Таинственное пламя царицы Лоаны.
Глава 13. Signorinella, бледная девица.
Подвиг деда я воспринял с энтузиазмом истого пожирателя комиксов. Коллекция комиксов в капелле, однако, прерывалась в середине 1943 года и возобновлялась с сорок пятого, когда мне начали их дарить американские солдаты. Может быть, после середины сорок третьего комиксы просто не выходили? Или же после восьмого сентября 1943-го я наблюдал столь романтические реальные события (партизаны, Черные бригады, обыскивавшие дом, появление подпольной антифашистской прессы), что жизнь превзошла по интересности все мои журнальчики? А может, я повзрослел и перерос комиксы? И дальше уже перешел к запойному чтению «Графа Монте-Кристо» и «Трех мушкетеров»?
Должен отметить, однако, что за два месяца Солара не выдала мне ни единого документа, относящегося только ко мне, и единственно ко мне. Все найденное — это читавшиеся мной тексты. Но как читал их я, так читали их, естественно, и другие. Вот и вся археология. Кроме небьющегося стакана и очаровательной повестушки о дедушке (и опять не обо мне), я раскопал не свое детство-отрочество, а всеобщее, поколенческое.
Самым личным из всего продолжали казаться песни. Снова я запустил пластинку. Первая же запись, взятая наобум, относилась все к тому же разряду веселых глупостей на фоне бомбежек:
Вторая песня была подушещипательнее. Кто знает, проливала ли от нее слезы мама?
Скажи, скажи мне обо мне самом. По комиксам, найденным в капелле, прослеживается пробуждение моей сексуальности. Хорошо. Но где настоящие чувства? Где первая любовь? Неужели Паола была моей самой первой женщиной?
Странно, что в капелле не обнаруживалось ничего касающегося периода между моими тринадцатью и восемнадцатью. А между тем в те пять лет, до гибели родителей, я ведь нередко наезжал в Солару.
Тут я припомнил — вроде были еще три коробки, но не на этажерках, а рядом с алтарем. Тогда я не придал им значения, охваченный любопытством и восторгом при виде найденных разноцветных коллекций, журнальчиков, картинок. Но, может быть, в тех трех коробках имело смысл покопаться хоть чуть-чуть?
В первой лежали мои детские фотографии. Я ожидал бог весть чего. Нет, ничего… Я только ощутил сильную, вдохновенную растроганность. И хотя в свое время, в клинике, я не смог опознать фото собственных родителей, а лицо деда впоследствии узнал только благодаря фотографии в кабинете, — дальше я пошел разбираться вполне ловко, выстраивая хронологию по одеждам и по лицам, где кто моложе, где кто постарше. И естественно, по длине юбок мамы. Лично я был тем самым дитятей в панамке, который елозил улиткой по камушку. Девочка, вцепившаяся мне в руку, была Адой. Ада и я — ангелочки в белоснежных костюмах, у меня почти фрак, у нее почти венчальное платье, явно первое причастие. Я — второй балилла слева, вытянувшийся по стойке смирно, с ружьецом наизготовку. Я в компании чернокожего американского солдата, улыбающегося шестьюдесятью четырьмя зубами, это, может, первый в моей жизни негр, это освободитель, я поспешил засняться — 25 апреля, Италия свободна.
Но только от одной-единственной картинки меня и вправду прохватило. Переснятая с крошечной фотографии (что сразу видно по крупнозернистости), сценка изображала мальчика, наклонившегося в замешательстве, в то время как совсем маленькая девчоночка, на пуантах, в белых башмаках, обхватывает его за шею и целует в щеку. Так мама или папа поймали в кадр секунду, когда Ада, которой явно обрыдло позировать, вдруг напечатлела мне ни с того ни с сего поцелуй в знак своей сестринской любви.
Я понимал, что это я, но тем не менее воспринял кадр как музейное свидетельство про посторонних и умилился, как чужой, от чисто художественной выразительности картинки. Не более чем умиляются «Анжелюсу»[299] Милле, «Поцелую»[300] Хайеса или Офелии, плывущей у прерафаэлитов среди тесных кувшинок, лилий и асфоделей.[301].
Асфодели ли то были? Кто их знает. Снова-таки слово прежде вещи. Слово и его сила. Слово, а не образ. Слышал я, что из двух полушарий мозга левое заправляет рациональными связями и речью, правое ведает эмоциями и зрительными образами. Может, у меня отключено правое полушарие. Хотя нет, невозможно. С чего бы тогда я изводился, доведываясь неизвестно чего? Доведыванье — страсть. Доведыванье — не то кушанье, которое потребляется охлажденным. В отличие от мести.
Я отставил фотографии, они пробудили во мне только ностальгию по неизвестному, закрыл первую коробку и снял крышку со второй.
Во второй коробке были образки, церковные картинки с изображением блаженного Доменико Савио. Савио был учеником дона Боско. Художники изображали его огнедышащим от набожности, в затасканных штанах с пузырями на коленях, в молитвенном экстазе. Под образками черный том с алым обрезом, наподобие молитвенника, «Осмотрительный отрок» («Il giovane provveduto») того же дона Боско. Издание 1847 года в плохом состоянии, интересно, от кого оно ко мне перешло, антология назидательных чтений, гимнов и молитв, пропаганда целомудрия — главной добродетели.
Примечание к рисунку[302].
Это была антология религиозной литературы, содержавшая страстные призывы к непорочности с рекомендациями воздерживаться от зазорных зрелищ, соблазнительных знакомств и беспокойных чтений. Из десяти заповедей особо муссировалась шестая — «не прелюбы сотвори» — и достаточно прозрачно намекалось на разнообразные греховодные касания собственного тела, которые всегда неуместны, до такой степени, что с вечера предлагалось укладываться в кровати навзничь, руки скрещивать на груди и тем самым избегать надавливания лоном на перину. Гораздо реже звучали наставления о том, что связь с противоположным полом возбранна, как если бы и сама вероятность такой связи была почти непредставима из-за жестких общественных ограничений. Врагом же номер один, хотя не названным, но постоянно описываемым (осмотрительно-иносказательно), оказывалась мастурбация. В одной брошюре было написано, что среди всех животных на свете мастурбируют только рыбы. Это о внешнем осеменении! Известно, что некоторые виды рыб сбрасывают сперматозоиды и икру в воду, вслед за этим сама вода заботится о донесении семени в яйца. Ну все-таки, бедные животные, как же их можно порицать за соитие в утлые сосуды? Об обезьянах, неисправимых онанистах, в этих брошюрах — молчок. А также ни слова о гомосексуализме, как будто ласкать самого себя — грех, а ласкать, предположим, семинариста — пожалуйста.
Был там и чрезвычайно залистанный экземпляр «Маленьких мучеников» священника Доменико Пиллы. Это история о том, как молодые прихожане, девушка и юноша, подвергаются кошмарным пыткам от рук масонов-антиклерикалов, служителей Сатаны, которые пробовали приобщить юных героев к радостям греха и отвратить от нашей благоспасительной веры. Но сколь веревочке ни виться… а козни наказуемы. К ваятелю Бруно Керубини, создавшему по заказу масонов статую Святотатства, ночью приходит призрак его товарища по дебошам Вольфганга Кауфмана. После совместной оргии Вольфганг и Бруно в свое время заключили договор: первый, кто скончается, по смерти навестит второго гуляку и расскажет без утайки, каков собою тот свет. Вольфганг — выходец post mortem из дымовых паров Тартара, обернутый саваном, выпученные глаза на мефистофелеподобном лице. Его опаленное тело излучает потусторонний блеск. Дав себя разглядеть, призрак уведомляет: «Ад есть, и я в аду!» И предлагает Бруно, ради свидетельства, протянуть правую руку; скульптор протягивает, на руку падает капля ледяного пота. Эта капля прожгла руку насквозь, как если бы на нее попал расплавленный свинец.[303].
Годы выпуска и книги и брошюр, были они или не были указаны, не меняли в сущности ничего. Я мог изучать их в любом возрасте. Трудно определить — шла ли речь о заключительных годах войны или о периоде после возврата в город? Как знать, когда взыграла во мне ярая набожность? В порядке ли реагирования на ужасы войны? В попытке ли противостоять штормам пубертатности? Какие разочарования вбросили меня в гостеприимные объятия Церкви?
Единственные достоверные лохмотья моего «я» нашлись в последней коробке. Поверх всего там лежали несколько выпусков «Радиокурьера» за сорок седьмой и сорок восьмой годы, с подчеркиваниями в программе и с приписками на полях. Почерк был мой, и можно сделать вывод, что эти страницы являлись указанием на то, что отмеченные передачи собирался слушать именно я. Подчеркивания, за вычетом нескольких ночных передач, посвященных поэзии, охватывали по преимуществу камерную музыку и концерты. Речь шла о непродолжительных интермеццо между передачами утренней программы, или послеобеденной, или в поздний вечерний час. Три этюда, один ноктюрн, при везении — целая соната. Передачи для ценителей, в те часы, когда не слушает почти никто. Значит, я подкарауливал любые возможности встречи с музыкой, которою потихоньку опьянялся, придвинув ухо к приглушенному динамику радио, чтобы не беспокоить семью. У дедушки были симфонические пластинки. Хотя как знать — не купил он их позднее, именно чтобы подпитывать зародившийся во мне интерес? А до пластинок я зависел от домашней радиоточки, выведывал, как разведчик, те редкие минуты, в которые музыка ожидалась. Представляю, какое бешенство охватывало меня, когда, наконец, на кухне, в предчувствовании назначенного днями раньше свидания, я обнаруживал, что там полно голосящих и кудахчущих домочадцев, словоохотливых разносчиков, штопающих женщин и что кухарка шумно протискивает через машинку слоеное тесто!
Шопен. Композитор, которого я отслеживал азартней всего. Я перенес коробку в кабинет дедушки, запустил его проигрыватель, зажег панель моего «Телефункена» и распочал свое последнее расследование под сонату Си бемоль минор, сочинение тридцать пятое.
Под «Радиокурьерами» лежала стопа тетрадей, исписанных в старших классах лицея, с сорок седьмого по пятидесятый год. Я убедился, что учитель философии у нас в лицее был воистину грандиозный и все, что я помню из этой науки, было изучено тогда, это понятно по конспектам. Были еще рисуночки, виньетки, наброски, записочки от одноклассников и классные фотографии, где в три-четыре ряда построены ученики с учителями в центре последнего ряда. Лица не сказали мне ровно ничего, я даже не сразу вычислил себя-то самого, методом исключения, плюс примета — хохолок, наследие пышного чуба Вихраста.
Книзу под стопкой этих школьных тетрадей лежала еще одна, начинавшаяся датой 1948, но в которой лист за листом почерк резко изменялся, так что явно напрашивался вывод, что от записи до записи времени протекало немало. По всей видимости, записи вносились в течение трех последующих лет. Вдобавок ко всему это были стихи.
До того плохие, что, бесспорно, их автором мог быть только я. Юношеские угри. Каждый, думаю, пишет подобные стихи в шестнадцать лет. Обязательная фаза перехода от отрочества к взрослости. Где-то я читал, что поэты делятся на две категории. Хорошие, то есть те, кто сжег свои плохие стихи и уехал продавать оружие в Африку,[304] и плохие, которые издают свою продукцию и продолжают писать стихи до последних дней.
Может быть, дело обстоит и не совсем так… но мои стихи были слабенькие. Не кошмарные, не омерзительные, за которыми проглядывал бы ранний талант ниспровергателя-гения. Нет. Просто жалкие и банальные. Стоило ли возвращаться в Солару, чтоб узнать, что я был пошлый рифмоплет? Хотя нет. Стоит с радостью узнать: я в свои восемнадцать плотно запечатал жертвы абортов в коробку и оставил их в капелле, за замурованной дверью, с тем чтобы отдать всю свою последующую жизнь служению чужим текстам. То есть я оказался в свои восемнадцать лет восхитительно разумен и критически неподкупен.
Но если, почти схоронив, я все же зачем-то сохранил их, значит, какую-то я находил в этих стихах важность, даже отделавшись от юношеских угрей. Какую-то осмысленность. Люди, выгнавшие солитера, иногда сохраняют в спиртовом настое его головку, а другие держат в коробочке камни, вырезанные у них из желчного пузыря.
Сначала шли сплошь наброски, краткие описания красот природы, все, что полагается описывать начинающим поэтам: зимние утра, в которые сквозь иней проглядывает из будущего лукавый провозвестник апрель; колтуны лирических недомолвок по поводу таинственных переливов какого-то августовского вечера; луна, еще луна, переизбыток лун. И только один раз, внезапно, луна получила чего заслуживала:
Ох господи. Ну слава богу. Хоть раз не повел себя по-идиотски. А может быть, за день до того начитался футуристов, которые хотели убить лунный свет.[305] Так. Сразу после этого я написал стихи о Шопене, о его творчестве и печальной жизни. Ну ясно. В возрасте шестнадцати лет не станешь же писать стихотворения о Бахе, который был воплощением душевного равновесия и утратил его в жизни только однажды — когда у него умерла жена и могильщикам, пришедшим за распоряжениями о похоронах, он посоветовал спросить у нее. Шопена, кажется, придумали нарочно, чтобы шестнадцатилетки заливались слезами. Отъезд из Варшавы с лентой Констанции на сердце. Смерть, подкрадывающаяся в заброшенном монастыре в Вальдемозе.[306] Только вырастая, замечаешь, что он вдобавок писал превосходную музыку. Сначала — льешь слезы.
Дальше были еще стихи о памяти. Молоко не обсохло на губах, а я уже трясся над поблекшими знаками неумолимого времени.
Каждое слово с новой строчки, нахватался от поэтов-герметиков.[307].
Немало было стихов о клепсидрах, «протекают минуты истонченною слюнкой…», «и песок заполняет все В пазухах памяти…» и так далее. Был гимн, посвященный Орфею (да-да), в котором я советовал тому:
Советовал я кое-что и самому себе. Например: и не утрачивай ни минуты… Спасибо за советик. Вот сбился с ритма насос, пульнул лишку крови в артерию — и я утратил не то что минуту, утратил память всей своей пережитой жизни. В Африку, в Африку, торговать оружием.
Среди прочей лирической требухи была и любовная лирика. А, так, выходит, и любовь у меня была, значит? Или я просто любил любовь, как случается в такие годы? Нет, вообще-то речь ведется об определенной «ней», хотя маловразумительно:
Трубадурно и как-то неуважительно к женщине. С чего бы это существу рождаться лишь для того, чтоб прожить мой дурацкий стих? Если ее не было на самом деле, значит, я, как султан (странный султан-моногам), воспринимал нежный пол исключительно в качестве мяса для воображаемого гарема. Это вообще-то называется мастурбацией, даже если эякулируешь из авторучки. А если существо заключенное имело место в реальном мире? И она в конце концов не узнала ничего? Ну, тогда я дундук. Кто же эта она?
Я располагал словами, а искал — картину, я вчувствовался в звуки, не скажу «почуял таинственное пламя», потому что царица Лоана меня жутко разочаровала, но некие движения «таинственного» рода я ощущал и даже, мнилось, мог бы угадывать наперед все записанные в тетрадку вирши. Однажды исчезнешь ты… и может быть, это сон… Что попало в поэзию, не исчезает. Для того и пишут, чтобы нечто закрепилось навечно. А я все же опасался исчезновения. Значит, поэзия выступала для меня хрупким эрзацем того реального, к чему я — в настоящей жизни — не решался подходить ближе. Легкомысленно вел строительство На текучем песке мгновений Перед ликом, всего лишь пред ликом. Но не знаю, горевать ли о миге, Когда я вздумал начинать строить. То есть я строил какой-то мир, безусловно с намерением заселить туда кого-то.
Ну да, ведь были же настолько конкретные описания, что и не пахло вымышленными персонажами:
В другом стихотворении описан желтый жакет, ни дать ни взять как явление Ангела шестой Трубы.[308] Девушка явно имела место в реальной жизни. И эту сволочь с сифиломой тоже, понятное дело, я не выдумал. И в довершение ряда, вот еще одно, последнее в группе любовных стихотворений:
Этому существу заключенному, совершенно реальному, я отдал три года своего роста. А потом утратил ее. Не случайно я терзался вопросом: но где же? Вероятно, в то же время, когда погибла моя семья и я переселился в Турин, я решил размежеваться с прошлым. О том свидетельствуют два последних стихотворения. Они были вложены в тетрадь, но написаны не от руки, а на машинке. Не думаю, чтобы в лицейские годы я пользовался машинкой. Значит, последние поэтические опыты восходят к раннему университетскому периоду. Странно, что они в тетради. Окружающие дружно уверяют меня, что я совершенно перестал ездить в Солару, когда поступил в университет. Но, возможно, когда умер мой дедушка и когда дядя и тетя распихивали вещи по чердаку, я снова посетил свою капеллу — именно для того, чтобы запереть в ней воспоминания, от которых отмежевывался. И засунул отпечатанные стихи в тетрадь — завещание, прощальный привет. Они подобны заявлению об увольнении в запас или об уходе с работы. Прощаясь со стихотворчеством, я выводил в расход все то, что оставлял позади.
Первое стихотворение такое:
Второе стихотворение называется «Партизаны». Единственное документальное свидетельство о периоде с сорок третьего года до окончания войны.
Это стихотворение выглядело совершенным ребусом. Мне удалось расшифровать только следующее. В указанную пору мне выпали переживания, которые воспринимались как героические, по крайней мере покуда героями в них выступали другие, не я сам. Решивши устранить все реликвии детства и отрочества, вступая во взрослый возраст, я соблазнился — захотелось реконструировать ситуации, в которых был взлет, и была уверенность. Но я застопорился на проверке, на контрольном посту (на последнем блокпосту всей войны, провоеванной около дома), и отказался от борьбы… Как так? А по какой-то причине, о которой или не мог, или же не хотел вспоминать. Причина как-то была сопряжена с Диким Яром.
Ну, вот опять возник этот самый Дикий Яр. Что, меня кромешницы перепугали до такой невозможности, что я решил похерить все? Или когда я понял, что окончательно утрачиваю существо заключенное, я устроил себе из военных дней в Диком Яру миф о любовном фиаско? А если уж так — то отправил в неведомый миру тайник, в капеллу, все, из чего я состоял до того времени?
Ничего тут мне не оставалось. В смысле, в Соларе. Осталось только сделать вывод, что, упрятав под замок память детства и сделавшись студентом, я выбрал профессию — старинные книги, — чтобы отдаться прошлому, которое было по определению не мое и не могло никак обольстить меня.
Но кто же было это существо заключенное, которое, отдалившись, довело меня до отправки в тайник всей лицейской жизни, всех соларских лет? Была, значит, и у меня signorinella, бледная девица, соседка по шестому этажу? И что, весь этот роман сводился только к пошлому куплетику из разряда тех, которые каждый хоть единый раз в жизни да пропоет?
Возможно, информация о романе сохранилась у Джанни. Когда влюбляются, особенно в первый раз, обычно открываются закадычному другу.
Несколько дней назад я удерживал Джанни, чтобы он не рассеивал туманы моих воспоминаний спокойными лучами своей памяти. Но тут уж деваться было некуда. Только прибегнуть к памяти Джанни.
Я позвонил ему вечером, мы проговорили несколько часов. Я начал сыздали, с Шопена, и Джанни подтвердил, что действительно радио было для нас единственным источником серьезной музыки, к которой нам обоим выпало тогда приохотиться. В городе, но мы уже заканчивали лицей, открылось Общество любителей симфонической музыки, где проходили время от времени фортепьянные и скрипичные концерты. Самое большее, на что можно было рассчитывать, — выступление трио. Из нашего класса на концерты ходили четыре человека, ходили в общем почти таясь, потому что прочие оболтусы мечтали только протыриться в бордель, невзирая на несовершеннолетний возраст, а на нас за Шопена и концерты они смотрели так, будто мы полубабы.
Замечательно. Значит, какие-то совместные трепетания у нас с Джанни были. Во имя этого, с богом…
— А не пытался ли я, когда был на третьем курсе лицея, ухаживать за кем-нибудь?
— Так и это ты забыл, выходит дело? Нет худа без добра… Зачем в этом копаться. Столько лет прошло, какая разница теперь. Бог с этим, Ямбо. Думай лучше о своем здоровье.
— А ты не будь свиньей. У меня накопились кое-какие вопросы, нужно ответить. Мне необходимо узнать именно про то, о чем я спросил.
Он кряхтел и колебался, потом все-таки разверз уста и пошел рассказывать с таким воодушевлением, как будто героем-любовником был он, не я. Дело так почти и обстояло, потому что, сообщил он мне в скобках, до тех пор сам-то он был неуязвим для любовных стрел, а когда влюбился я, он до того опьянялся моими признаниями, будто сам участвовал в этой драме.
— И она действительно была самая хорошенькая в классе. Тебя только самая красивая устраивала. Влюбляться так влюбляться.
— Кого же может полюбить урод? Конечно, самую красивую из женщин![311].
— Что это?
— Да так, само собой выскочило. Рассказывай о ней. Как звали ее?
— Лила. Лила Саба.
Красиво. Красиво звучит. Будто мед во рту.
— Лила. Прекрасно. Как это все у нас там происходило?
— На третьем курсе мы, мальчишки, были именно что мальчишками с прыщами и в вечных штанах до колен. Они же в это время уже становились женщинами, на нас не желали глядеть. У них в поклонниках были студенты из институтов, студенты ждали их на выходе из школы. Ты как увидел эту Лилу, так сразу окосел. Ну, вроде Данте и Беатриче. Кстати, это не полностью шутка. Тогда мы как раз в лицее проходили «Новую жизнь» и «Свежие светлые и сладкие воды»,[312] и ты все это читал часами наизусть, потому что стихи говорили именно о тебе. В общем, это был солнечный удар. Несколько дней ты ходил в полуобмороке, с комом в горле, к тарелке не прикасался, родители решили, что ты у них болен. Потом ты стал активно выяснять, как же ее зовут, но не решался спрашивать напрямую, а то ведь поймут и догадаются… На наше счастье, у нее в классе была такая Нинетта Фоппа, похожая на хорька, симпатичная, и ты с ней жил в одном дворе, и вы играли во дворе с этой Нинеттой с самого вашего раннего детства. Так вот, столкнувшись с ней в подъезде, здрасте-здрасте, поговорили о том о сем, а потом ты спросил, что за подружка была с ней несколько дней назад. И так узналось по крайней мере имя.
— А после?
— Говорю же, ты превратился в зомби. А так как в ту эпоху ты был ужасно религиозный, то двинул прямо к духовнику. Дон Ренато был из тех священников, что ходят в берете, раскатывают на мотоцикле, и все говорили, что он очень широких взглядов. Он разрешал тебе даже читать книги, занесенные в «Индекс».[313] Для того чтоб отрабатывать критический подход. Я бы вот не решился рассказывать про такое дело попу. Но тебе же надо было выговориться. Вроде как в том анекдоте, как один попал на необитаемый остров вместе с самой красивой киноактрисой на свете, ну, у них там все произошло чего надо, казалось бы, он должен быть счастлив, но все-таки ему чего-то не хватает. Наконец он уговаривает ее переодеться мужчиной и нарисовать себе жженой пробкой усы. Потом он подходит, берет ее под локоть и шепчет: «Знал бы ты, Густаво, кого я уломал сегодня…».
— Не опошляй, для меня это важнейшая тема. Что сказал дон Ренато?
— Что мог сказать священник, сколь угодно широких взглядов? Что чувство твое благородно и достойно и даже сообразно природе, но что не следует принижать его, превращая в физическую связь, потому что к таинству брака необходимо подойти сохранив чистоту, а значит, ты обязан хранить этот секрет в глуби сердца.
— А я на это?
— А ты на это, как последняя задница, послушался и сохранил секрет в глуби сердца. Мне представляется, отчасти потому, что ты ужасно боялся к ней подступиться. Но все-таки глуби сердца тебе было немножко мало, и поэтому ты вываливал все это на меня, и мне приходилось с тобой работать в паре.
— Как работать? Если я к ней и не подходил?
— К ней-то ты не подходил, а ко мне стал подходить беспрерывно. Дело в том, что твоя квартира была прямо рядом со школой, повернул за угол — и дома. Девочки, по распоряжению завуча, выходили из школы после мальчиков. И поэтому тебе вообще никогда не светило бы с ней видеться, если только не торчать, как остолоп, в неприкрытом ожидании непосредственно перед лестницей. Почти все остальные шли по домам сначала через сквер, потом по площади Мингетти, потом уже расходились кто куда. Лила жила на площади Мингетти. Ты выходил из школы, понарошку провожал меня через весь сквер и быстро скакал обратно, чтобы не опоздать к появлению девочек, так что Лила постоянно попадалась тебе навстречу со всеми с ее подружками. Ты просто смотрел, как она идет. Ничего больше. И так каждый божий день.
— И тем и был доволен.
— Да черта с два ты был доволен. Ты вытворял бог знает что. Вступил в актив, чтоб тебя посылали распределять по классам какие-то билеты. Ты входил в ее класс и застревал на лишних полминуты напротив ее парты. У тебя, видишь ли, не находилось сдачи. Ты стал страдать зубной болью, потому что кабинет дантиста находился на площади Мингетти и окна выходили на балкон ее дома. Ты неописуемо маялся зубами, дантист не знал, что делать, и для порядка рассверливал зубы. Тебе рассверлили сотню зубов совершенно напрасно. Но ты зато приходил за полчаса, сидел в приемной и пялился на балкон того дома. Она, конечно, так ни разу и не вышла. Однажды вечером шел снег, мы всей ватагой выбежали из кино, кино было именно на площади Мингетти, так ты организовал целую битву в снежки, вопил как очумелый, народ решил, будто ты жутко пьяный. А ты вопил в надежде, что она услышит крики и высунется на балкон и увидит, как ты ловко сражаешься в снежки. Однако высунулась не она, а старая ведьма, и завопила, что через минуту вызовет полицию. Потом еще одна гениальная идея. Ты целый спектакль создал. «Великое лицейское шоу». Ты рисковал завалить экзамены, поскольку весь год был занят исключительно этим спектаклем: словами, музыкой, декорациями. И наконец твоя пьеса появилась на сцене, грандиозный успех, три вечера подряд, успела посмотреть вся школа, включая родителей. Все валом валили в актовый зал — будто это самая модная постановка на свете. Ну, и Лила приходила два раза. Самый сильный номер был — пародия на учительницу Марини. Эта Марини преподавала естественные науки, сама сухая, тощая, волосы пучком, груди нет, здоровенные черепаховые очки и всегда черный костюм. Ты тоже был сухой и длинный, как Марини, переодеть тебя в нее — это было проще простого. В профиль просто чистая Марини, не отличишь. Только вышел ты на сцену — грохот в зале, почище Карузо. И эта Марини обычно у нас на уроках доставала из сумки пилюлю от кашля и по полчаса катала ее во рту, пилюля выпирала то из-за одной щеки, то из-за другой. Как ты полез в сумочку, как только сунул в рот пилюлю и стал катать ее языком — ну, я тебе говорю, как театр не рухнул, просто не понимаю, аплодисменты, рев, овация больше пяти минут. От твоего языка разом пришли в экстаз сотни людей. Ты был героем. Но было ясно, что на седьмом небе ты по главной причине: она была в зале, она тебя видела, видела твой успех.
— Ну, как ты думаешь, уж после этого-то я мог решиться?
— А как же заповедь духовника Ренато?
— Кроме как при продаже билетов, мы с нею не говорили?
— Почти никогда. Однажды повезли всю школу в Асти смотреть трагедии Альфьери. Сняли под нашу школу на один вечер весь театр. И нам четверым досталась даже целая ложа. Так ты все шнырял глазами по другим ложам и по партеру, искал, где она. Нашел-таки. Ей досталось откидное и последнем ряду, откуда в принципе ничего не видно. В антракте ты как-то смог приблизиться к ней, ты сказал ей «чао», а потом спросил, нравится ли ей спектакль, она пожаловалась, что из заднего ряда плохо видно, тогда ты ей сказал, что у нас чудная ложа, и место есть, и что пусть она переходит, если хочет. Она перешла и села рядом со всеми, наклонившись вперед, а ты остался на диванчике в глубинке. Сцены оттуда не было видно, но ты два часа подряд смотрел на ее затылок. Почти в оргазме.
— А потом что с нами было?
— А потом она: «Спасибо» и пошла к подружкам. Ты поступил вежливо, она поблагодарила. Я же говорю тебе, они были уже женщинами, вот в чем дело. И на нас им было вообще меньше чем наплевать.
— А как же мое актерство, мое геройство?
— А ты что думаешь, женщины влюблялись в Джерри Льюиса?[314] Похлопают — и идут себе дальше.
До тех пор Джанни рассказывал банальную историю подростковой любви. Однако, парадокс, в развитии эта история превращалась в нечто абсолютно иное и помогала кое-что суперважное понять.
Итак, весь третий курс я прожил в бедствии. Потом наступили каникулы, и бедствие усугубилось, я не знал ни где она, ни что она. По возвращении в город, осенью, возобновились бессловесные ритуалы обожания (и в то же время — но знаю об этом только я, а Джанни не знает — возобновилось сочинительство стихов), это было будто жизнь бок о бок с ней целыми днями и целыми ночами, могу предположить.
Однако в середине четвертого курса Лила Саба ушла из нашей школы. И из города уехала, как я услышал от Нинетты Фоппа. Уехала с семьей. Какое-то темное дело, Нинетте тоже мало что было известно, темные сплетни. У ее отца случились крупные неприятности. В духе ложного банкротства. Передал дела группе адвокатов и подыскал себе должность в далеком и неведомом зарубежье — переждать, пока не утрясется это дело на родине. Дело не утряслось никогда, и поэтому Лила Саба с ее семьей так никогда и не вернулись.
Никому не полагалось знать, куда они скрылись, кто-то говорил — в Аргентину, кто-то — в Бразилию. Южная Америка! В те времена даже Лугано казалось нам Ultima Thule.[315] Джанни просто из кожи лез. Обнаружил, что ее близкая подружка — была одна такая Сандрина — переписывается с Лилой. Но Сандрина секретов не разглашала. Вызнать хоть одно слово было совершенно невозможно. Да и с чего бы ей было рассказывать секретные сведения? Именно нам? Кто мы такие?
Прошло еще полтора года до выпускных экзаменов. Я был по-прежнему вымотанный, измочаленный, несчастный. Я думал только о Лиле Саба, и где она, и что она.
Ну конечно, после экзаменов, сказал Джанни, появилась надежда, что в университете я избавлюсь от всего этого. И точно, я начал ухаживать за новой девушкой, потом еще за одной, а на последнем курсе познакомился с Паолой. Лиле, по логике, следовало бы оставаться прекрасным воспоминанием юности, какие имеются у многих. Но как бы не так! Я продолжал искать ее всю свою взрослую жизнь. И собирался даже поехать в Латинскую Америку и там повстречать ее на улице. Ну где-нибудь между Огненной Землей и Пернамбуко. В час слабости я признавался другу Джанни, что во всех женщинах я продолжал искать лицо Лилы. И что хотел увидеть ее еще хоть бы раз, один только раз, прежде чем умру. Мне было не важно, какой она стала. Испортишь все впечатление, говорил Джанни. Мне все было не важно. Я недополучил по счету.
— Так ты всю жизнь и проискал Лилу Саба. Я говорил и ответ, что это лишь уловка, чтоб путаться со всеми прочими. Не так уж сильно принимал тебя всерьез. Что дело действительно серьезное, я поверил только в нынешнем апреле.
— А что же произошло, скажи пожалуйста, в нынешнем апреле?
— Ямбо, этого уж совсем я не хотел тебе говорить. Но дело в том, что пересказал я… ну, некоторые новости насчет Лилы… тебе прямо за несколько дней до твоей неприятности. И после этого ты заболел. Не могу сказать, была ли прямая связь, но хотя бы из суеверия давай-ка лучше не повторять эксперимент, не так уж важно все это.
— Нет уж, теперь договаривай все, или подскочит давление. Давай выкладывай.
— Ну, я тут ездил на наши старые места в первые дни апреля. На кладбище пойти. Наш город, с тех пор как нас там нет, не меняется ну ни капельки. Когда я возвращаюсь в наши с тобой места, я молодею. Ну вот, и повстречал на улице Сандрину. Ей тоже уже под шестьдесят, но я ее узнал без всякого труда. Зашли в бар выпить кофе. Вспомнили старые времена. Так, слово за слово, я ее спросил что-то о Лиле. Как, ты ничего не знаешь? — спросила она. А откуда же, черт побери, я могу знать. Как, ты не знаешь, что Лила умерла еще когда мы сдавали выпускные экзамены? Не спрашивай, что да как, я посылала ей письмо за письмом в Бразилию, и вдруг они все возвратились одной пачкой, и ее мама сообщила мне это известие, ты подумай, бедная, бедная, умереть в восемнадцать лет. Вот и все, что я узнал от Сандрины. Для нее это было дело давнее, полузабытое.
Я сорок лет чах по фантазму. Попробовал отвязаться от прошлого в начале университета, и от всего прошлого отвязался, за исключением именно этой единственной части.
Не зная сам, прокружил всю жизнь вокруг далекой могилы. Как поэтично. И в то же время, до чего это невыносимо.
— Но как она выглядела, Лила Саба, — спросил я у Джанни. — Скажи мне, как минимум, на что она была, эта Лила, похожа.
— Ну что тебе сказать, красивая, она и мне-то нравилась, когда я тебе ее нахваливал, ты гордился — в стиле «еще бы, у меня красивая жена». Волосы золотые, почти до пояса, личико ангельское, но немножко чертовское, а когда улыбалась, показывались два резца…
— Есть где-нибудь ее фото? Хотя бы групповой снимок на стене в лицее?
— Ямбо, наш с тобой лицей сгорел в шестидесятые годы, все стены, парты, документы, вообще все. Теперь на его месте новый, уродский.
— Подружки ее, Сандрина, у них спросить.
— Могу. Если хочешь, я попробую, хотя не знаю, как и спрашивать. А вообще искать будет трудно. Сандрина, например, все-таки миновало полвека, уже не может сказать, в каком та городе жила, какое-то мудреное название, ну, в общем, никак не Рио, можно, конечно, послюнить палец и прочитать все телефонные книги Бразилии, ища семью по фамилии Саба. Найдется приблизительно тысяча. Хотя папаша, когда удирал, думаю, сменил имя. Ну, если даже, допустим, разыщем мы ее родню. Приедем — и что увидим? Родители, я думаю, на том свете, а если даже на этом, то не знаю, не знаю… им уже лет по девяносто. Мы скажем, извините, гуляли и зашли вот вас проведать, нельзя ли посмотреть фото вашей дочери Лилы?
— А что здесь такого?
— Не надо, послушай меня, Ямбо. Покойникам почет, а жизнь своим путем идет. Мы не найдем даже, где она похоронена. Поскольку звали ее не Лилой…
— Как не Лилой?
— Черт. Напрасно я ляпнул об этом. Просто Сандрина и апреле сказала мне еще одну вещь, которую я не знал, а я тогда же преподнес ее тебе, что, мол, смотри, какое забавное совпадение… А тебя-то это стукнуло, будто дубиной. Слишком ты этот факт проинтерпретировал близко к сердцу. Поверь ты мне, так уж близко не следовало. Явно все это — чистая игра случая. Ладно, скажу тебе, что именно я выяснил. «Лила», оказывается, — уменьшительное от «Сибилла».
Профиль на французском журнале, целуемый ребенком. Лик, увиденный у входа в лицей мальчишкой. И все другие лица, между которыми наблюдалась общность: Паола, Ванесса, хорошенькая голландка, другие, другие, вплоть до этой нынешней Сибиллы, этой, живой, этой, которая нацелилась замуж через неделю, и значит, ее я теряю тоже… Эстафета через долгие годы в поисках чего-то, не существовавшего даже и тогда, когда я еще писал свои стихотворения.
Я припомнил:
Это хорошее. Потому что оно не мое. Воспоминание огромное, но бледное. Между всех драгоценностей Солары нету лика Лилы Саба. Друг Джанни владеет им, будто бы видел вчера. А я, единственный имеющий право? Я — нет.