ланг, — и кто-то заявился к деду с просьбой спрятать четырех парней, за ними охотились фашисты, а парии будто бы даже не были покамест партизанами, а только собирались вступить в отряд и хотели пробраться на гору в Лангах, где зимовали ребята из Сопротивления.
Ни нас с Адой, ни родителей не было, потому что мы уезжали на два дня к дяде, он с семьей жил эвакуированный в Монтарсоло. То есть были только дед, Мазулу, Мария и Амалия, и дед заставил женщин поклясться, что они никогда и никому слова не скажут о том, что делалось в доме, а после все-таки отправил и Марию и Амалию спать. Но Амалия притворилась, будто спать пошла, а сама выбралась и подсмотрела, что там делалось. В восемь часов привели тех парней, дедушка с Мазулу завели их в часовню, принесли им туда еду, а потом занесли на второй этаж кирпичи и раствор и потихоньку, хоть и не будучи каменщиками, замуровали двери и заставили свежую кладку вот этим как раз шкафом, который сперва стоял совсем в другой комнате. Только они доделали, пожаловали чернобригадовцы.
— Видели бы вы, что за хари. Хорошо еще, что главный, кто началовал у них, был в перчатках и приличного воспитания, обращался обходительно, поди, напели ему, что ваш дедушка тоже настоящий барин и большой землей владеет, так что они двое одинаковые получались, ну, пес же пса не жрет. Покрутились те у нас, даже на чердак забирались, временем они особо не располагали, так больше для порядку зыркали, потому им еще по всем хуторам искать было надо, думали, крестьянам у крестьян прятаться сподручнее. Ничего они не выискали, тот, в перчатках, извинился перед вашим дедушкой за посещение и сказал — да здравствует дуче, и дед с папашей, бед на свою голову чтоб не искать, ответили ему тоже — да здравствует, мол, дуче, вот и истории конец.
Сколько же просидели беглецы в замурованной капелле? Амалия не знала. Она была глуха, нема, и ведомо ей было только, что несколько дней подряд ее мать Мария готовила корзинки с хлебом, колбасой и вином, а потом готовить корзинки, сказали, боле уж не надо. К возвращению нашему с гощенья у дяди дед приготовил объяснение — что пол в часовне, как обнаружилось, проседает, и туда временно вколотили как попало скрепы, и каменщики заложили напрочь дверь, чтобы мы, дети, не вбежали и случайно не провалились вниз вместе с этим полом.
Ясно, сказал я Амалии, тайна, выходит, разъяснилась. Но как беглецы вошли туда, так они должны же были и выйти, а Мазулу с дедушкой должны же были через какой-то лаз приносить им провиант.
— Клянусь, о лазе знать не знаю. Что делал мой покойный господин ваш синьор дедушка, то было чистое золото. Замуровал? Замуровал. Часовни этой для меня с тех пор вроде как и нет. Вот не приди вам в голову допытываться, я б вкорень не вспомнила. А может, через окно подымали на веревке, и через окно вышли после всего все четверо ночью… Могло же так быть?
— Не могло, Амалия, потому что окно бы осталось открыто, а окна все заперты изнутри.[268].
— Вот и всегда я говорила, что синьорино Ямбо у нас всех умнее… Тогда через какой же ход их вывели мой бедный родитель и ваш покойный синьор дедушка?
— Вот-вот, that is the question.[269].
— Чего?
Наконец Амалия, через сорок пять лет после событий, догадалась поставить вопрос. Решать же его предстояло мне. Я лазил по дому в поисках прохода, решетки, дверцы, дыры из какой-нибудь комнаты, из коридоров центрального крыла, перешерстил первый этаж, перешерстил второй этаж, я был совершенный чернобригадовец — простукивал и свои комнаты, и Амалиины. Результата получено не было.
Даже не будучи Шерлоком Холмсом, я пришел к единственному логичному выводу: часовня имеет тайный выход на чердак. Куда — непостижимо. Для кого непостижимо? Для чернобригадовцев. Но не для Ямбо же! Вообразить только, мы возвращаемся из поездки к дяде, дедушка информирует нас, что о капелле лучше всего забыть, а между тем там мои вещи. Там же все книги мои любимые! Непревзойденный исследователь чердаков не может не найти таинственного лаза. Конечно, я продолжал наведываться в капеллу, и даже с большим, нежели прежде, удовольствием, потому что она стала настоящим таилищем, стоило укрыться в замурованную палату — и никто и никогда бы не нашел меня.
Дело было за малым — поднимись на чердак и изучи правое крыло. Перед тем отгрохотала гроза, было не жарко, под крышей вполне можно было находиться. Работа выполнялась в щадящих условиях. Предстояло обследовать, передвигая вещи, все стены и все, что было придвинуто к стенам. В правом крыле складировались не коллекции, а старый хлам: неприкаянные двери, смененные балки, мотки ржавой проволоки, пыльные трюмо, скатанные в трубки и едва удерживаемые шпагатом старые матрацы, клеенки, лари, сгрызенные древоточцем сундуки и всякое барахло, сваленное кучами. Мне рухали бревна на голову, меня царапали ржавые крючья, тайной же дверцы не было нигде.
Потом мне все-таки пришла здравая мысль в голову, что не дверь мне следовало искать, а люк. Странно, что не сразу эта мысль возникла. Приблизительно таким же непрямым маршрутом развивались рассуждения всех персонажей «Библиотечки для юношества».
Тоже мне радость — хоть мысль была и здравая, искать на полу было еще хуже, приходилось через все перелезать, на все забираться, путаться ногами в глупо сваленных на пол жердях, а чего стоили кроватные сетки и раскладушки, неизвестно откуда взявшиеся части опалубки, доисторическое воловье ярмо плюс седло со всею сбруей. Все усыпано, как семечками, дохлыми мухами, бедолаги при первых холодах эмигрировали сюда и, разумеется, вымерзли. А паутина простиралась вообще от одной стены до другой, как тканые драпировки зачарованного шатра.
Слуховые окна замерцали близко подобравшимися зарницами, и в подкрышье воцарилась темнота, хотя дождя не послышалось, видимо, ливень шел стороной. Башня алхимика, тайна заброшенного замка, пленницы Казабеллы, загадка Моранде, Северная башня, секрет железного человека, что помнила старая мельница… Господи боже, надо мной сейчас бушует настоящая гроза, того гляди — молния жахнет над моей головой по черепицам, а я наблюдаю это событие исключительно глазами книжника-букиниста. «Чердак букиниста», я мог бы написать новую приключенческую книгу, да позабористей, нежели Бернаж или Каталани.
Фортуна сжалилась, я запнулся о ступеньку рядом с курганом ветхого скарба, ступенька, о! Лихорадочно расчистил поле, обдирая руки, и вот — «Награда храбрейшему из отроков»: люк посередине пола. Конечно, именно в этот люк ныряли дед, Мазулу и беглецы, и великое количество раз, несомненно, нырял я сам, наяву переживая многократно читанные мной приключения. Ну и шикарное детство мне, гляжу я, подфартило прожить!
Люк был невелик, поднимался просто, хотя в воздух взмыла вся пыль, накопившаяся за пятьдесят лет. Что же видим мы под крышкой люка? Лестницу, элементарно, дружище Уотсон, и в придачу не такую уж крутую! Ее без муки осилили даже мои порядком намявшиеся за два часа поклонов и приседаний члены. В оное время, уверен, я слетал и взлетал по этой лестнице единым махом, но теперь ведь мне было почти шестьдесят, и не стоило делать вид, будто я все еще способен обгрызать себе ногти на ногах (клянусь жизнью, никогда не помышлял об этом, однако похоже на правду, лежишь себе младенчиком в колыбельке и от нечего делать…).
В общем, я вполне удачно слез. Почти полная темнота прорезалась ниточными лучиками — ставни от времени покосились и прилегали не сильно плотно. От темноты пространство воспринималось как беспредельное. Я отправился раздвигать ставни. Капелла занимала, как и следовало ожидать, пространство, равное дедушкину кабинету плюс моей спальне. К полуразобранному золоченому деревянному алтарю прислонены четыре матраса. Вот они, походные кровати беглецов! Ни единого иного следа этих пришельцев. Это значило, что капелла была кем-то обитаема после их ухода. Кем обитаема? Ну, вероятнее всего — мною.
Вдоль стены против окон тянулись книжные некрашеные полки, а на них — книги, газеты и журналы стопками, будто были подобраны какие-то разношерстные коллекции. В середине длинный стол, два стула. Проем, который некогда служил входом. Проем был заполнен диковатого вида кладкой — это был шедевр совместного труда дедушки и Мазулу, между кирпичами выпирал засохший раствор — ясно, что мастерком удавалось заравнять только ту сторону, которая глядела в коридор, но, разумеется, не обратную. Возле проема был выключатель. Я повернул его без всякой надежды, и точно — свет не зажегся, хотя с потолка и свисали на равномерных расстояниях лампочки в белых плафонах. Может быть, мыши за прошедшие пятьдесят лет изгрызли проводку? Они же очень умные, мыши, крысы, кто знает — может, люк насобачились отворачивать? А еще могли мой дед и Мазулу в свое время повредить провода, замуровывая дверь.
Электрического света не было, я довольствовался остатками естественного. Сущий лорд Карнавон, первый за несколько тысяч лет человек, сошедший в гробницу Тутанхамона. Как я помню, сильнее всего лорда заботило, чтобы его не укусил таинственный скарабей, просидевший взаперти не меньше десяти веков. В гробнице беспорядок был тот самый, что я оставил по себе в последний раз, как приходил. Добавлю, что я решил не растворять окошки чересчур широко, чтоб не портить очарованную атмосферу.
Не решался смотреть на стеллажах. Какая разница, что там? Что бы там ни было, оно мое, а не то лежать бы этим книжкам в кабинете деда или отправиться бы в ссылку на чердак по дядитетиному приказу. Стараться, припоминать? А стоит труда? Память — условное орудие, изобретенное человечеством для работы с преходящим временем. Я же в этот миг попал в чудо — в начало, в ab ovo.[270] Я снова переживал опыт детства и, как Пиппати, от старости шел к возрасту дитяти. Теперь я мог держаться за то, что произойдет со мной после, — это ведь то же самое, что происходило со мной давно.
В капелле время остановилось, вернее, нет, оно повернуло обратно, как иногда прокручивают задним ходом стрелки часов, и не показательно, что на этих часах четыре, если мы знаем (как знал я, как один я знал), что это четыре не сегодняшнего, а вчерашнего дня или дня, бывшего сто лет назад. Чувство известное, я убежден, лорду Карнавону.
Если бы Черные бригады схватили меня здесь и сейчас, они, наверное, думали бы, что я нахожусь в лете тысяча девятьсот девяносто первого года, в то время как я знал бы, и только один я бы знал, что я в лете тысяча девятьсот сорок четвертого. И тому их начальнику, который носил перчатки, полагалось бы снять головной убор, входя сюда, — ведь он вступал в настоящее Капище Времени.