Таинственное пламя царицы Лоаны.
Часть третья. ΟΙ ΝΟΣΤΟΙ[318].
[318].Глава 15. Ты наконец возвратился, мой друг туман!
Лечу в туннеле, стены фосфоресцируют. Мчусь к какой-то далекой точке, она гостеприимно-серого цвета. Что, репетиция смерти? Если я правильно помню, те, кто не до конца умирал и потом возвращался к нормальной жизни, рассказывают совершенно противоположное. Что проходили по темным головокружительным путям и потом их вбрасывало в ликование небесного света. В гостиницу «Три розы». Из этого получается: или я не умер, или умиравшие наврали.
Я почти на выходе из туннеля, снаружи дымно. Мягко укладываюсь в пар, нежусь в течении зыбкого подвижного слоя. Вот каков он, туман, если о нем не читать, не слушать, если в нем, истинном и подлинном, пребывать. Вот я и вернулся.
Около меня из-за этой туманной обмазки вещи мира разрыхлены, замылены. Будь хоть очертания домов, я бы увидел, как туман предательски отъедает углы и косяки, слизывает черепицу с крыши. Но очертаний не разглядеть. Все уже сожрано. Даже не скажешь, что по стенам ошметки тумана висят как обоев куски. Не могу я понять, шагаю ли я или парю в пространстве: под ногами тоже только туман. Утаптываю его как снег. Пробирает меня туман, лезет в душу и лезет в легкие, я пытаюсь его выдуть изо рта, кувыркаюсь как в пене дельфины, так когда-то я мечтал залезть с ушами в сладкий крем… Окружает меня туман, покрывает, окутывает, мною дышит, обласкивает, щекочет шею, пахнет силой, пахнет снегом, выпивкой и куревом. Так, шагая под портиками старинных городов, ты практически не видишь неба. Низкие арки над головой. Такое пространство в винных погребах. Как обмирающий на гребнях волн пловец, Мой дух возносится к мирам необозримым… Покинь земной туман нечистый, ядовитый, Эфиром горних стран очищен и согрет.[319].
Какие-то фигуры приближаются. Похожи на многоруких гигантов. Излучают мягкое тепло, от тепла туман тает, и там — ореолы слабого размытого света. Я отшатываюсь, чтобы эти тела на меня не налетели, они тем не менее налетают, оказывается — они проницаемы, ну понятное дело — привидения. Точно в поезде едешь, и из тьмы приближаются огни, движутся прямо на тебя, пролетают совсем рядышком, растворяются в новых потемках.
Пританцовывает и скачет передо мной шут в зелено-синем костюме, прижимает какие-то бесформенные подушки к груди, они похожи на человеческие легкие, из распяленного в ухмылке рта рвется огонь. Налетает, ошпаривает меня ярым языком из своего огнемета и улепетывает, оставив еле различимый горячий след, которым на несколько секунд был рассечен этот дымный морок, fumifugium.[320].
Катится мне навстречу шар, на котором восседает крупная птица. Это орел, рядом с орлом — свинцовая голова, вместо волос вздыбленные цветные карандаши… Я эту голову знал, я с ней дружил, особенно в дни детских болезней, в горячке, в королевском бульоне, под гнойное бурление желтых родников. И ныне тоже, как в те времена, я в темной спальне: открывается старый скрипучий шкаф, выбегает стайка дядей Гаэтано. У дядей Гаэтано треугольные головы, узкие подбородки и кудрявые волосы, они на висках торчат вроде рожек. У Гаэтано больной и серый кожный покров, чахоточный вид, тусклые глаза и в ряду черных кариесных зубов — золотой клык. Дядя Гаэтано неотличим от карандашного человека. Дяди Гаэтано выбегают сначала попарно, после этого поколонно и отплясывают посреди моей комнаты марионеточный котильон, деревянно дергая локтями, в слаженном геометрическом порядке, взмахивая, как жезлами, большими линейками длиною не менее двух метров. Когда начиналась зима, всякий раз приходил грипп, и выскакивали из шкафа дяди Гаэтано, равно как и при ветрянке, и при кори, это было наваждение в послеобеденные часы, когда температура особенно подскакивает: я больше всего страшился именно этих наваждений. Правда, потом существа все-таки убирались восвояси — обратно в шкаф, куда же еще, — и я после выздоровления робко-робко приоткрывал дверцы и осматривал шкафное нутро пядь за пядью и не находил щель, в которой эти гриппозные монстры отсиживались от болезни до болезни.
В нормальное, здоровое время пускай и редко, но все же мне попадался дядя Гаэтано на главной улице города, в полдень, по воскресеньям после мессы, улыбался своим золотым зубом, поглаживал меня по щеке, похлопывал, напутствовал, мы расставались. Он был добряк, и я так и не смог уяснить, какого черта он приходил изводить меня, когда меня лихорадило, и я не смел спросить у своих взрослых, что в этом дяде было такого двусмысленного, скользкого, подспудно зловещего? Что такого зловещего было в его жизни и во всем его существе, в дяде Гаэтано?
О чем я спорил с Паолой, когда она выдернула меня с проезжей части, где быстро ехали машины? Я ей сказал, если верно помню, что машинам свойственно наезжать на кур и в последний момент они тормозят и не заводятся наново. Тогда в большом облаке черного дыма двое мужчин в подпоясанных плащах и больших солнечных очках заводят мотор особой ручкой. Тогда я Паоле не сказал, не знал, а сейчас я знаю: эти двое наезжали на меня следом за дядями Гаэтано в горячечных кошмарах.
Вот они лихо вынырнули из тумана. Еле успеваю отскочить. Автомобиль человекоподобно ужасен. Выпрыгивают мужчины в масках и норовят ухватить меня почему-то за уши. Уши у меня стали длинными, очень длинными, совершенно ослиными, астрономической протяженности, дряблыми и волосатыми, это уши до луны. Смотри ты у меня, не будешь слушаться, вырастет нос как у Пиноккио, вырастут уши как у Мео! Почему этой книги в Соларе я не нашел? Ведь я точно внутри сказки «Ослиные уши Мео».
Память возвратилась ко мне. Даже слишком — с большим перебором — воспоминания крутятся-вертятся, как нетопыри.
Температура снизилась от последней таблетки хинина. Папа сидит у кровати и читает мне главу «Четырех мушкетеров». Их четыре, а не три. Это радиоспектакль-пародия. Вся страна, когда его передавали, приникала к репродукторам. Дело в том, что к этой передаче приурочивался розыгрыш премий. Премии выдавались тем, кто собирал цветные картинки с изображением героев передачи, а картинки продавались вместе с коробками шоколада «Перуджина», и, если покупать много шоколада, можно было собрать целый альбом картинок и выиграть хорошие призы.
Однако только тому, кто мог предъявить самую редкую картинку — Свирепого Саладина, — полагался невообразимый приз, автомобиль «Фиат Балилла». Население Италии пожирало горы шоколада, все дарили «Перуджину» знакомым, любовникам, соседям и начальству, лишь бы только завладеть вожделенным Саладином.
В истории, что мы сейчас расскажем, Вы встретите немало шляп с плюмажем, Дуэлей, поединков, ссор и драк, Красавиц томных, обнаженных шпаг… Эти передачи легли в основу книжного издания, снабженного кучей занимательных иллюстраций. Папа читал мне текст, а я, в полузабытьи, засыпал и продолжал видеть героев — кардинала Ришелье, окруженного стайкой котов, и прекрасную Суламифь в остроносых тапочках.
Почему в Соларе (когда? вчера? тыщу лет назад?) все вещи были связаны только с дедом, и ничто не напомнило мне о папе? Потому что дед занимался книгами и периодикой. Вот я и читал дедовы книги и периодику. Это были бумаги, бумаги, бумаги… а папа целыми днями пропадал на службе, в политической деятельности не участвовал, вероятно — чтобы не выгнали с работы. Мы жили себе в Соларе, а папа через тысячи трудностей ездил к нам каждое воскресенье, все же остальное время он ходил на работу в городе под бомбежками и проявлялся в полной мере только тогда, когда я сильно заболевал.
Бух бах трах трюх бабах bang crack blam clamp splash crackle crackle crunch grunt pwutt roaaar rumble blomp sbam buizz schranchete slam sprank blomp swoom bum thump clang tomp irac uaaaagh vrooom augh zoom блямц…
Из окна нашей Солары, когда в городе были бомбежки, было видно далекие молнии и слышно бормотание громов. Мы глядели не отрываясь, понимая, что совершенно не исключается — вот сейчас на нашего папу падает здание…
И мы не знали в сущности ничего определенного о папе до самой субботы, до папиного возвращения. Бывало, что бомбили во вторник. Приходилось ждать после вторника четыре дня. Эта война превратила нас в фаталистов, бомбардировки воспринимались как божий гром. Младшее поколение (то есть мы) в ожидании вестей от папы играло себе спокойно и во вторник вечером, и в среду, и в четверг, и в пятницу. Спокойно ли? Не ощущали ли мы ту же тревогу, то же возбуждение пополам с подавленностью, которые чувствует кто угодно на поле, усеянном ранеными и убитыми?
Лишь только сейчас я сознаю, что любил папу, я снова гляжу ему в лицо, читаю следы усталости, следы постоянной заботы. Папа работал всю жизнь, чтобы приобрести машину — ту самую, которая его убила. Папа работал всю жизнь, чтобы не зависеть ни от кого. Чтобы не зависеть в первую очередь от моего деда, беззаботного жуира, не думавшего о деньгах, поскольку деньги у него всегда водились, и имевшего репутацию героя — пострадал за политику, знатно отомстил Мерло!
Помню, как папа сидит у кровати и читает поддельные приключения Д'Артаньяна, мушкетера в этой книге переодели в брюки гольф. Помню и запах материнской груди, когда я ныряю к родителям под одеяло, уже сильно позднее тех времен, когда я сосал из этой груди молоко. Отложив свою «Филофею», мама напевает мне песенку про Мадонну, от этого мотива — дорога к хроматическому восхождению в прелюдии «Тристана».[321].
Как это так я вдруг — помню? Где я нахожусь? Перехожу от расплывчатых контуров к четким силуэтам. Вижу комнаты, обстановку, вижу торжественную тишину. Вижу великолепное молчание. Не замечаю ничего вовне себя. Все во мне. Пробую шевелить пальцем, рукой, ногой, но у меня как будто бы нет тела. Я погружаюсь в ничто, витаю над безднами, призывающими другие бездны.
Что, мне подсыпали наркотик? Кто? Где я был перед тем, как перестал понимать, где я? Просыпаясь от сна, человек обычно помнит, что он делал перед отходом ко сну, какую книгу закрыл и на какую ее положил тумбочку. Однако порой, особенно в гостиницах или даже в собственной квартире, после долгого отсутствия, чтобы включить лампу, мы шарим рукой не справа от изголовья, а слева и спускаем ногу с кровати не на тот бок. Помню будто вчера: перед засыпанием я слышал голос папы, он читал «Четырех мушкетеров», это было пятьдесят лет назад, но мне не удается припомнить, где я провел эти пятьдесят лет перед тем, как пробудиться в данном месте и данном времени.
Я был в Соларе, в кабинете, с in-folio Шекспира? А что случилось после этого, дальше? Явно Амалия подсыпала мне ЛСД в суп. И я поплыл в туман, где мельтешили персонажи, вылезающие из множества складок памяти, из закоулков.
Какой я дурак. Все гораздо проще. В Соларе меня поразил второй инсульт, меня сочли умершим и схоронили, и теперь, в могиле, я проснулся. Похоронен заживо. Как в страшном рассказе. Нет — тогда мне бы полагалось содрогаться и биться, задыхаться в гробу, в полной власти ужаса. А ведь все совершенно не так со мною. Я не ощущаю себя телом. Я торжественно спокоен. Я живу в воспоминаниях, кружащих около меня, и ощущаю радость. Вряд ли такие ощущения свойственны заживо погребенным.
Значит, приходим к выводу, что я умер и что тот свет — именно вот это нудное спокойное пространство, где я несчетное количество раз переживу мою реально прожитую биографию? Если реальная биография была паршивой — тем неприятнее для меня, потому что на том свете мне выпадет ад. А если биография была отличной — значит, пребывать мне в раю? Что за глупости. По такой логике что предуготовано горбатым, слепым, глухонемым? Или, предположим, в реальной жизни все, кого мы любили, мерли как мухи, родители, жена, пятилетний сын, так что же, на том свете нам перелсивать все эти улсасы по новой? Разве ад это не «другие»,[322] разве ад — это смерть, которую мы перетаскиваем за собой на тот свет? Даже самый зловредный из богов не смог бы выдумать подобную штуку. Если только вот оказался бы прав Граньола! Стоп. Граньола… Так звали кого-то из знакомых. Плохо, что воспоминания беспорядочно накладываются друг на дружку. Надо бы их выстроить по порядку, поставить в очередь, в затылок, иначе я опять заблужусь в густом тумане и снова вылезет, танцуя, на меня огнедышащий паяц «Термоген».
А может, я и не умирал. Умершему как испытывать земные страсти? Любовь к родителям? Беспокойство из-за бомбежек? Умирать — это ведь означает высвобождаться из циклов жизни, освобождаться от сердцебиений. Каким бы адским ни оказался ад, я смог бы видеть со звездного расстояния то, чем я был, чем являлся. Ад — не сдирание кожи в горячей смоле. Ад — это зрелище зол, которые ты натворил в жизни. От этого зрелища не освободишься вовек. И ты это знаешь. Но сам ты — чистейший дух. Я же, наоборот, не только все помню, но и переживаю: кошмары, привязанности, радость. Не ощущаю тела, но сохраняю память о своем теле, и мучаюсь, как будто тело все еще при мне. Так люди, у которых ампутировали ногу, продолжают чувствовать фантомную боль.
Начнем сначала. Так. У меня случился повторный инсульт, тяжелее первого. Я перевозбудился сперва от мечтаний о Лиле, а после — от находки in-folio. Давление подскочило до невообразимой степени, бац — и теперь я в коме.
Родные и близкие, Паола, дочки (и Гратароло, который себе простить не может, что выпустил меня из клиники и разрешил уехать, вместо того чтобы держать под наблюдением, по меньшей мере, месяцев шесть) полагают, что я в глубокой коме. Энцефалограмма показывает, что мозг совершенно бездеятелен, и они терзают себя вопросами — отключить ли аппарат или сохранять меня в этом виде бог знает сколько месяцев и лет. Паола держит меня за руку, Карла с Николеттой ставят пластинки, потому что они прочитали в книгах, что в случае комы какая-то музыка, или голос, или вообще какой-то неожиданный стимул могут человека разбудить и возвратить к жизни. И они будут упорно бороться год за годом, кормить меня через трубочку. Человек с минимальным достоинством, если бы мог, сказал бы, что с этим надо кончать немедленно, бедные девочки, для вас, конечно, это будет очень даже тяжело, но все-таки освободитесь. Следует срочно отключать аппарат. Но — ужас! Я не в состоянии донести до них эту мысль!
Так. Но в глубокой коме, как всякому известно, мозговая деятельность полностью отсутствует, а я — я думаю, чувствую и вспоминаю. Да. Хотя как знать. Об отсутствии мозговой деятельности судят те, кто наблюдает снаружи. Бесспорно, энцефалограмма плоская. Плоская — так гласит наука. Но что знает наука о тайнах жизни? Может, мозг на их экранах и выглядит плоским, но что, если я продолжаю думать в это время животом, или пальцами ноги, или причинным местом? Выглядит так, будто у меня отсутствует высшая нервная деятельность. Но я же знаю, что внутренняя жизнь во мне происходит… это же бесспорно.
Я вовсе не говорю, что, невзирая на плоский мозг, где-то и каком-то непонятном месте присутствует и действует душа. Я только говорю, что существующие приборы способ регистрировать мозговую деятельность лишь до определенной степени. А за порогом их чувствительности мышление продолжается, хоть этого до сих пор не знал никто. Проснуться, проинформировать мир об этом! Обязательно дадут Нобеля по неврологии. А пресловутые существующие приборы отправят в металлолом.
Грозно выдвинуться из туманов прошлого, в живом и мощном виде предстать и перед теми, кто любил меня, и перед теми, кто алкал моей гибели. Смотри, я Эдмон Дантес! Сколько раз граф Монте-Кристо представал перед теми, кто считал его умершим? И перед давними своими благодетелями, и перед обожаемой Мерседес, и перед теми, кто был причиной его несчастий. Смотрите, я вернулся, я Эдмон Дантес!
Или вылупиться из тишины, бестелесно витать в больничной палате, видеть, как оплакивают мое бездвижное тело. Наблюдать за собственными похоронами и летать, преодолев телесную тяжесть. Две общие мечты. Их соединить. Мечты, мечты. На деле же я в плену обездвиженности…
Вообще же я не Дантес, и мне некому мстить. Если меня и удручает что-либо, то совершенно иное. Плохо, что чувствую я себя хорошо, а высказать это не способен. Я не способен двинуть ни пальцем, ни веком, ни подать знак, хоть азбукой Морзе. Вместо этого я весь — мысль, никакого действия. Никаких ощущений. Пробыл ли я здесь неделю, месяц, год? Не чувствую биения сердца, не чувствую ни голода, ни жажды, нисколько не хочу спать (и даже напуган этой бесконечной бессонницей), не знаю, отправляю ли я нужду (видимо, отводные трубки обеспечивают выброс шлаков). Потею я? Дышу я? Как мне известно, вокруг меня и вне меня нет никакого воздуха. Мучительно думать, как мучаются Паола, Карла и Николетта, но все же нельзя разделять их страдания. Я не должен принимать в себя боль других людей. Я должен пользоваться защитой блаженного эгоизма. Я живу с самим собой и для себя самого. Я снова узнал то, что после первого инсульта мною было забыто. Ныне, а может быть, навсегда, это — моя жизнь.
Следовательно, остается выжидать. Если меня разбудят, это будет сюрпризом. Но, может, и не разбудят никогда. Приготовлюсь к нескончаемому припоминанию. Впрочем, столь же вероятно, что я протяну недолго и сам по себе угасну. Тем более нужно поскорее воспользоваться положением.
Если бы я вдруг перестал мыслить, что бы тогда случилось? Образовалась бы новая форма потусторонности, близкая вот этой сиюминутной посюсторонности? Или наступили бы темнота и бессознательность навсегда?
Я буду полный дурак, если потрачу имеющееся в распоряжении время на такие проблемы. Кто-то, назовем этого кого-то «Случай», предоставил мне оказию, дал возможность вспомнить, кто я. Попытаемся использовать это. Необходимо в чем-то покаяться? Покаюсь. Но покаяться я смогу, только вспомнив, что я содеял. За определенные мои художества (вина перед Паолой или перед облапошенными вдовами) меня уже, поди, простили. Вдобавок всем давно известно, что ад, даже если он есть, пуст.[323].
До того как оказаться в этом сне, я нашел в Соларе и положил в карман штанов металлическую лягушку, при виде которой у меня выплыло из памяти имя Анджело-Мишки и слова про драже доктора Озимо. Тогда это были только слова. А теперь я все увидел как на картинке.
Доктор Озимо заведовал аптекой на виа Рома. У него была лысая как яйцо голова и голубоватые очки. Всякий раз, как мама берет меня за покупками и заходит в аптеку Озимо, владелец аптеки, даже если она купила только марлевый бинт, откупоривает высокую стеклянную банку, полную белых ароматных шариков, и отсыпает для меня фунтик сливочных драже. Я знаю, что нельзя есть сразу все без остатка, разумнее растянуть на три или четыре дня.
Мне и дела не было (трехлетнему) до того обстоятельства, что у мамы в последнее посещение аптекаря замечался какой-то очень большой живот, но после этого последнего посещения, довольно вскоре, меня отправили погостить к нашему нижнему соседу — господину Пьяцца.[324] Господин Пьяцца жил в огромном зале, похожем более всего на джунгли и населенном животными: попугаями, лисами, котами, соколами. Мне объяснили, что он берет всех этих животных, но только когда они все равно умрут, и не хоронит их, а делает чучела. И вот меня посадили сидеть у господина Пьяцца, и он стал меня занимать, рассказывая, как какое животное зовут и какие у него повадки, и я провел не могу сказать сколько бесконечных часов в этом очаровательном некрополе, где смерть казалась изящной, египетской, и у нее был запах, который только в этом месте я и повстречал: запах, наверное, реактивов вперемешку с запахами пропылившегося пера и выдубленных шкур. Самый интересный в моей жизни.
Когда за мной пришли, забрали и повели домой, я обнаружил, что за время путешествия в царство мертвых у меня родилась сестричка. Ее принесла в дом повивальная бабка, обнаружившая девочку в капусте. От девочки видно только, в кипени буйных кружев, нечто круглое — это лилового цвета налитой кровью шар с черным отверстием посередине, из которого несется рваный рев. Нет, у нее ничего не болит, объясняют мне, просто все сестрички, когда родятся, так вот кричат, чтобы оповестить, что они довольны, ведь у них теперь есть мама и папа и маленький братик.
Я разбудоражен, мне приходит в голову, что нужно срочно покормить ее сливочными драже Озимо, но мне отвечают, что у новорожденной девочки нет еще зубов и что она способна только сосать молоко из маминой груди. А между чем славно было бы прицелиться этими драже в ее черный рот и проверить, попаду я или нет. За попадание я мог бы выиграть золотую рыбку? Кто знает?
Подбегаю к шкафчику с игрушками, беру жестяную жабу. Даже если она только родилась, не может же она не обрадоваться при виде квакающей лягушки. Оказывается, может. Понятно. Закладываю жабу обратно и ухожу, не зная, что думать. Зачем нужна эта новая сестра? Гораздо приятнее было со старыми чучелами господина Пьяцца.
Жестяная жаба и Анджело-Медведь. Они пришли мне на память так вот в паре, потому что Анджело-Медведь тоже ассоциируется с сестрой, но с уже повзрослевшей, играющей со мной во все игры и охочей до сливочного драже.
«Оставь его, отпусти, Нуччьо, мишке очень больно». Сколько раз я упрашивал двоюродного Нуччьо прекратить издевательства. Но тот, как старший по возрасту и как учащийся иезуитского интерната, где они ходили по струночке в пелериночках, когда вырывался оттуда, тиранил нас нестерпимо. В конце великого игрушечного побоища он обязательно захватывал в плен Мишку Анджело, привязывал его к кровати и подвергал безжалостной порке.
Мишка Анджело, с которых пор он у меня жил? Появление Мишки теряется в той дали, где, по терминологии Гратароло, мы еще не умели координировать личностные воспоминания. Анджело, плюшевый друг, желтенький, с подвижными руками и ногами, умел сидеть, ходить и воздевать руки к небесам. Он был большой, серьезный, глаза у него были карие и живые. Мы с Адой назначили его председателем всех игрушек, солдатиков, и кукол, и всего, что у нас было.
К старости он истаскался, но приобрел больше достоинства. В нем завелась такая прихрамывающая авторитетность, и со временем он выглядел все величественнее, подобно ветерану многочисленных битв, потерявшему в бурных сражениях ногу или глаз.
На перевернутой табуретке, превращенной в корабль, на этом пиратском судне или жюльверновском плоту с квадратными носом и кормой, Анджело наш Мишка садился у руля, а перед ним выстраивались на палубе солдаты Потешной роты под командованием Капитана Картошки, за счет крупного размера выглядевшие импозантнее, чем их серьезные товарищи — бойцы, выделанные из хрупкого гипса, изувеченные даже похуже Анджело-Мишки, вплоть до ампутации голов и рук. Из их линялых туловищ выпирали каркасные проволочки, и все они походили на Долговязого Джона Сильвера. Корабль отчаливал от Кроватного мыса, переплывал Комнатное море и выходил в Коридорный океан, курсом на архипелаг Дальней Кухни. Мишка Анджело высился над лилипутскими матросами, разница в размерах не вредила игре, а наоборот, выделяла Мишкино гулливерское величие.
Со временем от преданной службы, включавшей в себя изнурительную акробатику, и от пыток нашего кузена Нуччьо Анджело-Мишка лишился последнего глаза, затем — последней руки, затем — обеих ног.[325] По мере нашего взросления из обрубка Мишкиного тела вылезали бессчетные клочья соломы. Наши родители укреплялись во мнении, что ободранный плюшевый торс становится прибежищем насекомых, скажем даже, бактерий и бацилл, и развернули дипломатию за удаление Мишки из дому, грозясь выкинуть его в мусорный бак, пока мы в школе на уроках.
Мне и сестре было жаль бедного Анджело, некогда относившегося к семейству стопоходящих, а ныне — к семейству ободранных, нежизнеспособных и распадающихся на куски существ. Мы согласились, что Анджело-Мишке надлежит умереть. То есть нет, мы признали другое — что он де-факто уже умер и соответственно следует организовать ему пристойное погребение.
Рано утром, когда папа разжег огонь в топке — от которой питались теплом все батареи у нас в доме, — Мишка отправился в медленный, суровый последний путь. Прощание с телом проходило торжественно. У топки был выстроен весь наличный боесостав под командой Капитана Картошки. Бойцы отдавали павшему салют. Я прошел маршем и пронес перед собой на подушке безжизненное тело. Следом за мной выступали остальные члены семьи, включая приходящую домработницу, все как один охваченные глубокой почтительной скорбью.
Обряд был кончен. Анджело-Мишка был ввергнут собственной моей рукой в пылающий зев Ваала. И поелику Анджело был не чем иным, как простым мешочком соломы, он сгорел в единый момент.
Провозвестие новых бед. Через несколько месяцев нам пришлось распрощаться и с топкой. Она была запроектирована либо под антрацит, либо, когда антрацита не стало, под единственный возможный заменитель антрацита — коксовопылевой гранулят. Но война не прекращалась, и о коксовопылевом грануляте скоро тоже пришлось забыть, так что топку стало нечем заполнять. Батареи в доме остыли, единственным источником тепла оставалась старая кухонная печь, примерно такая же, как та, которая до сих пор стоит на кухне в Соларе. Эта печь принимала что угодно — дрова, бумагу, картон и прессованный виноградный жмых, расфасованный в брикеты, которые теплились хотя слабо, но долго, и через щелки распространялось приятное мерцание огня.
Примечание к рисунку[326].
Кончина Мишки Анджело меня не опечалила и не привела в ностальгический транс. Возможно, горестные мысли и посещали меня в юные годы, когда я — шестнадцатилетний — переосмысливал свое недавнее прошлое. Теперь же — никакого горя. Ведь я живу не в текучем времени. Я блаженствую в застывшем настоящем. Анджело-Мишка со мной, я его вижу, вижу день его похорон, но вижу и дни его величия, я умею перетекать от одного воспоминания к другому и каждое переживаю как hic et nunc.[327].
Если это и есть вечность, она прекрасна, зачем я должен был прождать шестьдесят лет, прежде чем заслужить ее?
Ну, теперь мне точно покажут лицо Лилы. Это мне причитается. Однако воспоминания будто приходят сами по себе, по очереди, как хотят. Значит, нужно ждать. Что поделать, других ведь занятий все равно не предвидится.
Я сижу в коридоре около «Телефункена». В эфире комедия. Папа слушает с начала до конца, я у него на коленях, сосу палец. Я ничего не понимаю в происходящем, в семейных драмах, супружеских изменах, провинностях и прощениях, от этих далеких голосов меня клонит в сон. Я перехожу на кровать, напоследок напоминая, чтоб не захлопывали дверь спальни, чтобы свет из коридора шел ко мне. Уже в самом нежном возрасте я исполнен скептицизма и подозреваю, что подарки на праздник Волхвоцарей приносят не Волхвоцари и не летающая на метле Епифания, а родители. Сестру Аду мне в этом убедить не удалось, и в общем не обязательно лишать малявку иллюзий, но сам я в ночь с пятого на шестое января отчаянно пытаюсь не уснуть и подсмотреть, чем будут там заниматься взрослые. Слышу шорохи. Они расставляют под елкой подарки. Утром следующего дня я разыгрываю изумление и восторг, потому что я лицемер, как все дети, и подыгрываю взрослым из корыстных соображений.
О, мне многое известно. Я дошел своим умом, что дети получаются из мам. Но я не выдаю себя. Мама болтает с подругами на женские темы (такая-то в положении… ммм… в интересном… у другой киста… ммм… яичника). Собеседница на это — шш! тут ребенок ходит рядом! — мама говорит, не обращайте внимания, он еще не дорос такое понимать. Я подслушиваю под дверью и постигаю тайны жизни.
За округлой дверкой маминого комода прячется книга Джованни Моска «Non è ver che sia la morte» («Смерти не существует»), это изящное и ироничное воспевание кладбищ: сладко лежать под уютным покровом земли. Я очаровывался гостеприимными страницами, это была моя первая встреча со смертью — еще до зеленых и толстых, как столбы, травинок Валенте. Но как-то утром в пятой главе я наткнулся на следующий сюжет. Мария в минуту слабости побывала в объятиях могильщика. Прошло время, и она почувствовала во чреве какой-то трепет. До тех пор автор держал себя в высшей степени целомудренно. Он лишь намеками давал понять, что там несчастная любовь и что, вероятно, родится на свет дитя. Теперь же он внезапно пустился в натуралистические описания, пронзив мне душу: «В это утро живот ее наполнился шорохами и порханием, будто клетка, полная воробьев… Это ее дитя зашевелилось».
Впервые в жизни я читал столь нестерпимо реалистичное описание беременности. Меня не удивило описываемое положение вещей. Оно лишь подтвердило мои интуитивные догадки. Но я перепугался при мысли, что кто-нибудь меня застукает за чтением этого непозволительного текста, что кто-нибудь поймет: я все понял. Я оказался грешником, нарушил вето. Укладываю снова книгу в комод, заботливо уничтожаю следы вторжения. Я познал тайну и в то же время ощутил: познание этой тайны — грех.
Это происходило значительно ранее того дня, когда я напечатлел поцелуй на лик дивной девы на обложке журнала «Новелла». История с книгой и комодом возвела меня к тайне рождения, но не к тайне пола. Я был как те туземцы, которые не понимали прямой связи между половым актом и беременностью (девять месяцев — это век, говорит Паола), я тоже долго метался мыслями, прежде чем увязать секс, занятие взрослых, — с появлением детей.
Моих родителей не сильно интересовало, что я переживаю бурные чувства. Вероятно, в их собственном поколении эти чувства приходили попозднее, или, может быть, они попросту забыли некоторые нюансы собственного взросления. Идут родители по улице, ведут за руки меня и Аду, навстречу знакомый, папа ему сообщает, что мы идем на «Золотой город»,[328] встречный многозначительно улыбается, подмигивает на детей и шепчет папе в ухо, что это фильм «щекотливый». На что папа беззаботно: «Ну, придется крепко держать нашего мальца за курточку». И меня, с клокотаньем в груди, ведут лицезреть любовные страсти Кристины Сёдербаум.
В коридоре на втором этаже в Соларе, когда мне встретилось название «Расы и народности земного шара», я мгновенно сопряг это название с мохнатой vulva. Лишь теперь мне понятно, какая там была связь. Вижу сцену: мы с друзьями, приблизительно в пятом классе, снимаем с полки в кабинете чьего-то папы какой-то том из многотомника «Расы и народности земного шара» Биазутти. Быстро перелитывая, доходим до разворота с фотографией калмыцких женщин. Они засняты без одежд (à poil),[329] и можно разглядеть половой орган, вернее — покрывающую этот орган шерсть. Калмычки — явно женщины, торгующие сами по себе.
Я опять-таки в тумане, который, как ладан снулый, стекает по фасадам домов, обмазывает собой тьму, затемнение, комендантский час, город прячется в туман от голубоглазых вражеских бомбардировщиков, прячется и от меня, вперивающегося в туман с земли. Я бреду в тумане будто на картинке букваря, за руку с папой, у него — тот же самый головной убор «Борсалино», что у силуэта на картинке, но пальто не такое элегантное, пальто у папы поношенное и плечи обвисающие, реглан. У меня еще хуже пальтецо: петли на правой полочке, по которым видно, что его перелицевали из отцовского. В руке у папы не прогулочная трость, а электрический фонарь. Фонарь работает не от батарейки, а от механического движения, по принципу велосипедной фары. То есть надо постоянно жать ладонью рукоятку. Фонарь легонько жужжит и освещает тротуар ровно настолько, чтобы можно было разглядеть ступенечку, угол, поворот, перекресток. Ладонь перестает сжиматься и разжиматься. Свет исчезает. Еще десяток шагов — по инерции, по памяти об увиденном освещенном участке. Полет вслепую. Снова впышка света, такая же недолгая, преходящая. В тумане попадаются другие тени, порою проборматываются приветствия, извинения, мне кажется правильным, что все слова — шепот, хотя, если задуматься, бомбардировщики смогли бы заметить, допустим, свет, но никак не смогли бы слышать наши слова. В этом тумане мы имели бы право орать вообще во всю глотку. Но никто не орет, все шелестят: тише воды, ниже травы, защити, о туман, сделай невидимыми, оборони наши улицы и наши жилища.
Есть ли смысл в этом полном затемнении? Может, чисто психологический? Когда они действительно собрались бомбить наш город — прилетели при свете дня… Вой сирены разрывает ночь. Мама, плача, будит нас обоих (плачет она не из-за бомбежки, не от страха, а потому, что ей жалко нашего прерванного сна), надевает нам пальтишки прямо на пижамы, и мы спускаемся в убежище. Не в то, которое под нашим домом, — у нас простой погреб с укрепленными балками и наполненными песком мешками, — а в убежище, которое под домом напротив, тот дом построен недавно, в тридцать девятом, в предвидении военного конфликта. Мы не можем попасть туда через двор, между нашим двором и соседним — каменная стена, и приходится бежать по улице, надеясь, что сирены начали гудеть сильно загодя, когда бомбардировщики были еще на далеком подходе.
Под домом напротив бомбоубежище превосходное, там бетонные стены, на которых видны вертикальные выпоты воды, лампы тусклые, но дают тепло. Взрослые сидят на специальных скамейках и беседуют. Дети, и мы тоже, играют в центре зала.
Глухо бахают зенитки. Все уверены, что, даже если бомба попадет в этот дом, бомбоубежище выдержит. Это не соответствовало истине, но с верой было легче терпеть. Деловито проходит ответственный по зданию. Им является не кто иной, как мой же школьный учитель, господин Мональди, раздосадованный тем, что не успел обрядиться в свой красивый мундир центуриона милиции, с нашивками «боевая фашистская эскадрилья». В те времена участник легендарного «похода на Рим» воспринимался как соратник Наполеона. Лишь после капитуляции Италии (восьмого сентября сорок третьего года) дед высказался по поводу этого «похода», что никакой это был не поход, а орава курокрадов, безоружных, разве что с парой дубинок, и захоти Его Величество, их бы раскидали двумя взводами пехоты на полдороге, но Его Величество сам был чемпион по драпанью, а предательство было у него в крови.
В общем, мой учитель Мональди погуливал среди рядов, успокаивал людей, особенно уделял внимание беременным женщинам, разъяснял, что имеются отдельные преходящие неудобства и мы обязаны их терпеть во имя неминуемой победы. Гудок отбоя. Семьи шумно выкатываются на улицу. Один из посетителей, дотоле никому не известный и зашедший в наш подвал потому, что тревога застала его на улице, чиркает спичкой. Учитель Мональди хватает его за руку и саркастически спрашивает — на войне мы сейчас или где и почему тот не выполняет комендантские распоряжения.
— Если там даже и летает до сих пор бомбардировщик, спичку с него не разглядеть, — отвечает тот и невозмутимо закуривает.
— Так вам и известно!
— Так мне и известно. Я капитан ВВС, летаю на бомбардировщике. А вы бомбили Мальту, могу спросить?
Вот он — герой. Устыженный учитель Мональди, лопаясь от злобы, ретируется под язвительные реплики. Уж как надувался, а вышел полный пшик. Да за ним, знаете ли, синьора, это и раньше примечали. Таким, как он, только бы покомандовать.
Школьный учитель Мональди. Сочинения о героизме. Я сижу вечером, надо мной — папа с мамой, совещаемся. Завтра будет решаться вопрос о моем участии в олимпиаде по литературе — я должен писать сочинение.
— Какая бы ни оказалась тема, — говорит мама, — будешь писать про дуче и про войну. Заготовь хорошие фразы, поэффектнее. Например, верные и неподкупные ревнители Италии и ее государственности, такая фраза всегда хороша, при любой теме.
— А если будет битва за урожай?
— Ну и туда эту фразу можно вставить, надо только придумать как.
— Помни, что наши воины обагряют своею кровью огненные пески Мармарики,[330] — всовывается папа. — И не забудь про нашу государственность нового типа. И про священный долг. Это всегда к месту и производит хорошее впечатление. Даже в случае битвы за урожай.
Они хотят помочь сыну заработать баллы и попасть на олимпиаду. Что тут дурного. Готовишься к геометрии — учи постулат о параллельных прямых, готовишься выглядеть примерным балиллой — учи наизусть все, что должен думать примерный балилла. И неважно, справедливы ли эти фразы. Мои родители ведать не ведали о том, но даже и пятый постулат Эвклида тоже справедлив лишь для плоскостей настолько плоских, что в реальной жизни их не бывает. Наша диктатура как раз являлась подобной плоской плоскостью. Наши мысли соответственно должны были повторять ее форму. Упаси нас господь от закрученных водоворотов, от пересекающихся параллельных или от их безнадежного разбегания.
Рапидом наплывает еще одна сцена. Она происходила, видимо, за несколько лет до первой. Я спрашиваю:
— Что такое революция, мам?
— Революция — это когда рабочие начнут командовать и отрубят головы всем служащим, таким, как наш папа.
Однако сразу после сочинения, дня через два, случился эпизод с Бруно. У Бруно были кошачьи глаза, острые зубы, серая шевелюра с беловатыми проплешинами. Казалось, у него очаговое облысение или парша. На самом деле это были струпья. У неимущих детей было множество струпьев на голове — антисанитария, авитаминоз. Мы с Де Кароли являли собой богатое сословие класса. Так было принято считать. И действительно, наши семьи принадлежали к тому же слою общества, что и учитель. Я — потому что отец мой был служащим и ходил на работу в галстуке, а мама носила шляпку (то есть была не «женщиной», а «дамой»). Де Кароли — потому что у его отца была небольшая лавка сукон. Все остальные принадлежали к низшему социальному слою, изъяснялись, по примеру своих родителей, на диалекте и, следовательно, допускали ошибки в орфографии и грамматике. Самым низшим из всех низших был Бруно. Он ходил в черной изодранной форме, без подворотничка, а если чудом подворотничок и появлялся, он был отнюдь не белый, а запачканный и дырявый, и, конечно, к форме Бруно никто не думал пришивать под подбородком синий бант, какие были у порядочных детей. При его постоянных струпьях и чтобы не вшивел, Бруно всегда брили наголо — единственное известное в этой семье средство, и его белые шрамы смотрелись как дополнительные знаки неполноценности. Наш учитель был в общем человек незлой, но, как бывший активист, полагал нужым воспитывать нас в боевитом мужском духе с применением здоровых затрещин. Разумеется, это не касалось меня и Де Кароли. Еще чего. Он понимал, что мы немедленно пожалуемся родителям. А наши родители были ему ровня. Учитель жил по соседству со мной — в том же квартале. Он сам предложил забирать меня домой из школы вместе с собственным сыном. А все оттого, что моя мама была двоюродной сестрой невестки завуча, вот учитель на всякий случай и доводил меня каждый день до дому.
Что же касалось мальчика Бруно, ему-то на оплеухи учитель не скупился, поскольку Бруно был достаточно шустр (а значит, имел по поведению неуд) и носил донельзя засаленную форму. Бруно постоянно ставили в угол. Позорили как могли.
И вот случилось, что Бруно не приходил в школу несколько дней, а после этого появился, и учитель уже засучивал рукава, как вдруг Бруно заревел и поведал, рыдая, что у него умер отец. Учитель расчувствовался, потому что и у бывших боевиков есть же сердце. Классово-сознательное соучастие он, естественно, отождествлял с оказанием материальной помощи. Так что он обратился через нас к нашим семьям за пожертвованиями. У наших родителей сердце тоже было, и на следующий день мы притащили в школу кто деньги, кто поношенную одежду, кто батон хлеба или банку варенья. Бруно поимел свою порцию солидарности.
Однако в тот же день, во время строевых занятий на школьной площадке, он вдруг пошел на четвереньках, и весь наш класс моментально подумал, что вот как плохо поступать этаким образом, когда у тебя только-только умер отец. Учитель заорал, что у этого Бруно нет даже самого элементарного чувства благодарности. Он только два дня сирота, и его только что облагодетельствовали товарищи, и вот он опять со своими преступными наклонностями: понятное дело, ребенок из такой семьи вообще не исправится.
Свидетель этого драматического эпизода, я усомнился. Должен признать, что усомнился я и после своего памятного сочинения, проснувшись за заре и томительно решая: любил ли я на самом деле дуче или же был лицемерным мальчиком, который только прикидывался любящим? Мальчишка Бруно на четвереньках мне вдруг представился воплощением достоинства, а четвереньки — ответом на унижение, которым было для Бруно наше потное и добродетельное великодушие.
Мои мысли и насчет достоинства, и насчет ответа на унижение подтвердились через несколько дней во время фашистского собрания. Собрания обычно проводили по субботам и полагалось приходить в фашистской форме. Наш отряд выстроился во дворе, все в наглаженных парадных формах, у Бруно была парадная форма измочаленная, в точности как и его повседневная, и с криво повязанным голубым галстуком. Нашу ячейку приводили к присяге. Центурион вывел высоким голосом:
— Мы, юные фашисты, во имя бога и Италии, торжественно обещаем исполнять все приказы дуче и отдать все без остатка силы и, если понадобится, всю без остатка кровь делу великой фашистской революции. Обещаете?
И весь строй единым духом выкрикнул: «Обещаю!» Все мы выкрикнули, за исключением Бруно, стоявшего рядом со мной, он прокричал — и я это разобрал явственно: «За вещами!» Это был бунт, Бруно бунтовал, в первый раз в жизни я присутствовал при проявлении бунтарства.
Сам ли он додумался бунтовать или вследствие того, что отец был пьяницей, социалистом, как отец одного из юных итальянцев, единых во всем мире? Только теперь я понимаю, что Бруно первый показал мне своим примером, как следовало реагировать на окружавшую нас душную риторику.
Переход от геройских чувств, описанных мной в десять лет, к стакану, описанному в одиннадцать, состоялся через эпизод с Бруно. Я, чуть-чуть скептик, от него — анархиста-революционера — получил в подарок неразбиваемый стакан.
Разумеется, сегодня, в тишине своей комы, я яснее понимаю ход вещей. Это ясность того порядка, который у других людей наступает перед чертой. Мартин Иден узнал все — но как только узнал, он тогда же перестал знать. А ведь я-то еще не перед чертой. Мое положение выигрышнее. Понимаю, знаю и даже помню (наконец-то) то, что знаю. Поразительно, насколько мне везет.
Глава 16. Над полями ветер завывает.
Хотел бы я вспомнить Лилу… Какой была Лила? Из полусна, из копоти выпрастываются другие лица, но не она…
Должен же полноценный человек все-таки иметь право сказать: дай-ка вспомню, как я ездил в отпуск в прошлом году! И если след в памяти сохранен — все вспоминается. Лично я подобную вещь выполнить не могу. В моей памяти отдельно содрогается каждое кольцо, перетекают кольчатые члены, как у глиста, но память моя не имеет даже, в противоположность глисту, головы, так что она перетекает одновременно во все стороны, и любая точка может соответствовать начальной или конечной точке бытия. Я должен ждать, пока воспоминания сами собой притекут, следуя собственной логике. Это путь в тумане. На свету солнца есть возможность видеть вещи издалека, есть возможность менять направление, двигаться чему-нибудь навстречу. А в тумане что-то или кто-то надвигается на тебя, ты понятия ни о чем не имеешь, покуда не оказываешься от этого на расстоянии одного или двух шагов или не наскакиваешь вразмах.
Может, это и нормально. Память сразу всего объять не в силах. Воспоминания нанизываются на шампуры. Приблизительно по шесть. Что пишут психологи? Паола говорила о семи гномах. Что никто не в состоянии запомнить всех семерых. Значит, Соня, Ворчун, Молчун, Простак, Док, Весельчак… Седьмого семигнома не помню. А семь царей Рима? Ромул, Нума Помпилий, Туллий Остилий, Сервий Туллий, Тарквиний Приск, Тарквиний Гордый… Кто же седьмой семицарь? Вспомнил, Чихун.
Самое начальное воспоминание — игрушечный барабанщик в белом мундире и в кепи, заводной, заведешь — отбивает «ту-ру-рум». Это действительно первое? Или его поставили на место моего первого опыта постоянно припоминавшие барабанщика родители? Может, еще первее тот день, когда, карабкаясь по лестнице, наш батрак Квирин снял мне со смоковницы лучшую смокву — я не умел еще выговаривать «смоква» и сказал «квоква».
Самое конечное воспоминание: в Соларе с in-folio в руках. Обратили ли Паола с девочками внимание на то, какую книгу я крепко прижимал к груди, заснув так внезапно?
Надо же поскорее перепасовать эту книгу Сибилле! И это срочно! Ведь если я зависну в подобном состоянии на много лет, им не выдержать расходов, придется продавать и мою антикварную фирму, и Солару, и все равно может не хватить, а этого in-folio достаточно, чтоб оплатить мое пребывание в больнице хоть тысячу лет, хоть с десятком сиделок, они смогут навещать меня не чаще чем разок в месяц, а в остальное время вести себе нормальную жизнь.
Еще одна фигура, с подхихикиванием и непристойно распялив пальцы, налетает на меня, я пропарываю ее насквозь, она растворяется в дыму.
Наступает очередь барабанщика в кепи. Я запрыгиваю к деду на колени. Чую трубочный табак — я прилег к дедовому жилету щекой. Почему в Соларе я не обнаружил дедушкиной трубки? Выбросили растрепроклятые дядя с теткой? Как ненужность? Зачаженная, просаженная… Долой и эту трубку, и перья, и носовые платки, и карандаши, и, не знаю уж, очки, рваные носки и последнюю пачку табаку, в которой еще половина содержимого цела?
Примечание к рисунку[331].
Прореживается туман. Если я отчетливо помню Бруно на четвереньках, почему отсутствуют в памяти такие события, как рождение Карлы, день защиты диплома, первая встреча с Паолой? Прежде я не помнил совершенно ничего, а теперь у меня в голове прояснилось все, что связано с моим отрочеством-детством. Но я продолжаю не помнить, как зашла Сибилла в первый раз в жизни в мое бюро, чтобы спросить — нет ли работы, и как я кончил сочинять последнее стихотворение. Я не могу вспомнить лица Лилы Саба. Вспомнить бы его! Ценою целого этого сна. Не помню облика Лилы, который я искал везде, все годы моей взрослой жизни. Потому что я не смог вспомнить ни взрослую жизнь, ни те определенные моменты детской жизни, которые, переходя во взрослую жизнь, я принял решение забыть.
Я должен ждать. Быть готовым к длительнейшему проходу по тропинкам моих первых шестнадцати. Наверно, если бы я пережил каждый случай, каждый миг, каждое событие, если бы я просуществовал вот в этом состоянии еще шестнадцать лет… дотянул бы вот так лежа до семидесяти шести… После этого… После этого не знаю, но неужели все эти шестнадцать лет Паола должна сидеть и думать — отключать ей аппарат? не отключать аппарат?
Но точно ли не существует телепатии? Вот если я всей своей силой сосредоточусь на Паоле и начну посылать ей сигналы! Всей силой свежего, просторного подросткового ума! Сандро, Сандро, это Серый Орел с бутылки Ферне Бранка, это Серый Орел, как меня слышите. Прием… Серый орел должен отстукать в ответ: Сандро, я Серый Орел, слышу тебя хорошо.
В городе скучно. Вчетвером, и все в коротких штанах, мы играем на улице перед домом, где раз в час-другой проезжает автомобиль, автомобили не очень быстро тут ездят. Странно все же, как это нас пускали играть на проезжую часть… И во что мы играли? В шарики. Нищая игра, игра для всех — в том числе и для тех, у кого не было своих игрушек. Шарики были или керамические, коричневые, или стеклянные с разноцветными разводами, были еще молочно-белые, с красными прожилками в середине. Первая игра и шарики — «приямочки», надо попасть с середины проезжей части в зазор между булыжниками на тротуаре, послав шар точным щелчком указательного пальца, шаркая им по большому (однако самый высший шик — тычок большого поверх указательного). Кое-кто попадает с лету. Другие подгоняют шарик в несколько приемов. Есть еще игра — «Не тронь ладонь»: надо послать второй шарик как можно ближе к первому, но при этом не ближе чем на расстояние одной ладони (мерить полагалось сложенными четырьмя пальцами).
Восхищение вызывали те, кто умел запускать волчок. Не юлу богатых детей из полосатого раскрашенного металла, где нажимают пупочку сверху, она, вдавливаясь в юлу, заводит пружину, с тем чтобы потом юла, крутясь, создавала пеструю расплывающуюся зыбь, — а деревянный волчок, круглобокий, конический, такую пузатую грушу, оканчивающуюся шпилем и опоясанную спиральным нарезом. Грушу надо было обвить бечевкой, заложить шпагат в бороздку, после чего молодецки дернуть за свободный конец, размотать бечевку — и волчок завивался! Запускать его надо было уметь, у меня ничего не выходило, я был развращен дорогостоящей юлой, и окружающие поднимали меня на смех.
Однажды нам не удается расположиться со своими шариками, так как на брусчатке незнакомые господа, в пиджаках и в галстуках, выпалывают тяпками выросшие между булыжниками кустики травы. В их работе не чувствуется задора, движения медленны, вдруг один из них заговаривает с нами, спрашивает что-то про игру в шарики. Он говорит, что, когда он сам был маленьким, их игра была в «кружки», рисовали мелом на брусчатке кружочки, или, если не было мела — прутиком на земле, в просветах между булыжниками, в эти круги клали шарики, а потом одним самым крупным шаром нужно было вышибать все мелкие за пределы круга, и выигрывал тот, кому удавалось вышибить больше шариков. «Передай привет родителям, — говорит он после этого, — от господина Ладзаро. Ладзаро, шляпная мастерская».
Я передал привет.
— Евреи, — говорит мама, — евреев послали на принудительные работы.
Папа возводит глаза к небу и говорит:
— Ну-ну.
Позднее я иду в киоск, где продает свои книжки дедушка. Я спрашиваю деда, отчего евреев послали на принудительные работы. Он отвечает, что если я их опять увижу, чтоб обращался с ними очень почтительно, что они достойны всякого уважения. Однако в этот день, я уверен, дед мне ничего не объяснил. Я был слишком мал тогда. «Ты молчи и не рассказывай об этом, в особенности учителю».
Дед явно откладывал серьезный разговор на потом. S'as gira. «Когда повернется».
Тогда я задался совершенно иным вопросом — как это евреи могут производить шляпы. Шляпы на плакатах и рекламах до того аристократичны, до того элегантны!
Примечание к рисунку[332].
Я тогда слишком мало знал, чтобы сокрушаться из-за евреек. Сильно позже, уже в Соларе, дед показал мне газеты 1938 года с постановлениями о чистоте расы. Но в тридцать восьмом году мне было шесть лет, в шестилетнем возрасте я газет не читал.
Потом как-то раз ни господин Ладзаро, ни другие на прополку сорняков почему-то вдруг не вышли. Тогда я подумал, что им позволили разойтись по домам после совсем небольшого наказания. После войны, однакоже, я слышал, как кто-то сообщил моей матери, что господин Ладзаро погиб в Германии. После войны я вообще получил возможность узнать множество всего. Не только откуда берутся дети (и как они туда попадают на девять месяцев ранее). Но даже и — куда деваются евреи и как они умирают.
Жизнь моя переменилась после нашего переезда в Солару. В городе я был себе невеселый ребенок, игравший в день по часику, по два с одноклассниками. Все остальное время я разлеживался с книжкой или гонял на велосипеде. Хорошими часами были часы, проводимые в дедовом киоске. Дед точил лясы с клиентами, а я возился и рылся, то и дело дивуясь необыкновенным находкам. Тем усугублялись мои одинокие бдения. Я жил только своими фантазиями.
В Соларе, откуда я самостоятельно ходил в школу по будням и где в остальное время шнырял по полям и по виноградникам, я был свободен. Необследованная территория открывалась широко передо мной. У меня там завелось много друзей. С этими друзьями я проводил все свободное время. Главным нашим занятием было — строить блиндажи.
Снова вижу нашу жизнь при молельне, вижу будто это фильм. Не колыхания кольчатого червя, а художественный монтаж…
Блиндажи не должны были походить на дома (ни крыш, ни стен, ни дверей, ни окон не требовалось). Для строительства блиндажа могли сойти любые ямы, щели, крутомоины, над которыми можно было бы накидать настил из веток и листьев, оставив неширокий лаз, — и простреливать всю долину или по крайней мере какую-нибудь площадку.
Оттуда высовывались наши ружья — то есть палки, — и мы палили очередями. Как в Джарабубе. Из подобного блиндажа нас можно было выморить только блокадой.
Начали мы посещать двор молельни, потому что в дальнем конце за футбольным полем, в складке почвы, за каменной стеной мы нашли для блиндажа чудное место. Оттуда можно было отстреливать всех двадцать двух игроков воскресного матча. Во дворе молельни жизнь протекала достаточно свободно, загоняли нас в церковь только в шесть часов на мессу плюс урок катехизиса и благословение, в остальные часы каждый делал что хотел. Там стояла недоразвитая карусель, несколько качелей и подмостки, на которых имело место мое первое публичное выступление в пьесе «Маленький парижанин». Там я приобрел тот первый актерский навык, который через некоторое время предоставил мне возможность отличиться в присутствии Лилы.
Приходили и старшие мальчики, приходили и юноши, играли в настольный теннис и играли в карты, естественно, не на деньги. Добрейший священник Коньяссо, распорядитель молельни, не принуждал нас к богобоязненности, ему только в общем и было-то надо, чтобы мы оставались под присмотром, а не мотались на велосипедах в город по дороге, которую вечно бомбили, и не околачивались потом возле «Каза Росса», самого популярного в нашей провинции борделя.
После восьмого сентября, капитуляции Италии, именно в молельне я впервые услышал о партизанах. Имелись в виду парни, которые укрывались от очередного призыва, объявленного Социальной республикой, или от немецких облав, — молодых ведь отлавливали на работы в Германии. Сначала их называли повстанцами. Их звали повстанцами и официальных коммюнике. И лишь через несколько месяцев, когда мы узнали, что десять из них были схвачены и расстреляны, — а один из расстрелянных был из Солары, — и когда по Би-би-си начали передавать для них специальные шифрованные сообщения, мы приучились именовать их партизанами, или, как они предпочитали, патриотами. В деревнях все за них переживали, мальчишки были из местных семей. Когда они показывались, то, невзирая на выдуманные ими прозвища — Дикобраз, Стрела, Синяя Борода, Ферруччо, — окликали их по тем именам, под которыми их давно знали. Среди них было много тех парней, с которыми мы не раз встречались во дворе молельни, куда они приходили играть в подкидного в обтерханных пиджачишках. Теперь у них завелись командирские картузы, патронташи, пулеметы, пояса с подвешенными лимонками, а некоторые щеголяли пистолетами в кобурах. Одетые в красные рубахи, в форменные английские кители, а кое-кто в гвардейские брюки и в гетры, они были неотразимы.
Начиная с сорок четвертого они заявлялись и к нам в Солару, как только Черные бригады убывали в другие городишки. Иногда приходили бадольянцы в голубых шейных платках, о них говорили — «сторонники короля», они, атакуя, кричали «Савойя!». А то появлялись гарибальдийцы[333] в красных платках, распевавшие песни против короля и Бадольо: «Над полями ветер завывает, поплыли над лугом облака, в сапогах разбитых выступаем за свою свободу воевать…»[334] Бадольянцы были вооружены гораздо лучше, было известно, что англичане посылают материальную помощь бадольянцам, а не кому попало, а всяким прочим не помогают, потому что прочие — коммунисты. У гарибальдийцев имелись автоматы, в точности как и у чернобригадовцев, они их у тех и отбирали при стычках или при налетах на оружейные склады. У бадольянцев же на вооружении были английские «стены» последней модификации.
«Стен» был легче автомата, с пустым прикладом, типа полого проволочного контура, магазин крепился не внизу, а сбоку у ствола. Один партизан мне как-то раз разрешил выстрелить. Вообще они стреляли в основном для тренировки и чтобы покрасоваться перед девушками.
Как-то зашли к нам и фашисты из бригады святого Марка. Они пели: «Сан-Марко! Сан-Марко! — не страшно умирать». Рассказывали, что туда набирали сплошь мальчиков из хороших семей, поддавшихся настроению, и надо отдать им должное — обращаются с населением вежливо и за девушками ухаживают с обхождением.
Примечание к рисунку[335].
Чернобригадовцы, напротив, вербовались или из тюрем, или из колоний для малолеток. Целью их было — запугать всех до потери сознания. Впрочем, времена стояли такие, когда имело смысл беречься любых пришельцев, даже и юношей из «Сан-Марко».
Мама ведет меня с собой на мессу в городок, с нами идет по дороге дама, живущая на вилле в нескольких километрах от нашего дома, которая проводит всю свою жизнь в ссорах с арендатором, по ее словам — арендатор плутует в отчетах. А поскольку этот арендатор был всем в нашем околотке известен как «красный», дама сделалась фашисткой, по меньшей мере в том самом смысле, в котором «фашисты» означает «противники красных». Мы выходим из церкви, двое офицеров из бригады «Сан-Марко» положили глаз на дамочек: хотя те уже и не первой молодости (думаю, маме около сорока), но имеют вполне товарный вид. Кроме того, армейцам, вестимо, любое дамское общество — просто подарок. Офицеры подходят что-то спросить, ведь они не местные. Дамы отвечают ровно-вежливо (незнакомцы, кстати, недурны собой). Дамы спрашивают, как им служится вдали от родных мест.
— Вернуть этой стране утраченное достоинство, милые госпожи, не так-то просто, немало предателей позорит честь Италии.
На что соседка в ответ:
— Вот-вот, как один тип, о котором мы упоминали как раз только что.
Из двух офицеров один натянуто улыбается:
— Хотелось бы услышать имя и адрес этого господина.
Моя мама бледнеет, краснеет и довольно естественным тоном перебивает приятельницу:
— Да знаете ли, лейтенант, это мы толковали об одном господине из Асти, который приезжал сюда пару лет назад, его потом, по слухам, взяли и отправили в Германию.
— Поделом ему, — улыбается лейтенант. Раскланиванья, прощания. По пути домой мама сквозь зубы выговаривает болтливой соседке, что такие времена стоят, в которые надо сначала подумать, а потом говорить, ни за что ни про что, гляди, — человека к стенке поставят.
Граньола. Он приходил во двор молельни. О нем шептались, что вроде бы он как-то связан с гарибальдийскими отрядами Сопротивления, и вроде даже он там самый главный начальник, добавлял кое-кто, и что Граньола сильно рискует, живя в деревне, а не в партизанском лесу, потому как ничего не стоит, только захоти, — выловить его и на месте ликвидировать.
Граньола играл со мною в паре в «Маленьком парижанине», после чего проникся ко мне симпатией. Научил меня играть в «тридцать семь». Со взрослыми, как мне казалось, он чувствовал себя скованно. А со мной болтал целыми часами, употребляя на меня весь невостребованный педагогический талант. В свое время он ведь был учителем. Полагаю, начни он высказывать свои идеи в школе — его бы ославили антихристом… Доверял только мне, мальчику-подростку? Кто знает?
Он показывал мне запрещенные листовки. В руки давать — нет, не давал, потому что, если кого с такой бумагой ловили, — сразу ставили к стенке. От Граньолы я узнал о массовом расстреле в Ардеатинском рву в Риме.
— Для того чтобы это не повторилось, — говорил мне Граньола, — наши товарищи уходят на горы, в леса. Немцам скоро капут!
Он рассказывал, что неведомые мне политические партии, издававшие эти листовки, существовали еще до установления фашизма и сумели уцелеть в подполье, многие эмигрировали за границу, где партийные вожди работали простыми каменщиками на стройках, а если их находили ищейки Муссолини — забивали на улице палками.
Граньола что-то преподавал в промышленном училище, ездил туда каждое утро на велосипеде, возвращался после обеда. Потом ему пришлось оставить преподавание, то ли потому что он целиком посвятил себя партизанской деятельности, то ли, по параллельной версии, его отстранили как туберкулезника. Граньола имел совершенно чахоточный вид, пепельное лицо с болезненно-алыми скулами, запавшие щеки и изнуряющий вечный кашель. У Граньолы были испорченные зубы, он хромал и был почти горбат, то есть спина у него была согнутая, лопатки торчали и воротник пиджака далеко отстоял от шеи. Любая одежда топорщилась на нем как холст. В театре ему предлагали роли злодеев или колченогих стражей заколдованного замка.
Примечание к рисунку[336].
Примечание к рисунку[337].
О Граньоле было известно, что это кладезь знания, и не раз его приглашали преподавать в университет, а он — говорили у нас — не соглашался, чтобы не бросать своих учеников.
— Чушь, — объяснил мне впоследствии Граньола. — Ямбо, меня пускали работать только в среднюю школу, да и то внештатником, потому что из-за этой вонючей войны я даже не защитил диплом. В двадцать лет меня отправили перешибать хребет Греции, там мне размозжили ногу, ничего страшного, хромота в общем незаметна, то есть почти, однако в болотах ко мне прицепилась паскудная хвороба, и с тех самых пор я харкаю кровью. Попадись мне в руки это лысое чучело, я его бы не убил, потому что я слабак. Мне слабо людей убивать. Но надавал бы ему таких пинков в задницу, чтоб он помнил всю свою оставшуюся жизнь, подлый ублюдок, обманщик и иуда.
Потом я спросил, что он делает в молельне, если каждому известно, что он полный атеист. Он ответил: это единственное место, где можно поговорить с людьми. И что он не атеист, а анархист. Я в те годы не имел еще понятия, что такое анархист. Граньола объяснил: это люди, стремящиеся к свободе и чтобы не было хозяев, королей, государства и попов. — И в особенности государства чтобы не было, а то вон коммунисты устроили в России такое государство, где начальство указывает, когда и кому по нужде ходить.
Он рассказал про Гаэтано Бреши, казнившего короля Умберто за расправу с рабочими в Милане. Вообще этот Бреши уехал в Америку и мог бы там жить спокойно, но тянули жребий, и ему выпал этот жребий, и ему купили билет в один конец, и он поехал в Италию и казнил короля. Потом его самого убили в тюрьме, а сказали, будто повесился от угрызений. Но у анархистов не может быть угрызений после поступков, совершенных во имя народа. Граньола рассказывал, что анархисты бывают и очень мирными, и эти мирные анархисты постоянно переезжают из страны в страну, потому что за ними гоняются все полиции на свете, а они знай себе поют: Addio Lugano bella, Cacciati senza colpa Gli anarchici van via (Ты прощай, Лугано bella, Нас безвинно изгоняют, Анархистам опять далёко, далёко дорога легла.).
Затем он опять пошел ругать коммунистов за то, что те воевали против анархистов в Каталонии. Я спросил, отчего он, если он против коммунистов, водится с гарибальдийцами. Ведь гарибальдийцы коммунисты? Он отвечал, что, во-первых, не все гарибальдийцы коммунисты, а многие из них социалисты и даже анархисты и, во-вторых, главным врагом в настоящий момент является нацифашизм, поэтому сейчас не время копаться во всяких тонкостях.
— Сначала — соединенными силами победим, а счеты между собой мы сведем позднее.
Еще Граньола добавил, что он приходит в молельню, потому что это хорошее место. Попы вообще — сорное семя, но среди попов, как и среди гарибальдийцев, есть исключения.
— В особенности в наши времена, когда мальчишек бог знает куда может занести, до прошлого года вам всем втемяшивали в головы, что главное в жизни — книга и ружье. В молельне вас хотя бы не бросают на произвол судьбы и вдобавок внушают, что надо быть порядочными, хотя, конечно, немножко слишком сильно пристают с допытываньями об онанизме, но поскольку вы все равно делаете ровно то, что вам хочется, не беда — ну ладно, покаетесь, как положено, на исповеди. Вот я и прихожу помогать дону Коньяссо управляться с оравой мальчишек. А во время мессы пережидаю себе тихонечко в заднем ряду. Тем более что Иисуса Христа я, должен сказать, уважаю, хотя господа бога — абсолютно нет.
Как-то в воскресный день, когда в два часа пополудни в молельне было пусто, хоть шаром кати, я рассказал Граньоле о своей коллекции марок, а он сказал, что когда-то тоже собирал, но после возвращения с фронта у него совершенно отбилась охота, и он выбросил марки, осталось самое большее двадцать штук, и он очень охотно мне их подарит.
Я пошел к нему домой и получил потрясающие марки, и в частности — две выпущенные на островах Фиджи, которыми я с вожделением любовался в каталоге Ивера и Телье.
— А у тебя есть собственный Ивер и Телье? — переспросил он восхищенно.
— Да, только он старый.
— Так ведь старый — самый лучший…
Марки островов. Вот почему я с таким трепетанием сердца застыл над ними, обнаружив их в Соларе. Получив в дар от Граньолы, я торжественно внес их в дом, дабы разместить на отдельном листе. Это было зимой. Папа приехал из города накануне, но после обеда уже отбыл в город опять, и снова было неизвестно, до какого дня он уехал и вообще приедет ли.
Я был в кухне главного корпуса. Только ее и топили той зимой. Только на нее хватало дров. Свет был тусклый. Не потому чтобы в Соларе сильно соблюдали комендантские постановления (кому бы понадобилось бомбить наш хутор?), а потому что лампочку загораживал специальный экран, увешанный низками бисера, совершенно идеальными для подарков фиджианским папуасам.
Я сидел за столом и возился с коллекцией, мама что-то подшивала, а сестра копошилась в углу. Радио передавало «миланскую» версию радиоспектакля «Семейство Росси», пропагандистскую постановку: члены семьи за столом разговаривают о политике, убежденно провозглашая, что союзники — это наши враги, партизаны — никчемные парни, укрывающиеся от призыва, и что Север защищает честь Италии бок о бок с немецкими товарищами по оружию. Это передавали по четным дням, а по нечетным в тот же эфир шла «римская» версия этого спектакля, семейство Росси обитало уже не в Милане, а в Риме, в тот момент оккупированном союзниками, и беседовало за трапезой на тему «до чего было лучше, когда было хуже», завидуя соотечественникам-северянам, до сих пор свободным и имеющим возможность защищать честь страны под знаменами Оси. Мать скептически поматывала головой с таким видом, что у нас не оставалось сомнений — ничему этому она не верит. Однако передача была сделана интересно. И вообще не было никакого выбора: или слушать что передают, или выключать радио.
Ближе к вечеру, однако (и тут подтягивался в кухню даже дед, который весь день стоически мерз в своем кабинете с грелкой на полу под ступнями), часто удавалось настроиться на Би-би-си из Лондона.
Начиналось бряцанием литавр — зачин Пятой симфонии Бетховена, — а потом звучало чарующее «Добрый вечер» полковника Стивенса, с выговором как у Лорела и Харди.[338] Голос его был для нас привычен, пожалуй, не меньше, чем тембр Марио Аппелиуса в официальных фашистских передачах, с обязательной завершающей фразой: «И да разразит всех британцев небесный гром». Стивенс не требовал, чтобы небесный гром разразил итальянцев, наоборот, он призывал итальянцев радоваться вместе с ним всем военным неприятностям Оси, будто бы желая сказать:
— Ну вот, видите, во что вас втравил, бедолаг, этот ваш дуче?
В передачах Стивенса звучали отнюдь не только новости с фронта. Он описывал нашу жизнь, он описывал, как порядочные люди по ночам ловят Би-би-си из Лондона, преодолевая страх, что на них донесут, а может быть, даже и посадят в тюрьму. Он рассказывал нам о нас же, и мы ему безоговорочно верили именно поэтому. Он говорил, что так же, как мы, поступают и прочие — и соседи, и аптекарь, и даже (если верить этому Стивенсу) капитан карабинеров, который на самом деле все знает и понимает.
Если Стивенс до такой степени достоверно ухитрялся описать нас самих, ему можно было доверять и в других вопросах. Все, в том числе и мы, дети, понимали, что у Стивенса тоже пропаганда, но эта некрикливая пропаганда без героической риторики и без призывов отдать свою жизнь была гораздо привлекательнее. По сравнению с тоном Стивенса все те слова, которыми нас потчевали ежедневно во времена фашизма, начинали казаться невыносимо высокопарными.
Не знаю почему, но этот господин, который был и остался для нас только голосом по радио, — в моем воображении походил на Мандрейка. Воплощение элегантности, фрак, аккуратно подстриженные усики и чуть-чуть больше седины, чем в волосах знаменитого мага, способного переколдовать любой пистолет в банан.
Когда отговаривал свое полковник Стивене, в эфир выходили таинственные, как марка страны Монсеррат, шифровки для партизанских отрядов: Сообщение для Франки. Счастливчик несчастлив. Дождь уже не идет. Борода моя седа. Джакомоне приветствует Магомета. Орел парит, и солнце опять сияет.
И вот я сижу и не могу наглядеться на мои драгоценные Фиджи, как вдруг — среди ясного неба — примерно в полодиннадцатого вечера в небе слышится громкий гул, гаснет свет, мы подскакиваем к окнам поглядеть, как будет пролетать Пипетто. Мы слышали его каждую ночь приблизительно в одно и то же время, по крайней мере принято было так считать. Принято было считать его не то английским разведчиком, не то американским транспортным самолетом, посылаемым для доставки почты, продовольствия и оружия партизанам в горах, а те скрывались в непосредственной близости от нашего дома, на самых ближних отрогах Ланг.
Ночь беззвездная, безлунная, в долинах не видно огней, над головой пролетает Пипетто. Никто не видел его, никто не знал, на что он похож, был только звук — только это жужжание посреди ночи.
Пипетто пролетел, и вечер катится к концу, как прочие вечера, и радио передает последние песни. В такую ночь, вероятно, бомбят Милан, а люди, для которых Пипетто прилетал, ползут и задыхаются по отвесному обрыву, спасаясь от своры поисковых овчарок. Но радио развратным голосом саксофона перед случкой выводит На Капо Кабана, вблизи океана, там женщины невозбранно… царят… парят… Так прямо и вижу изнеженную певицу (а может, я действительно видел ее фото в журнале «Новелла»?). Она плавно нисходит по белой лестнице, по ступенькам, красавцы из кордебалета в белых смокингах приподымают цилиндры и обожательно склоняются к ковру. Из Капо Кабана (именно так, а вовсе не из Копакабаны) обольстительница шлет мне шифрованный сигнал, экзотичнее даже почтовой марки островов Фиджи.
Вечер кончается, с ним и передачи под разнообразные гимны славы и марши побед. Но выключать сразу не следует. Мама знает, что не надо выключать. После того как составилось полное впечатление, будто радиопередачи стихали до следующего утра, раздается грустный и сердечный голос и призывно поет:
Я потом, помнится, прослушал ту же самую песню с пластинки в Соларе, но она была ординарным любовным романсом и звучала примерно так: — А тебе лишь надо знать: Я умею обнимать, Друг мой дорогой. Следовательно, то, что я слышал по вечерам, было военной переделкой, рассчитанной на то, чтобы отзываться особой надеждой в солдатских сердцах. Это было особым обещанием каждому, что его дождутся, так думали и те, кто, может быть, именно в эту минуту замерзал в лютой степи или стоял перед расстрельной ротой. Кто пускал в эфир эту пластинку темными вечерами? Ностальгирующий сотрудник радио? Перед тем как замкнуть рубку на ключ и уйти домой? Или кто-то из начальства отдавал такой приказ? Это нам было неизвестно. Но именно этот обволакивающий теплый голос прощался с нами перед отходом ко сну.
Почти одиннадцать часов, время закрывать мой альбом с марками. Время идти спать. Мама уже накалила в печи кирпич. Кирпич завернут в ветошь и положат в кровать под простыню. На него так приятно ставить ноги. И вдобавок меньше зудят на пальцах волдыри. Эти волдыри на пальцах рук и ног — повально у всех мальчишек (голодание, авитаминоз, гормональные бури).
Собака воет в долине в сторожке пастуха.
С Граньолой мы обсуждали все на свете. Я рассказывал ему о прочитанном, он реагировал удивительно живо.
— Жюль Верн, — провозглашал он, — гораздо лучше этого Сальгари, потому что у Жюля Верна все научно. Гораздо проще вообразить, как Сайрус Смит изготавливает нитроглицерин, нежели как этот дурацкий Сандокан разрывает себе до крови ногтями грудь лишь потому, что ему приглянулась пятнадцатилетняя дуреха.
— Тебе не нравится Сандокан? — спросил я.
— По-моему, он немножечко фашист.
Я сказал ему, что читаю «Сердце» Де Амичиса, а он на это начал уговаривать меня выкинуть «Сердце» в помойку, потому что Де Амичис фашист.
— Ну подумай только сам, — горячился он. — Все должны быть против бедного Франти, который из такой разнесчастной семьи; все против него, и все выслуживаются перед этим фашистюгой учителем. Кто там самый положительный? Гарроне, бессовестный подлиза? Маленький ломбардец-разведчик, который должен погибнуть, потому что сукин сын королевский офицер посылает ребенка поглядеть, не наступают ли враги? Сардинский барабанщик, который тоже несовершеннолетний и которого гонят в самое пекло боя, а когда бедолаге отрывает ногу, то полковник-поганец рухает ему на грудь с распростертыми объятиями и трижды целует в сердце? Покалеченных, кстати, надо поскорее тащить в лазарет, а не целовать в сердце. Это положено знать любому идиоту, даже полковнику королевской пьемонтской армии. Кто там еще? Отец Коретти, который предлагает сыну пожать его руку, еще теплую от рукопожатия короля-душегуба? К стенке всех, к стенке! Такие субчики, как этот твой Де Амичис, они и проторили дорогу фашизму.
Он рассказал мне, что за люди были Сократ и Джордано Бруно. И Михаил Бакунин, по поводу которого я никак не мог сам уяснить, кем он был и что утверждал. Он рассказывал мне про Кампанеллу, Сарпи, Галилея, как их держали в тюрьме и пытали священники за то, что те проводили в жизнь принципы науки, и как некоторым пришлось даже перерезать себе горло, как Ардиго,[339] потому что хозяева и Ватикан их затравили.
Поскольку в «Новейшем Мельци» я прочел в статье про какого-то Гегеля: «Выдающ. нем. фил. пантеистической школы», я захотел справиться у Граньолы.
— Гегель не был пантеистом, а твой Мельци остолоп. Пантеистом, если уж на то пошло, можно называть Джордано Бруно. Пантеист утверждает, что бог во всем, даже в том мушином кале, который вон налип на окна. Тоже радость, понимаешь, существовать во всем. Это вроде как и не существовать. И вдобавок имей в виду — по мнению Гегеля, не господь бог, а государство должно было быть везде и во всем. Так что Гегель был фашист.
— Да он же жил сто лет назад!
— И что из этого? И Жанна д'Арк была фашисткой чистой воды. Фашисты существовали всегда. Начиная с времен… Начиная с времен господа бога. Вот возьми господа бога. Фашист тоже.
— Но ты же атеист и говоришь, будто бога нет?
— Кто это говорит? Отец Коньяссо, который ничего ни в чем не понимает? Я утверждаю, будто бог есть. К сожалению. И, к сожалению, этот бог — фашист.
— А почему фашист?
— Слушай, ты еще маловат для богословской лекции. Давай поговорим о том, что ты определенно уловишь. Перечисли мне десять заповедей, тех, что в молельне тебе вколачивают в голову.
Я перечислил. — Вот, — сказал Граньола, — а теперь разберемся. Из этих десяти заповедей четыре, повторяю, только четыре предписывают что-то хорошее. Да и тут, если разобраться, можно повозражать… Все же с этими четырьмя мы в принципе готовы согласиться: не убий, не укради, не лжесвидетельствуй и не желай жены ближнего. В последнем случае заповедь правильная, для джентльменов. Нельзя наставлять рога друзьям. Да и свою семью разрушать нельзя. Я согласен. Анархисты в будущем отменят семью, но всему свое время. Невозможно всего добиться сразу. Допустим. Эти четыре правильные заповеди — это только диктуемый здравым смыслом минимум. Да и то… не обманывать… так ведь все на свете обманывают. Пускай даже и в благих целях… Допустим. Я согласен насчет убийства. Убивать действительно не следует никого и никогда, совершенно никого, ни при каких обстоятельствах…
— Даже когда король пошлет на войну?
— Именно когда король пошлет на войну. Священники тебе скажут, что если посылает король, то ты не только можешь, но и должен убивать. Ответственность же не на тебе, а на короле. Тем они оправдывают войну, в то время как войне, конечно, нет оправдания, в особенности если на войну тебя шлет лысое жирное чучело. В заповедях не указывается, что на войне убивать можно.
— А дальше?
— Другие заповеди? Я Господь Бог твой… Это не заповедь, а то бы их было одиннадцать. Это так, для затравки. Но с подковыркой, ежели вдуматься. Моисею вдруг явился… бог весть кто, его и не видно было даже, а только слышно. После чего Моисей пошел к народу и заявил: вы обязаны слушаться, эти заповеди от бога. На основании чего он это решил? На основании высказывания «Я есмь Господь Бог твой». А если это вовсе не бог говорил? Представь, я тебя задержу на улице и скажу, что я переодетый карабинер, с тебя штраф десять лир, по этой улице проход запрещается. Если ты достаточно умен, мне ответишь: а кто докажет, что ты действительно карабинер? А может, ты сам по себе мастак стрелять по десятке с прохожих? Покажи удостоверение. Бог не показывал. Все начиналось с лжесвидетельства.
— То есть не бог дал заповеди Моисею?
— Нет, я как раз думаю, что он их дал. Но бог при этом использовал некорректную аргументацию. И он использует некорректную аргументацию всегда. Ты должен-де верить в библию, потому что она вдохновляется богом. Но кто доказывает, что библия вдохновляется богом? Сама библия. Понятно, где фокус? Продолжим. Первая заповедь гласит: да не будет у тебя иного бога, кроме меня. Значит, господь препятствует людям думать, ну там не знаю, об Аллахе, о Будде или, может быть, о Венере, хотя, честно сказать, иметь в качестве бога такую дусю я лично был бы вовсе не против. Господь препятствует людям верить и в философию, и в науку, и не велит людям думать, что человек произошел от обезьяны. Нет, да не будет никого, кроме него. И до свидания. Что же касается прочих заповедей, все прочие заповеди абсолютно фашистские. Они придуманы, чтобы заставить нас с тобой принимать общество таким, какое оно есть. Помни день субботний, чтобы святить его… Что ты на эту тему скажешь? Подумай…
— На эту тему… Ходить на мессу по воскресеньям, что же дурного?
— Да это тебе так толкует дон Коньяссо, который, как все попы, в библии не смыслит ни уха ни рыла. Приди в себя! В том примитивнейшем племени, которое таскал за собой Моисей, «чти день субботний» значило — соблюдай всевозможные ритуалы, а ритуалы были нужны, чтобы дурить народ. От человеческих жертвоприношений до шабаша лысого мерзавца на площади Венеции! Почитай отца твоего и матерь твою… Молчи, ты можешь не пояснять, что хорошее дело — нормально относиться к родителям. Да, хорошее. Для детсадовцев. Для тех, кем нужно руководить. А на самом деле «почитай отца и мать» означает — поддакивай старшим по званию, не противодействуй порядку, не пробуй переменить жизнь. Понятно? Не годится отрубать королю голову. Даже такому бездарному королю, как этот шибздик Савойя, который предал солдат и сгубил цвет офицерства. Теперь понятно, почему не укради и не убий не такие уж милые рекомендации? Эти правила запрещают сопротивляться диктатурам. Запрещают трогать собственность. Но погоди, давай разберем дальше! Давай разберем три следующие заповеди. Что такое «не прелюбы сотвори»? Твой Коньяссо и его компания всячески убеждают, что предосудительно самого себя теребить между ног. О! Такое великое дело, скрижали завета, растрачиваются на такую ерунду, как рукоблудие? Кстати, что прикажете делать вместо этого? Вот мне что делать, если я таков как есть, родился некрасивым да еще и охромел, и настоящей женщины в жизни в руках не держал? Мне самое ничтожное облегчение запрещается, по-вашему?
Слушая Граньолу, я не все ловил: откуда выходят дети, мне уже объяснили, но что приводит к появлению в этом месте детей, я все еще не слишком хорошо себе представлял. Относительно рукоблудия меня активно просвещали товарищи, но сам я задавать вопросы робел. Перед Граньолой, однако, мне не хотелось ударять лицом в грязь. Так что я слушал насупленно, бессловесно.
— Сказал бы этот господь бог, ну, положим: можете чикаться, но только пускай от вашего чиканья рождаются дети. Такие слова были бы обусловлены реальной причиной, в то время мир был серьезно недонаселен. Ладно бы так. Но посмотри на заповеди. С одной стороны, не желать супруги ближнего своего, а с другой — не рукоблудить. Да куда же деваться? Когда и с кем можно чикаться? Что за дикие запреты? Законы хороши тогда, когда они подходят для всего мира. Римляне не были господом богом, но уж если они издавали законы, эти законы до нынешнего дня применимы. А ваш господь выдумал такие десять заповедей, которые о чем угодно говорят, кроме действительно важных вопросов. Ты ответишь, что «не прелюбы сотвори» означает — не разрешено чикаться, если люди не женаты. А кто докажет, что смысл именно такой? Кто знает, что имели в виду евреи под этим словом «прелюбы»? У них масса самых разных категорических запретов, скажем — ни свинину не ешь, ни даже говядину, ежели только не от специального мясника, и, как мне рассказывали тут недавно, даже креветок евреям пробовать не разрешается! Запрет на запрете! Ведь что подпадает у наших фашистов под запреты? Да что угодно. Быть холостяком запрещено, вводят налог на холостяцтво. Красный флаг поднимать запрещено. И так далее… Последняя из заповедей — не пожелай чужого добра. Что они хотели этим сказать? Мало им известной заповеди «не укради»? Какая разница, желаешь ли ты велосипед твоего богатого одноклассника? Ты ведь не воруешь этот велосипед? Отец Коньяссо говорит, что эта заповедь воспрещает завидовать. Конечно, зависть очень плохая вещь. Но бывает зависть черная и зависть белая. Одна история, если ты, призавидовав его велосипеду, начинаешь хотеть, чтоб он налетел на кочку и переломал себе руки-ноги. Иное дело, ежели тебе нравится его велосипед и ты ищешь приработок, работаешь по вечерам, чтобы себе купить такой же. Белая зависть — приводной ремень всего мира. Есть еще зависть-справедливость: невозможно смириться с тем, что у одного есть абсолютно все, в то время как другие голодают и дохнут. Во имя этой высокой социалистической зависти мы готовы бороться за новый мир, в котором богатства будут распределены справедливо. Ваша последняя заповедь противопоставлена новому миру. Она гласит: не желай больше, чем тебе дано, уважай собственность. В мире кому-то от рождения достаются две хлебные нивы, а другому от рождения выпадает махать заступом за малую плату. Тот, который с заступом, не должен сметь желать хозяйскую ниву. В противном случае государству конец, произойдет революция… Последняя заповедь контрреволюционна! Так что попомни, дорогой. Не убий, не укради, ясное дело. Но в смысле желания чужого добра! Чувствуй себя в этом отношении свободно! Можешь желать того, чего тебя какие-то чужие дяди лишили! Взойдет светило справедливости. Именно поэтому наши друзья уходят в горы. Они готовятся покончить с лысым гадом, которого привели к верховной власти помещики и фрицы, в точности как и Гитлера. Гитлер завоевывает мир, чтобы Крупп мог продавать побольше пушек и Железных Берт. Хотя что можешь ты понимать, парень, в этих разговорах. Тебя же вырастили, требуя ежедневно повторять «Обещаю верно служить великому дуче».
— Да нет, я понимаю, хотя, может быть, не все, но понимаю.
— Дай бог, конечно.
Тою ночью мне привиделся во сне дуче.
…В другой раз мы гуляли на природе. Я подумал — Граньола мне прочтет ботаническую лекцию, как во время других прогулок. Вместо этого Граньола то и дело мне показывал на мертвые предметы. Высохший коровий назем под копошением мух. Лоза, задушенная пероноспорой. Златогузки шествуют поколонным строем, чтобы обгрызть все листья и иссушить дерево. Картофель, пораженный фитофторой, — его можно только выбросить. Остов какого-то издохшего животного в канаве, настолько разложившийся, что практически невозможно распознать — куница это или заяц. Курил он при том одну «Милит» за другой, приговаривая — идеально для чахоточных, дезинфицирует легкие.
— Нашим миром, парень, правит Зло. Зло с большой буквы. Не только Зло, убивающее ближнего за два гроша, не только Зло, воплощенное в эсэсовцах. Зло в абсолютном смысле. По милости которого у меня в легких болезнь и гниль, на поле гниют урожаи на корню и град побивает виноградник у крестьянина, у которого ничего, кроме виноградника, за душой нет. Ты задумывался, для чего в мире присутствует Зло и в особенности смерть? Почему для людей так желанна жизнь, а между тем и бедных, и богатых, всех людей косит смерть, некоторых в раннем детстве? Слышал ты о гибели Вселенной? Я читал: вся наша Вселенная, целиком, со звездами, с Солнцем и с Млечным Путем, похожа на электрическую батарейку. Сияет, светится, но на все это расходует энергию и постепенно, поминутно иссякает. Когда все истратится, она закончится. Зло всех зол состоит в факте, что и Вселенная приговорена к смерти. Так что: хорош ли мир, в котором правит бал смерть? Может, лучше было бы иметь мир без смерти?
— Было бы лучше, — философствовал я…
— Конечно. Есть теория, что мир получился вообще по ошибке, то есть наш мир — болезнь Вселенной, которая и до того имела определенные проблемы, и вдруг в ней вдобавок ко всему выскочила, как прыщ, наша Солнечная система вместе со всеми нами. При этом Солнцу, Млечному Пути и звездам неведомо, что предстоит умереть, поэтому они не волнуются. Но из той же болезни мира возникли и мы с тобой. К великому прискорбию, мы умники и понимаем: дело кончится смертью. Мы жертвы смерти, и вдобавок мы это знаем. Вот радость-то, поразмысли.
— Но ведь это атеисты говорят, что мир никем не создан. А ты сказал, что не атеист.
— Атеистом я не являюсь, поскольку не способен поверить, что все, что я вижу вокруг себя, все сущее, деревья и плоды, Солнечная система и наше мышление, — получились по простой случайности. Слишком уж интересно все получилось. Наверно, кем-то все это было задумано. Господом, не иначе.
— Ну и?..
— Ну и как, объясни мне, соотнести господа и Зло?
— Я подумаю.
— Ишь ты. Подумает. Как будто до тебя уже не думали множество веков самые умные на свете люди, из всех кто жил и вообще думал…
— Ну, и до чего додумались?
— До фиги с маслом. Решили, что Зло было занесено и мир восставшими ангелами. То есть как? Бог все полагал, всем располагал, но не обратил внимания, что у него тем временем восстали ангелы? Зачем же он их запрограммировал на восстание? Не будут же на фабрике проектировать такие покрышки для грузовиков, чтобы они лопнули на втором километре? Добро бы был растяпа. Так ведь нет. Сотворив ангелов, бог загордился. Глядите, вот это класс, и даже ангелов лепить умею… Потом дождался, пока они восстали, ну прямо весь извертелся в нетерпении, когда же они наконец полезут на рожон. Тогда и вринул их всех в ад. Ну и ехидна этот твой боженька.
Другие философы предложили альтернативу. Зло не бытует помимо бога, Зло только в боге, присуще ему как болезнь, и бог проводит вечность в вечных попытках отделаться от Зла. Бедняга. Если дело, конечно, обстоит так… Хотя вот мне, например, известно, что у меня чахотка. Так я не стану производить на свет детей, плодить убогих: чахотка наследуется. Зачем же бог, который знает, что нездоров, производит на свет мир, в котором, крути не крути, будет царствовать Зло? Что за поганство? Это у кого-нибудь из нас может случайно получиться чадо из-за простого недосмотра, от неисправного гондона, а у бога-то все должно быть схвачено, так что он мир создает по полному своему хотению.
— А если он просто не уследил, бог? Не уследил и обделался…
— Думаешь, ты пошутил? Так вот знай, что именно к тому сводились теории некоторых мудрецов. Что господь не уследил за миром, вроде как не уследил за мочеиспусканием. И в результате недержания божией мочи… вследствие, вероятно, аденомы простаты…
— Что такое простата?
— Бог с ней. Будем считать, что я привел какой-то другой пример. В общем, мир из-под него вытек, он же ведь бедный больной бог, зараженный Злом, и это его в какой-то степени извиняет. Теперь мы по уши в дерьме, но богу в общем не слаще нас. Раз так, ты видишь — трещат по швам все замечательные байки, которые тебе втюхивали в молельне. Что бог есть благо, что он есть совершеннейший и сотворивый небо и землю. Он сотворил небо и землю, кто спорит. Но именно потому, что крайне несовершенен. Сработал звезды, которые, того гляди, потухнут.
— И все-таки! Допустим, бог создал мир, в котором всем нам предназначено умереть, но он это сделал, чтобы мы проходили испытание. Если мы его выдержим, потом нас поместят в рай, и уж тогда мы будем наслаждаться нескончаемым счастьем.
— Или наслаждаться нескончаемым адом.
— Если поддавался искушениям дьявола.
— Ты говоришь как богословы, как все эти крючкотворы, дошлецы. Они то же самое толкуют. Зло в мире есть, однако господь бог преподнес нам самый расчудесный подарок, а именно свободную волю. Мы можем свободно выбирать между тем, что повелевает господь, и тем, что нашептывает дьявол, и если мы в конце концов отправляемся в ад, то вовсе не потому, что нас создали как рабов, а потому что нас родили свободными людьми, а мы неправильно использовали свободу и виноваты сами во всем.
— Конечно.
— Что конечно? Да с чего ты вообще взял, будто свобода — такая ценность? То есть не путай. Наши товарищи в горах сражаются за свободу, свободу от других людей, хотевших превратить нас в машины. Свобода — да, это ценность, свобода человека от человека. Ты не имеешь права повелевать мне думать так, как желательно тебе. И наши товарищи свободно решали, идти ли им на холмы или прятаться в долу. Но вот насчет свободы, которую дает бог… Что это за свобода? Свобода попадать или в рай, или в ад, без промежуточных вариантов! Ты от рождения обязан играть эту карточную партию. А проиграешь — расплачиваться будешь целую вечную вечность. А если я вообще не желаю играть в карты? Лысый черт, в котором при множестве мерзостей хоть крупицы какие-то были, запретил к черту карточные игры. В игорных домах людей подло соблазняют, там они теряют все, что заработали. Говори не говори, что они свободно шли в игорный дом. Лучше, чтобы не было таких соблазнов… А господь, в отличие от Муссолини, создает людей вполне свободными и очень слабыми, чтоб они были свободны бедокурить. Это, по-твоему, подарок? Если я тебя сейчас сброшу вниз с обрыва и скажу: не беспокойся, у тебя имеется полная свобода уцепиться за какой-нибудь бурьян на склоне и спасти себе жизнь, а если все же свободно предпочитаешь, ты волен превратиться и рубленый бифштекс по рецепту, как едят в городе Альба… Ты в ответ: зачем ты сбросил меня? А я: проверить, добродетелен ли ты. Точно как Боженька. Тебе-то было вовсе не интересно проверять свою добродетель. Тебе хватало счастья — просто не падать в обрыв.
— Мне трудно следить… Какой из этого вывод?
— Вывод простой, хотя его еще не выводили. Вывод, что господь зол. На чем основывают священники утверждение, будто бог добр? На том, что он нас создал. Но именно это — зло. У бога зло — не болезнь. Он сам есть зло. Может, бог и не был таким с самого начала… миллиарды лет назад. Он мог превратиться в зло со временем, как дети иногда дуреют в летний зной от скуки, не знают, чем им себя занять, и к вечеру начинают обрывать крылышки мухам. А исходя из предположения, что господь зол, проблема зла становится решаемой.
— Все злы? И Иисус?
— Нет-нет! Иисус единственное доказательство, что мы, род людской, умеем бывать и добрыми. Скажу уж откровенно, я не уверен, что Иисус был сыном бога. Как у такого зловредного родителя вышел настолько путевый сын, я объяснить не могу. К тому же я не убежден, что Иисус существовал. Возможно, мы его выдумали сами. Но именно это и чудо. Как нам пришла в голову такая отличная идея. Может, существовал? Был самым лучшим из нас, людей? Из великодушия всем внушал, будто он божий сын, чтобы уверить, что господь добр? Но посмотри, в Евангелии сказано, что и Христос в конце концов убедился, как зол господь. Он так боялся, он из Гефсиманского сада его просил: пронеси мимо меня эту чашу! Фигушки, господь ему — ноль внимания. Когда его распинали, Иисус кричал: Отец, почему ты меня оставил? А тот отвернулся в другую сторону. Но Иисус показал, что может сделать человек, чтобы исправить Господню злобу.
Если бог зол, попробуем быть добрыми хотя бы мы, прощать друг друга, не сотворять зла, заботиться о больных и не мстить за обиды. Поможем друг другу, учитывая, что бог нам не помогает. Это ведь грандиозная идея? Насчет Иисуса? Правда же? До чего, поди, обозлился бог. Это его главный враг был — Иисус. Куда там дьяволу. Иисус главный друг таких бедолаг, как мы.
— Уж не еретик ли ты вроде тех, кого жгли…
— Я единственный, кто сумел угадать истину. Чтоб меня не сожгли, я ее никому не рассказываю. Только тебе. Поклянись, что не станешь никому говорить.
— Клянусь. — И я перекрестил сомкнутые губы.
Я заметил у Граньолы под рубашкой кожаную ладанку.
— Что там у тебя, Граньола?
— Скальпель.
— Ты учился на медицинском?
— Я учился на философском. Скальпель мне подарил военврач моего полка в Греции. Перед тем как ему умереть. Он сказал: «Мне уже не пригодится. Пузо мне раскроило не этим, а гранатой. Вместо скальпеля сейчас бы хорошую иголку и нитку… Хотя такую прореху не зашьешь. Держи мой скальпель. Будешь меня поминать». Вот я и ношу его с собою всегда в мешочке.
— Зачем?
— Затем что я слабак. Я такое делаю и такое знаю, что если эсэсовцы или чернобригадовцы до меня доберутся, начнутся пытки. Под пыткой я могу заговорить. Я боюсь боли. Подведу товарищей. Поэтому, когда меня будут брать, я перережу себе глотку этим вот скальпелем. Это не больно. Секунда. Шурхх… и готово. Как я всем сразу вставлю! Фашистам — потому что не скажу ничего; священникам — потому что укокошу себя, а это грех; и богу — потому что умру, когда сам решил, а вовсе не тогда, когда решает он. Всем вставлю!
От рассуждений Граньолы мне было муторно, не потому, что я считал их неверными, а именно потому, что они казались мне верными. Не посоветоваться ли с дедом? Но кто мог знать, как дед отнесется к этому? Может, они с Граньолой не поняли бы друг друга, хоть оба были антифашисты? Дед сумел свести свои счеты с Мерло и с дуче, и при этом действовал победительно-весело. Дед сумел спрятать четверых парней в капелле, одурачить Черные бригады, вокруг пальца обвести врагов. Дед мой носа не казал в церковь, но это не означает — был атеистом. Был бы атеистом, не строил бы вертепы к каждому Рождеству. Если дед и верил в бога, то в веселого, расположенного посмеяться вместе с дедом над Мерло, который выблевывал кишки и душу, — дед избавил бога от нужды откомандировывать Мерло в ад, потому что после такого маслица его, сто процентов, дальше чистилища не отправят. Мерло, точно, теперь заработал себе возможность, так сказать, смыл грех. Граньола же существовал в кислом и яростном мире, управлявшемся зловредным богом, и улыбка у него появлялась, как я видел, только когда он рассуждал о Сократе и Иисусе. Оба, кстати, они умерли насильственной смертью, так что улыбаться, по-моему, там было нечего.
И все же Граньола был не злой. Он любил всех. Претензии у него были только к богу. Кстати, думаю, нелегко было с этими претензиями жить. Все равно что кидаться камнями в носорога. Тот вообще не замечает, кто и что там в него кидает, а ты лопаешься от злобы, багровеешь, и рано или поздно тебе угрожает инсульт.
Когда мы с товарищами развязали Большую Игру?[340] В мире, где наши взрослые то и дело стреляли друг в друга, детям тоже хотелось пострелять. Мы выработали решение двинуться войной на парней из Сан-Мартино, деревушки на горе, на обрыве над Диким Яром.
Дикий Яр был еще страшней, чем описывала Амалия. Вскарабкаться туда нечего было мечтать. Почва сыпалась на каждом шагу. Это на тех местах, где не было колючек. И даже где они были. Купы желтой акации, кусты ежевики росли здесь и там, то и дело мерещилась тропинка, ты воодушевлялся — а это обманная плешь, под зеленью не земля, а пустота, наступи — загремишь метров на двадцать или двадцать пять. Если даже долетишь живым и неполоманным до низу, шипы тебе глаза выколют, в куски порвут. И вдобавок во рву, если верить слухам, кишмя кишели гадюки.
Парни из Сан-Мартино боялись Дикого Яра как огня. В частности из-за кромешниц. Люди, державшие напоказ блаженного Антонина, эту могильную мумию, от одного вида которой сворачивалось молоко у кормящих матерей, — не могли не верить в кромешниц. Понятно, что эти парни были идеальными неприятелями для нас, мы думали — они все фашисты. Это по большому счету не соответствовало действительности. Но двое парней из деревушки ушли в Черные бригады, у них оставались младшие братья в Сан-Мартино, и эти младшие братья были главарями тамошней шайки. В общем — в Соларе принято было думать, что обитателям Сан-Мартино ни в коем случае нельзя доверять.
Фашисты или не фашисты, лютыми они были как собаки. И это неудивительно, если жить в таком проклятущем месте, надо же чем-то себя занимать. В школу они ходили к нам в Солару. Мы их сторонились, будто цыган. Нам всем давали из дому завтраки — хлеб с вареньем. Им же спасибо если давали по червивому яблоку. В общем, у них была потребность каким-то образом утверждать себя. Они швыряли в нас камни, выбрав мишенью ворота молельни. Они заслуживали хорошей трепки. Мы решили идти походом на Сан-Мартино и атаковать врагов, пока они играют в мяч на площади перед церковью.
В Сан-Мартино вела прямая дорога без единого поворота, так что с площади перед церковью можно было издали разглядеть, если кто-нибудь приближался. Врасплох их было нипочем не застать. Дуранте, сельский паренек, головастый и чернявый наподобие абиссинца, высказал мысль, что врасплох их можно застать, если зайти из Дикого Яра.
Для подъема по Дикому Яру требовались специальные тренировки. Мы потратили на них все лето. В первый день нам удалось залезть на десять метров. Требовалось запоминать каждый шаг, каждый поворот. Спускаться, ступая в собственные следы. На будущий день — тот же путь плюс еще десять метров. Из Сан-Мартино тренирующихся не видно. Времени в распоряжении сколько хочешь. Отработать до автоматизма. В итоге перемещаться по склону уже не как люди, а как животные, например ящерицы или ужи.
Двое вывихнули лодыжки, один чуть не разбился насмерть и ободрал кожу с ладоней, тормозя голыми руками. Но в конце концов мы — одни на свете — научились залезать на Дикий Яр. Мы рискнули дойти до верха, лезли час и с пыхтением и одышкой добрались-таки до макушки и вынырнули из терновника прямо в центре Сан-Мартино, под сложенной из камня стенкой, отделявшей здания от пропасти. Против окончания нашего маршрута, ровно в той точке, стенка прорезалась брешью — еле-еле протиснешься. А от бреши уходила узкая улочка: дверь священникова дома, еще две-три чьи-то двери и в конце проулка выход прямо на открытую площадь перед церковью.
Мы влетели на площадь как раз в тот час, когда тамошняя шайка в полном составе играла в жмурки. Удачнее не придумаешь. Один вообще с завязанными глазами, все прочие прыгают вокруг. Мы выметали боезапас. Одному угодили в середку лба, другие понеслись хорониться в церковь, к тамошнему священнику. Мы пришли к выводу, что с них хватит. Назад по улице, в расщелину, вниз по Яру. Священник еле успел увидеть наши головы, ныряющие в кусты на отвесном склоне, и проводил нас угрозами. Дуранте в ответ возгласил: «Выкуси!» — и смачно хряснул кулаком по полусогнутому локтю.
С тех пор сан-мартинская шайка поумнела. До них дошло, что мы умеем закарабкиваться с Яра. Теперь они там ставили часовых. Мы, разумеется, все равно подбирались прямо под загородку. Почти под загородку. Последние два-три метра были открытыми, заросшими какой-то шипастой дрянью, цеплявшейся за ноги на ходу, и часовой успевал поднять крик. В конце улицы у них был склад сухих лепешек из грязи. Они швырялись в нас с высоты еще до того, как мы начинали штурм.
Жаль было — потратили кучу сил, чтобы научиться атаковать с Яра, и все напрасно. Тогда Дуранте сказал:
— Научимся подниматься в тумане.
Поскольку подошла осень, в наших окрестностях туманов было сколько душе угодно. В туманные дни Солара полностью исчезала из виду, исчезал и дедов дом на холме, и единственное, что еле-еле виднелось, — колокольня Сан-Мартино. Если влезть на колокольню, создавалось полное впечатление, будто летишь на дирижабле поверх кучевых облаков. В эти и подобные дни можно было запросто подойти под самый бруствер. Туман доходил до упора, до стены. Не могли же сан-мартинцы простаивать на стене целые дни, впериваясь. А особенно в темные часы ночи.
В те же дни, когда туман разыгрывался по-настоящему, он переползал через бруствер и заваливал всю церковную площадь.
Лезть по Дикому Яру в туман — это было совсем не то же, что лезть при ясном солнце. Все до наимельчайших мелочей надо было заучить, помнить, какой камень где. И где надо ступать особенно осторожно, потому что там начинаются густые волчцы. Пять шагов направо (пять, не шесть) — будет оползень. Дойдешь до ребристого валуна, слева от него начинается тропинка-обманка, пойдешь по пей — слетишь в провал. И так далее.
Так что для начала разучивался отрезок пути при свете, а потом тот же отрезок неделями отрабатывался вслепую, за шагом шаг. Я попробовал нарисовать план пути, как рисуют в приключенческих романах, но почти никто из моих друзей не умел читать карту. Что с них взять. Я впечатал карту прямо в мозг. Мог дойти наверх с завязанными глазами. В сущности, добираться ли наверх в туман, добираться ли с завязанными глазами — это было совершенно одинаково.
Когда все усвоили дорогу, мы потренировались еще несколько дней после захода солнца, чтобы убедиться — споро ли мы поднимаемся к заветной площади и поднимемся ли в дневное время, когда враги еще не разойдутся по домам.
После многих репетиций мы назначили первую атаку. Как туда добирались — не помню, факт, что мы добрались. Сан-мартинцы торчали на площади, которую еще не успел завалить туман. В таком месте, как Сан-Мартино, или торчи на площади, или укладывайся спать, наевшись сухарей с молоком.
Мы выскочили на площадь, накидали им грязевыми лепешками, сколько они заслуживали, сумели разогнать всех по домам и ловко убрались восвояси. Спускаться было хуже, чем идти наверх, потому что, оскальзываясь при подъеме, ты можешь ухватиться за куст, а заскользив при спуске — катишься и катишься и в лучшем случае останавливаешься перемазанный кровью и в порванных штанах. Спускаться было тяжело, но мы успешно спустились к себе в Солару, победившие и удовлетворенные.
После этого боя мы не раз повторяли свои бесшабашные набеги, сан-мартинцы с наступлением темноты часовых убирали, опасаясь больше всего на свете потусторонних «masche» — кромешниц. А мы, мальчики из молельни, никакого страха перед кромешницами не испытывали, зная, что начни лишь читать авемарию — и кромешница замрет и вообще закаменеет навсегда.
Прошло несколько месяцев. Нам порядком надоело. Подниматься на Дикий Яр сделалось малоинтересно.
У меня в семье никто знать не знал об этих походах, в противном случае не миновать бы мне неописуемой выволочки. В те вечера, когда набеги были ночными, я сообщал семье, что у меня репетиция. Что мы готовим постановку комедии в кружке при молельне. Среди мальчишек же наши подвиги были известны и знамениты, и мы хорохорились, поскольку нам, и только нам, во всей округе было под силу совершать восхождения на эту дикую гору.
Однажды в воскресенье после обеда в Солару въехали два грузовика, в кузовах — немцы, обыскали, перерыли все и вся, опять влезли в кузовы и духом — по дороге, ведущей на Сан-Мартино.
С самого утра лежал густой туман. А дневное марево гаже ночного, потому что день не ночь, всякому нужно куда-то идти, добираться. Не слышно было даже звона колоколов, серая дымка как будто глушила вместе с видимостью еще и звуки. Даже продрогшие воробьи на дереве чирикали буквально как через вату. В тот день были похороны, однако похоронная карета не сумела отыскать дорогу на кладбище, могильщик спускался сказать, что сегодня он никого захоранивать не будет, потому что, неровен час, обдернется и сам вместе с гробом провалится в могилу.
Двое наших потрусили следом за немцами, разобраться, какого рожна им занадобилось, и увидели, что немцы с большим трудом доехали до начала подъема в гору, с зажженными фарами, которые светили самое большее на метр. Потом остановились и заглушили движки. Было понятно, что на гору Сан-Мартино въехать сейчас невозможно, особенно на полуторках. Ведь ни по правую, ни по левую руку — ни зги не видно, а там поворот на повороте. Пешком они тоже не пошли. По всему видно, что сильно незнакомые им места. Но им уже, видимо, кто-то объяснил, что на Сан-Мартино ведет только эта единственная дорога и ни подняться, ни спуститься никаким другим путем нет возможности. Поэтому они перегородили дорогу барьерами и заняли позиции — зажженные фары, взведенные курки. Им явно требовался кто-то, кого ожидали оттуда, с горы. Один из них по полевому телефону вызывал подкрепление. Кто-то слышал, как он голосит по-немецки «volsunde, volsunde». Граньола тут же объяснил, что они, по-видимому, вызывают поисковиков с ищейками — Wolfshunde (это по-немецки «волкодав»).
Немцы стояли под горой и ждали, а около четырех часов, все через тот же густой туман, кто-то скатился вниз на велосипеде. Это был приходский священник церкви Сан-Мартино, знавший дорогу, как свои собственные карманы, и тормозивший педалями. Фрицы не начали стрелять в него, потому что, как узналось впоследствии, они поджидали не священников, а казаков. Священник пояснил им, больше руками, чем словами, что кто-то сильно заболел в пастушеском доме около Солары и нужно соборовать его (у кюре была привязана к раме бутылка масла). Германцы пропустили его. Священник докатил до молельни и уединился с нашим Коньяссо.
Коньяссо в политику не впутывался, но все же досконально ведал, кто, кого и когда, и с первого слова сан-мартинского священника понял, что надо посвятить в срочное дело Граньолу с его товарищами.
Те срочно явились, и было устроено заседание вокруг стола для игры в подкидного. Я всунулся последним, меня не заметили, и я весь сжался, чтобы меня не нашли и не выгнали. И я услышал рассказ сан-мартинского священника.
В немецких войсках были казачьи отряды. Многие наши не слышали о том, но Граньола, выяснилось, слышал. Их всех сперва захватывали в плен на русском фронте, и, так как казаки имели основания не любить Сталина, многие из них давали себя перевербовать (за деньги, или в силу ненависти к советской власти, или чтобы выйти из концлагеря, или в надежде наконец покинуть советский рай). Они вступали в вооруженные силы Рейха добровольцами. Потом их посылали на восточный фронт, скажем — в Карнию, где они изумляли всех грубостью и жестокостями. Одна «Туркестанская» дивизия воевала в окрестностях Павии. У нас в Италии этих солдат звали «монголами». Некоторое число красноармейцев, думаю, никаких не казаков, а просто русских, бежавших из плена, влилось у нас в Пьемонте в партизанские отряды.
Война, что всем уже было очевидно, подходила к концу, и те восемь казаков, о которых толковал нам в тот памятный день священник, вдруг обнаружили у себя совесть и определенные моральные принципы. Перевидав множество спаленных деревень и перевешанного гражданского населения… и не только; увидав и как расстреливают их же собственных однополчан, если те отказывались казнить стариков и детей, казаки решили, что в рядах СС они оставаться больше не намерены.
— Вдобавок, — вставил Граньола, — в случае, если немцы проиграют эту войну, а они уже ее почитай проиграли, американцы с англичанами, арестуй они этих голубчиков на службе у немцев, как решат вопрос? Они их выдадут Советскому Союзу. Союзники же, понимаешь. И будет им полный капут. Конечно, казакам желательно устроить так, чтобы союзники отправили их куда угодно, лишь бы подальше от этого фашиста Сталина.
Так вот, продолжал священник, эти восемь парней слышали про партизан, воюющих единым фронтом с англичанами и американцами, и взяли курс на эти отряды. Они знают, что партизаны бывают разные, и решили пробираться не к гарибальдийцам, а к бадольянцам. Сбежав из армии, они отправились в сторону Солары, потому что им кто-то говорил, что бадольянцы здесь недалеко. Пройдя бог знает сколько километров по бездорожью, передвигаясь по ночам, казаки наконец дошли; однако эсэсовцы двинулись по их следу, и удивительно, что казаков не взяли сразу по дороге. Подумать только, побирались у крестьян, хоронились днями в домах и не встретили ни одного доносчика! По-немецки они что-то понимают. Итальянский же язык только один из них немного знает.
Примечание к рисунку[341].
Уходя от СС, они забрались в Сан-Мартино, откуда рассчитывали выйти к партизанам, а если нет — то дорого продать свою жизнь. В Сан-Мартино им был нужен какой-то Талино, который, по их сведениям, был знаком еще с кем-то там, а тот с бадольянцами. Талино принял их, но укрыть у себя не мог, с ним рядом жила семья фашистов, в крошечном бурге шила в мешке не спрячешь. Так что Талино отвел парней к священнику. Священник пустил их в квартиру не по убеждениям и не по доброте, а от страха. Священнику нечем было их даже и кормить. Он трясся, понимая, что немцы вот-вот подымутся и начнут искать в каждом доме, не минуя и священников дом.
— Ребята, понимаете, — бормотал священник. — Вы читали манифест Кессельринга. Если их найдут у нас, деревню сожгут. Если парни будут отстреливаться, жителей потом расстреляют как заложников.
Да, мы читали манифест, да и без манифеста было известно, что СС выполняют что обещали и бургов они уже пожгли не один.
— Ну и?.. — это Граньола.
— Ну и, учитывая туман, который господь ниспосылает днесь ради нашего спасения, учитывая, что немцы не знают этих мест, кто-нибудь из вашей Солары пусть заберет этих восьмерых молодцов и отведет их к бадольянцам.
— А почему кто-нибудь из нашей Солары?
— In primis, если уж хотите знать, что если связаться с нашими сан-мартинскими, неприятностей не оберешься. Растреплют языками. В нынешние времена чем меньше треплют языками, тем лучше. In secundis, потому что немцы патрулируют дорогу и по ней сегодня не пройти. Остается путь по Дикому Яру.
Услышав эти слова от священника, все решили, что он рехнулся, какой может быть Яр, да еще и в такой туман, пусть займется этими парнями их друг Талино, в общем, общество зашумело в таком примерно роде. Но проклятущий поп, сообщив мимоходом, что Талино исполняется восемьдесят и что он не спускается из Сан-Мартино даже по самым погожим дням, добавил (полагаю, мстя за все те неприятности, которые доставила ему наша ребячья шайка):
— Единственные, кто умеет подниматься по Яру в самый непроглядный туман, это ваши пострелята. Научились они, чтоб делать пакости. Пусть же теперь эти пакости послужат на пользу. Спустите казаков вниз по обрыву, их сведет кто-нибудь из ваших орлов.
— Черт, — сказал священнику Граньола. — Допустим даже, что мы спустим их, — и что? В понедельник их отыщут не у вас, а у нас, и дома пожгут не в вашем бурге, а в нашем?
В группе были Стивулу и Джиджо, те самые мужики, которые ходили вместе с дедом и Мазулу угощать Мерло дедовой касторкой, и как-то зналось, что они тоже были связаны с теми, из Сопротивления.
— Ничего, — сказал Стивулу, из двоих он был бойчее. — Бадольянцы сейчас в Орбеньо, в те края не добраться ни эсэсовцам, ни Черным бригадам, слишком туда лезть высоко, и оттуда пулеметами простреливается вся долина, а пулеметы у них от англичан. Стреляют — чистое удовольствие. От нас до Орбеньо, если поведет Джиджо, а он знает местность, на грузовике кума Берчелли, а кум как раз поставил на машину противотуманные фары, доедем за пару часов. Ну, скажем, за три. Да, по темноте за три. Сейчас пять. Джиджо будет в Орбеньо примерно в восемь. Передаст все бадольянцам. Те спустятся вниз и будут ждать на повороте от нашего тракта к Виньолетте. Грузовик кума вернется сюда примерно в десять. По темноте — ну, считай, в одиннадцать. Будет ждать в лесу у подножия Дикого Яра. Около часовенки с Мадонной. Кто-то после одиннадцати залезет на гору, заберет тех из дома священника, спустит их, посадим в грузовик и еще до наступления утра передадим их бадольянцам.
— Вся эта гонка ради каких-то мамелюков, калмыков, что, будем дырявить свою шкуру и спасать ихнюю? Они до позавчера в СС служили! — произнес кто-то рыжий, по-моему, звали его Мильявакка.
— Парень, они уже там не служат, — отозвался Граньола. — К тому же восемь отборных, прекрасно обученных солдат в отряде совсем не помеха.
— В отряде бадольянцев, — не отставал Мильявакка.
— Что бадольянцы, что гарибальдийцы, и те и другие воюют за свободу. Сказано же, считаться будем потом, когда придет время. Давайте спасать казаков.
— Давайте. Они ведь граждане СССР, а это родина победившего социализма, — прорезался некий Мартиненго, который, видать, не сильно вник в нюансы происходящего. С другой стороны, куда ему. В то время трудно было что-нибудь понимать. Кругом сплошные перебежчики. Один из пашей Солары, Джино, сначала состоял в Черных бригадах и был среди самых заядлых, потом переметнулся к партизанам и стал наезжать к своей девушке в Солару, имея на шее красный платок. Но так как он был преизрядный балбес и приперся к девушке, когда вовсе не следовало, Черные бригады его поймали и расстреляли на утренней заре на окраине города Асти.
— В общем, за дело, пошли, — сказал Граньола.
— Есть одна закавыка, — сказал Мильявакка. — Вот и преподобный говорит, что по этой стенке лазать насобачились только ребята. А парнишку в эту тухлую историю не хотелось бы впутывать. По любым причинам, да еще и потому — неровен час разболтает.
— Нет, — сказал Стивулу. — Вот тут трется господский Ямбо, вы не видели, поди, а он тут трется с самого начала, и, значит, дело ему известно. Господин его дед, коли узнает, что я сказал, не жить мне… Но по правде говоря, Ямбо по Яру гуляет как по собственной квартире, мальчуган он разумный, болтать не будет, я могу за него поручиться. Его дедушка и родители, по идее, с нами заодно. От них бед не жди.
Тут меня прошиб холодный пот, я залепетал, что меня заждались дома к ужину.
Граньола отвел меня в сторонку, и я услышал много всего хорошего. Что во имя свободы и во имя спасения восьми человек. Что в моем возрасте можно уже начинать быть героем. Что в конечном итоге я по Яру ходил туда-сюда массу раз и этот не отличается от прочих. Только вот с восемью казаками на буксире нужно будет двигаться немного аккуратнее. Пусть же немцы караулят внизу на дорожке, как последние разбалдуи. Им про Яр, поди, даже и не говорили. Что со мною пойдет он сам, хотя и болен, но существует такое слово — надо, против которого не поспоришь. Что мы пойдем не в одиннадцать часов, а в полночь, когда в моем доме все лягут и я свободно выберусь. А утром выйду к родителям из своей спальни как ни в чем не бывало. В общем, гипнотизировал меня всеми средствами.
В конце концов я поддался. Я думал про себя, что про такое геройство когда-нибудь я всем смогу рассказать. Настоящее партизанство. Почище Гордона в Арборской гати. Посерьезнее Тремал-Найка в Черных Джунглях. Отважнее Тома Сойера в пещере. Поведу через чащи, где завяз бы даже «Патруль слоновой кости». В общем — вот наступает мгновенье славы, за Родину, за настоящую Родину, не за подмененную! Без патронташа и без «стена», без маскарада, я геройствую голыми руками. Точно Дик Фульмине. В общем, все мои чтения кружили и пели в голове. А если и выпадет мне умереть, то наконец я увижу травинки, толстые, будто столбы.
«Мальчуган разумный», я обсудил ряд технических деталей с Граньолой. Тот говорил, что надо устроить связку из всех казаков, то есть нужна длиннейшая веревка, и будем сходить как альпинисты. Я возразил, что это нельзя, потому что на спуске, если хоть один соскользнет, он утянет за собой всех, поэтому веревок нужно иметь десять. Каждый будет соединен с предыдущим и с последующим. Но если уж одному из нас не повезет и он начнет соскальзывать, веревку придется отпускать, пускай лучше один, чем все десять.
— А ты соображаешь, — сказал на это Граньола.
Я возбужденно спросил, будет ли он вооружен, на что он:
— Нет. Во-первых, потому что я неспособен убить и комара. Затем еще, потому что если, не дай господь, приведется стрелять, то для стрельбы у нас будут казаки. И в-последних, если, даже говорить не хочется, меня схватят, то пускай уж лучше я буду при этом без оружия. Попасться с оружием — прямая дорога на виселицу.
Мы пошли к священнику и проинформировали его, что согласны и что пусть он к часу ночи готовит своих казаков па выход.
Приблизительно в семь я явился домой ужинать. Встреча была назначена у мадонниной часовни ровно в полночь. Чтоб дойти до часовни, требовалось сорок пять минут бодрого ходу.
— Есть часы у тебя? — спросил Граньола.
— Часов нет, но с одиннадцати, как улягутся, я сяду в столовой и начну следить за временем по ходикам.
За ужином голова горела, после ужина я делал вид, будто слушаю радио и смотрю марки. Напряжение усугублялось тем, что папа в этот вечер оставался дома. Из-за тумана он не рискнул возвращаться в город и отложил выезд на утро. Однако в спальню он ушел довольно скоро после ужина, а с ним и мама. Занимались ли еще мои родители любовью? Им было за сорок. Этот вопрос возник у меня только сейчас. Сексуальная жизнь матери и отца, полагаю, пребывает для всех заповедной. Первичная сцена — бредни Фрейда. Так и будут родители показываться детям! Еще чего! Но вдруг припомнилась обрывистая полуфраза мамы, с подругами, где-то в самом начале войны, то есть ей незадолго до того исполнилось сорок (и с сильно наигранным оптимизмом она заявляла: «Подумаешь. Жизнь начинается после сорока»). Так вот, фраза: «О, мой Дуилио в былое время своего не упускал…» Это когда? До рождения Ады? А после этого они не совокуплялись? «Кто знает, чем утешается Дуилио в городе один, с секретаршей», — пошучивала мама в доме деда. Но, похоже, она и впрямь шутила. Интересно, бедный папа, под беспрестанными бомбежками, сиживал там с кем-нибудь рука в руке?
В одиннадцать, дом весь погрузился в молчание, я сидел в столовой, в темноте. Время от времени чиркал спичкой, чтобы разглядеть ходики. В четверть двенадцатого встал и отправился в туман, в гору, к мадонниной часовне.
Главное чувство — страх. Тогда? Или ныне? Роятся образы. Может быть, рядышком со мной кружат кромешницы? Может, они взаправду поджидают в ближнем лесочке, который я не могу разглядеть через туман? Обольстительные (какие там беззубые старухи! они в платьях с шлейфами!) и страшные — у них пулеметы, они стреляют, распыляют меня в симфонии алых брызг. То, что я видел, не имело ни основания, ни смысла, ни взаимосвязанности…
Граньола заругался, что я опаздываю. Тут я заметил, что он дрожит. А я уже не дрожал. Теперь я был совершенно в своей стихии.
Я-то знал дорогу вдоль и поперек, а вот Граньола каждый шаг стонал, что, ой, падает, и я его подбадривал. Я был командующим. Знал, как пройти по дороге через джунгли, даже если по соседству туги Суйод-хана. Вытанцовывал ногами сложный ритм, как будто партитуру разыгрывал. Полагаю, именно таким образом играет пианист — руками, разумеется, не ногами. Я шел уверенно. Граньола, тащившийся за мной, все спотыкался. Кашлял. Приходилось оборачиваться, брать за руку. Туман был плотен и густ, но в полуметре друг друга видно. Натягивалась веревка, из непроницаемого водного пара выникал Граньола. Туман разреживался, Граньола вырисовывался разом, будто Лазарь, ухитрившийся размотать свои погребальные бинты.
Подъем длился час или больше, но к назначенному сроку мы успевали. Я только предупредил Граньолу, чтоб он обходил с осторожностью ребристый валун. Если после него шагнуть не прямо, а с уклоном налево и если под ногами начинала поскрипывать галька — ты на обрыве.
Мы добрались до верху, протиснулись в щель, наверху в Сан-Мартино тоже не было видно ни зги. Вперед, ты за мною, прошептал я Граньоле, тут будет проулок. Двадцать шагов. Дверь священникова дома — вот тут.
Постучали как было условлено. Три стука, пауза, еще три. На пороге священник, багрово-серо-бледный, как чертополох, который вырастает в летний зной по обочинам проселков. Восемь казаков были все как один вооружены, словно налетчики, и напуганы, словно дети. Граньола стал говорить с тем из них, кто знал по-итальянски. Говорил тот, кстати, довольно правильно, хоть и с диким акцентом, но Граньола, в традиционной манере обращения к иностранцам, не спрягал глаголы, а использовал неопределенную форму.
— Ты идти перед друзьями. Ты идти за мной и за бамбино. Ты говорить друзьям, как я говорить. Они делать, как я делать. Ты понял?
— Понятно, понятно. Мы готовы. Можно идти.
Священник, неведомо каким чудом не обмаравшись, открыл входную дверь и выпустил нас на улицу. Но именно в эту минуту издалека, от места, где наш проулок втекал в центральную площадь, послышались немецкий говор и потявкивание.
— Ядрен господь, — сказал Граньола, священник не отреагировал. — Фрицы уж тут. Они с собаками. Собакам на туман плевать, по нюху идут. Что мы теперь, к дьяволу в хвост, будем делать?
Главный казак сказал:
— Я знаю, как там у них. Один патруль с собакой, четыре патруля без собаки. Пойдем. Может быть, встретим тех, у которых собаки нет.
— Rien ne va plus,[342] ставки сделаны, — ответствовал на это культурный Граньола. — Тогда идем медленно. Стреляете только по моему приказу. А вы принесите полотенца, любые тряпки и любые веревки. — Потом он пояснил мне: — Проходим улицу и слушаем на углу. Если там нет никого, проскочим в расщелину — и ходу. Если там ждут с собаками, мы пропали. Тогда, конечно, стрелять и по фрицам, и по псам, но кто знает, сколько там фрицев. Если псов при фрицах нет, пропустим их, налетим сзади, свяжем и заткнем тряпками рты, чтобы не кричали.
— И оставим там лежать?
— Вот еще. Одурел ты. Придется брать с собою в Яр. Оставлять опасно.
Он наскоро повторил все это казаку, тот пересказал своим.
Кюре вынес нам полотенца и шнуры для подпоясыванья священнических риз. — А теперь идите, идите поскорее, с благословения Божия.
Мы добрались до угла. Слева раздавались голоса немцев. Ни лая, ни повизгиванья.
Мы ждали, притаясь. Две тени неторопливо приближались, слышался разговор, похоже — чертыхание, потому что дороги им было не разглядеть.
— Их только двое, — дал понять остальным Граньола знаками. — Дадим пройти, а потом — на них.
Два немца, которых послали прочесывать местечко с нашего боку, тогда как прочие с собаками шныряли по площади, двигались на ощупь, натыкаясь на дома, с винтовками наперевес, и даже проглядели угол, за которым мы стояли, и прошлепали мимо. Казаки абсолютно бесшумно повисли им сзади на плечи, это они умели: доля минуты, и немцы с кляпами во ртах уже лежали носами в землю, а казаки довязывали им руки за спиной.
— Сделано, — подытожил Граньола. — Теперь бери, Ямбо, бери их винтовки и побеги скинь эти винтовки с того бруствера вниз, в провал, а вы идите и тащите этих фрицев за нами, идите осторожно следом за мной.
Я трясся, но выполнил. Теперь уже командовал Граньола. Сквозь дырку мы прошли без приключений. Граньола раздал всем веревки. Однако тут возник вопрос, как же быть дальше. У всех, кроме первого и последнего, в обеих руках полагалось быть по концу веревки. Как можно одновременно держать веревки и волочь двух связанных немцев? До первых кустов мы добрались, в кустах Граньола стал наново организовывать всю нашу связку. Те двое, которым выпало конвоировать немцев, привязали свои веревки к ремням пленных, правой рукой держали фрицев за шивороты, а в левых держали концы веревок для связки с товарищами. Как только мы снова выступили в путь, один немец повалился и дернул вниз конвоира, цепочка разорвалась. Казаки дружно процедили сквозь зубы шипящие звукосочетания, которые, вероятно, у них на родине являли собою дьявольские ругательства.
Поднявшись после падения, немец тут же начал улепетывать, двое казаков погнались за ним и чуть не упустили — никто не знал, куда можно ступать, а куда опасно, по счастью, беглый немец сам споткнулся и рухнул лицом в песок. Каска скатилась. Начальник казаков дал нам понять, что каску следует подобрать и надеть обратно, не то собакам дадут нюхнуть каску и те отыщут нас всех по следу. Лишь в эту минуту мы глянули на второго немца: он был без каски.
— Так, в бога и в душу всем, — прохрипел Граньола. — Каска осталась в переулке, собаки возьмут его след как пить дать!
Как пить дать. Точно: сошли только несколько метров, и сверху улсе стали явственно слышаться голоса и лай собак.
— Они в переулке. Они нашли каску, собаки понюхали и показывают, куда мы прошли. Спокойствие. Не терять спокойствия. Во-первых, пока они еще найдут дыру. Во-вторых, пока они еще спустятся. Собаки по этой горе не умеют. Они — не Ямбо. Ямбо, веди нас скорее с горы. Давай-ка, живо.
— Я живо. Но мне очень страшно.
— Тебе совсем не страшно. Это только нервишки. Вдохни поглубже и давай, давай, действуй.
Я был готов обмараться хуже священника, но сознавал: все зависит от меня. Стиснув зубы, я подумал, что, несомненно, предпочел бы быть Жирафоной или обезьяной Йойо, а не Романо-легионером; коровой Кларабеллой, а не Микки-Маусом в доме с призраками; господином Пампурио в роскошной квартире, а не Флэшем Гордоном в Арборской гати. Однако карта легла иначе. И я рванул что было духу с горы по Дикому Яру, проговаривая едва ли не вслух каждый очередной шаг.
Пленники мешали, тормозили и задерживали. С тряпками во рту, они, сопя, то и дело останавливались перевести дух. Ушло не менее пятнадцати минут, чтоб подобраться к ребристому валуну. Я точно знал, что мы у камня, и я нащупал его руками еще до того, как наступить. Теперь полагалось, разворачиваясь, спрыгивать с камня налево, потому что направо, очень близко рядом, за узкой полосой гальки, была открытая пропасть. Голоса с верхотуры доходили все более четко. Мы не знали, потому ли это, что немцы принялись орать во всю глотку, науськивая собак, или потому, что они уже прошли через дырку и начинают спускаться.
Наши пленники услышали немецкий крик, принялись биться, упираться, притворно падали, пытались укатиться неведомо куда, перекатываясь с боку на бок, — совершенно обнаглели. Они рассчитывали, что мы не станем по ним стрелять, чтобы себя не выдать. Они рассчитывали, что, куда бы они ни закатились, псы их отыщут. Терять им было нечего, а те, кому терять нечего, — хуже всех опасны.
Послышались автоматные очереди. Не умея сойти, немцы начали стрелять. Хорошо, что Дикий Яр уходил отвесно вниз почти по полной вертикали. Немцы не знали, каким путем пошли мы. Они стреляли куда попало. Они не знали, что Яр имеет уклон чуть ли не сто восемьдесят градусов. Палили перед собою. Мы слышали, как пули свистели прямо над головой.
— Ну ходу, ходу, — понукал Граньола. — Здесь мы не простреливаемся.
Вероятно, первые немцы начали все-таки спускаться, догадавшись, что пулей убегающих не достать. Псы вели их. Стреляли теперь они книзу. Определенно в нашу сторону. Пули ложились в кусты на склоне. Надо сказать, довольно-таки от нас близко.
— Не беспокоимся, — сказал на это казак. — Я знаю Reichweite ихних Maschinen.
— Дальность полета пуль? — спросил Граньола.
— Дальность. Если они ближе к нам не подойдут, пули нас не заденут. Но нам надо поспешить.
— Граньола, — произнес тогда я громко, не удерживая слез, больше всего мечтая попасть снова к маме. — Я вполне могу быстрее, ну а вы-то, вы-то? Вы не можете тащить с собой этих двоих. Какой толк, что я поскачу вперед как коза, если вы из-за них не держите скорость. Давайте оставим их тут, а не то, честное слово, я сейчас побегу вперед со всех ног — и делайте что хотите!
— Если мы их оставим тут, они в два счета развяжутся и позовут товарищей, — пробурчал Граньола.
— Я их убью прикладом. Не шумно, — прошептал казак. При мысли, что этих бедняг хотят убить, я оледенел.
Снова вступил Граньола и рыкнул в ответ: — А что за толк от этого, сучья плешь. Оставим их лежать, собаки нанюхают, и фрицы поймут, куда мы пошли. — Он был так взвинчен, что перестал ставить глаголы в инфинитив. — Разве что сбросить в тот обрыв, в обратную сторону с горы, не в нашу, пускай собаки вынюхивают, сколько хотят, тот склон, выиграем десять минут, может, и больше. Ямбо, там вправо, ты говорил, в нескольких шагах от ребристого валуна, край откоса? Давайте тащите их туда. Ты говорил, что кто двинется по этой тропинке, может, как нечего делать, слететь с горы в овраг? Ну, этого нам и надо. Пусть валятся со своими собаками. И покуда немцы разбираются с этим бардаком, мы будем уже в долине. Кто падает, тот обязательно разбивается насмерть, я из твоих слов понял?
— Нет, я… из моих слов… насчет обязательно я не уверен. Переломается, это точно. Ну, если голову стукнет о камень, то вряд ли выживет…
— Ты, чертов сын, сначала говоришь одно, а потом другое. Вот сбросим, а они живехонькие докатятся до низу обрыва, развяжутся, всполошат округу и воплями упредят своих, чтоб остальные не упали!
— Значит, бросать их надо мертвыми, — подытожил казак, который знал, как устроены вещи в этом пакостном мире.
Я стоял рядом с Граньолой и мог видеть его лицо. При бледности, какая была всегда, мне сказали бы, не поверил, что еще можно вдвое побледнеть. Глаза были закачены к небесам, как в экстазе. Профырчали, фр-фр, какие-то пули, пролетая на уровне голов, один из немцев ткнул что есть силы локтем в бок охранника, оба рухнули наземь, и казак взвыл от боли, потому что пленный немец двинул его головой по зубам, по всей видимости, фриц шел на любое, чтобы если не освободиться, то хотя бы нашуметь. Тут Граньола принял новое решение. Он сказал:
— Мы или они. Ямбо, если идти направо, через сколько шагов будет этот самый обрыв?
— Через десять. Десять моих. Твоих, думаю, восемь. Тронешь землю ногой. Это будет начало откоса. По откосу до кромки еще ровно четыре шага. Твоих для верности — не больше трех шагов.
— Делаем вот что, — произнес Граньола, повернувшись к старшине казаков. — Я иду вперед, двое ваших вслед за мной волочат фрицев. Пусть их держат крепко сзади за плечи. Остальные стоят и ждут нас.
— Что ты хочешь? — переспросил я его, стуча зубами.
— Заткнись, молчи. Тут война. Ты тоже жди. Это приказ. Понял?
Они ушли в правую сторону от валуна, в дымные пары. В fumifugium. Ждать пришлось несколько минут. Скатывались камни, и послышался глухой шум. Граньола с казаками возвратились из тумана уже без немцев.
— Можно идти. — Это Граньола. — Теперь по-быстрому. Он на ходу сжал мне руку в локте. Он сильно трясся.
Я посмотрел на него. На нем был надет свитер с высоким воротом. Поверх свитера на груди видно было ладанку, ножны для скальпеля. Он вытаскивал, значит, эту ладанку из-под свитера.
— Что ты сделал? — спросил я в слезах.
— Ты не думай про это. Это было правильно. Собаки унюхают кровь и стащат с обрыва прочих. Наше спасение. Иди, иди же скорее.
Видя мои глаза: — Они или мы. Двое или десять. Это война. Иди, иди же.
Через полчаса, подгоняемые остервенелым лаем собак за спиной, но с другого склона горы, убегая от этого лая, мы достигли наконец долины. Вот и дорога. Невдалеке грузовик Джиджо ждал нас в лесочке. Граньола махнул казакам: полезайте в кузов. — Еду с ними, сам их передам бадольянцам, — сказал он. Мне в глаза он не смотрел. Было видно, что торопится услать меня скорее. — Ты иди к себе домой. Был молодцом. Заслужил медаль. Об остальном не думай. Выполнил долг. Никакой вины. Вина не на тебе, а на мне ляжет.
Я вернулся мокрый, в поту, хотя и с холода, в полном изнурении. В своей комнате я уж готов был провести остаток ночи без сна, однако вышло еще хуже, я отключался на минуту-другую, дяди Гаэтано тут же выскакивали из нутра шкафа и танцевали с перерезанным горлом. Подскочила температура. Я должен исповедаться, должен, должен, должен, твердил я себе в забытьи.
Но главный ужас обнаружился, когда наступило утро. Поднявшись вовремя, чтоб попрощаться с отцом, я вел себя странно, и мама не могла никак понять, отчего я такой. Так, слово за слово, мы дотянули примерно до середины утра, и тут явился Джиджо и вызвал деда и Мазулу. Когда он прощался с ними через некоторое время, я ему махнул, он по пути свернул в виноградник и в разговоре сразу мне все выложил.
Граньола довез казаков до бадольянцев, затем на той же машине с Джиджо поехал обратно в Солару. Бадольянцы сказали, что ночами опасно перемещаться без оружия. Они прослышали, что под Солару подтягиваются чернобригадовцы, в подкрепление немцам, поэтому главное — осторожность. И выдали Граньоле карабин.
От развилки на Виньолетту, в два конца, туда и обратно, поездка заняла три часа. Они вернули машину на подворье кума Берчелли. И двинулись пешком в Солару. Вроде дело было сделано. Ни звука не было слышно. Они себе топали по дороге. Туман был сильный, но начинало светлеть, светало. Оба приходили в себя после ночных подвигов, говорили не таясь, громко, хлопали друг друга по плечу. Хлопали и не заметили, что во рву засада. Так и вышло, что чернобригадовцы взяли их тепленькими на ближнем подходе — в двух километрах от бурга. Тепленькими и с ружьями. Что ни пой… и что было петь. Их швырнули в машину, назад, между сиденьями, чернобригадовцев было пятеро, двое сели вперед, другие двое сели внутрь прямо к ним, еще один высматривал дорогу с подножки.
Их даже не связывали, двое чернобригадовцев с автоматами на коленях сидели над ними, а они были там вповалку как два мешка.
Как вдруг до Джиджо дошел какой-то странный звук, будто порвали холст, и в лицо ему брызнула липкая влага. Видно, фашисты тоже услышали хрип, засветили фонарь — и все увидели Граньолу с перерезанным горлом и со скальпелем в руках. Фашисты принялись метаться и богохульствовать, машину остановили и с помощью того же Джиджо вытащили Граньолу на обочину. Граньола был мертвый, или почти мертвый, повсюду кровь. Подошли те трое — один с подножки, двое из кабины. И все ругались друг с другом. Что надо было доставить живым. Что его разговорили бы в комиссариате. Что их теперь сдадут в арест за то, что не связали задержанного при транспортировке.
Пока они ругались над трупом Граньолы, они, наверно, упустили из виду Джиджо. Тогда он сказал себе — сейчас или никогда. Он прыгнул вбок, через ров, где, ему помнилось, водоямина под кочкой. Те выпустили вслед очередь, но он уже скатывался кубарем в канаву, а оттуда в ближайший лес, в глушь. В тумане легче было бы отыскать иглу на сеннике. Фашистам не было расчету поднимать большой хай, лучше им было поздорову свалить подальше тело Граньолы и двигать в свой комиссариат, создавши видимость, будто бы ночью никого не задерживали, тогда никто с них ничего и не спросит.
Так что утром, когда машина Черных бригад отбыла в расположение немцев, Джиджо с ребятами отправился на место событий, они пошарили по канавам и рвам и быстро нашли Граньолу. Соларский священник не согласился отпевать покойника в церкви, как анархиста и самоубийцу. Но дон Коньяссо сказал, что отпоет в молельне, потому что господу виднее, как с кем поступать. Виднее, чем его священникам.
Граньола был мертв. Он спас казаков, отправил домой меня, потом умер. Я превосходно понимал, как это было. Он мне неоднократно рассказывал это — превентивно. Он был слабак и боялся, что, если его возьмут и станут пытать, он выдаст, подставит под удар товарищей. За них и умер. Вот эдак. Шурхх… Как резал пленных немцев. Немедленно — возмездие. Сильный номер слабака. Расплатился за единственное насилие. И избавился от угрызения, которое не имел сил терпеть. Вдобавок всем вставил — фашистам, немцам и господу — одновременно. Так просто. Шурхх.
А я был жив. И не мог себе простить этого.
И тут поплыли воспоминания, будто раздернулся туман. Лежу и вижу: партизаны с победой входят в Солару. 25 апреля слышим, что освободили Милан. Люди высыпали на улицы. Партизаны стреляют в воздух. Партизаны въезжают в город, облепивши крылья драных полуторок. Через несколько дней, я вижу, по аллее конских каштанов на велосипеде катит к нам в Солару незнакомый военный в оливково-зеленой униформе. Отрекомендовывается: бразилец. Он с веселым видом приехал посетить нас, как экзотическую местность. Как, бразильцы тоже воюют в армиях союзников? Нам это было до тех пор не известно. Странная война. Drôle de guerre.[343].
Проходит какая-то неделя, вступает первое подразделение американцев. Все они негры. Натягивают палатки посередине двора молельни. Мы сразу становимся друзьями. Главный мой друг — капрал, католик, у него в кармане мундира уложен образок Святого Сердца.[344] Он дал мне газеты с комиксами про Лила Абнера и Дика Трейси. Он дал мне несколько жвачек. Я жевал эти жвачки бесконечно, вынимая перед сном изо рта и храня в стакане, как старушки вставную челюсть. Капрал дал мне понять, что хотел бы попробовать спагетти. Я в восторге, приглашаю его домой, Мария собирается сготовить аньолотти и соус из мяса зайца. Но только мы заходим в дом, мой капрал замечает, что в саду — другой черный, этот другой — в звании майора. Капрал ретируется в смущении.
Американцы искали хороших квартир для своего комсостава, обратились и к моему деду, и семья предоставила американскому командованию хорошую комнату в левом флигеле, ту самую комнату, которую впоследствии Паола переоборудовала нам под спальню.
Майор Мадди, полноватый, с улыбкой как у Луи Армстронга, кое-как приспособился беседовать с дедом. Он знает несколько фраз по-французски, на том единственном языке, который полагалось знать у нас в качестве иностранного. Он обменивается французскими любезностями с моей мамой и с другими дамами, посетительницами, приходящими на чай глянуть на освободителя. Ходит даже та фашистка, что ненавидела арендатора. Все у столика в садике, на столе лучший сервиз, рядом — далии. Майор Мадди говорит «мерси боку» и «уи, мдам, муа осси эм ле шампань».[345] Он ведет себя с заторможенной вежливостью чернокожего, наконец-то принятого в доме белых, и вдобавок в состоятельном доме. Дамы перешептываются: видите, он галантен, а нам-то их изображали как пьяных хамов.
Поступает сообщение о капитуляции Германии. Гитлера нет в живых. Война оканчивается. В Соларе празднуют на всех улицах, обнимаются, пляшут под аккордеон. Дед принимает решение — немедленно переезжать в город, невзирая на то что лето только начинается. Но мы за эти годы накушались деревни досыта, даже через край.
Я отхожу от собственной трагедии. В толпе счастливых сограждан несу по улицам не видимые никому образы двух зарезанных, скидываемых в тумане в жуткую пропасть немецких военнопленных и образ Граньолы, девственника и мученика, расставшегося с жизнью во имя страха, во имя дружбы и во имя принципов.
Я так и не нашел в себе смелости сходить к дону Коньяссо исповедаться… В чем, кстати? Что ли в том, чего я не совершал и даже не видел, а только угадывал? Не имеючи за что просить прощения, и не будешь прощен. Достаточно, чтобы чувствовать себя проклятым — бессрочно.
Глава 17. Осмотрительный отрок.
«До чего я убиваюсь и грущу, что случайно, боже, грех я допущу» — учили меня этому у дона Коньяссо, или это я мурлыкал, переселяясь в городскую квартиру?
В городе теперь улицы ярко освещены, люди гуляют вечером, люди пьют пиво и шатаются по набережной, есть кафе-мороженые и открылось несколько летних кинотеатров. Мне одиноко. Соларская компания осталась в Соларе. Джанни еще не вернулся в город — мы увидимся только в сентябре. Остаются прогулки с родителями. Я слегка стесняюсь: за руку держаться я уже перерос, а один ходить не дорос. В Соларе такого вопроса не стояло. Свобода.
Мы активно посещаем кино. Обнаруживается — от войны можно излечиваться чечеткой, и Джеймс Кэгни[346] в «Янки дудл денди» открывает мне глаза на существование Бродвея…
Чечетка была и в старых фильмах Фреда Астера, но у Джеймса Кэгни она злее, освободительнее: жизнеутверждающий топот. У Астера — дивертисмент, у Кэгни — агитация, причем патриотическая. Агитацию, проводимую посредством танца, я встречаю впервые. Вместо гранаты — лаковые туфли, в зубах цветок. Прелесть подмостков как модели жизни: так и судьба неотвратима, the show must go on.[347] Я приобретаю новое видение мира благодаря мюзиклам, просмотренным запоздало.
«Касабланка». Виктор Ласло поет «Марсельезу»… Значит, в собственной трагедии я подрядился на правильную роль… Рик Блейн стреляет в майора Штрассера… Был прав Граньола, такова война. Отчего Рик расстался с Илзе Лунд? Значит, любить нельзя? Сэм — это в моем случае майор Мадди. Но кто же Угарт? Может, Граньола, закомплексованный и хворый слабак, попавшийся палачам из Черных бригад? Нет, такая саркастическая ухмылка могла быть только у капитана Рено. Однако в финале фильма он уходит от зрителя вглубь, в туман, вместе с Риком, и держит курс на бригаду Сопротивления, в Браззавиль.
Граньола не отправится в туман со мной, воевать в пустыню. С Граньолой я прожил не начало, а финал замечательной дружбы. Эмигрировать из моих воспоминаний можно только при наличии, как в «Касабланке», заветной визы. У меня этой визы нету.
В газетных киосках множество новостей, газеты с новыми названиями и журналы с манящими обложками, на обложках дамочки в декольте или в таких облегающих блузках, что явно виден рельеф сосков. Роскошные груди — на всех киноплакатах. Весь мир вокруг меня круглится, и все напоминает мне бюст. Когда не напоминает гриб. Хиросиму.
Первые фотографии лагерей. Это еще не штабеля трупов, которые покажут нам впоследствии. Это фото первых освобожденных. Впалые глаза, скелетная грудь с ребрами-горбами, гипертрофированные локтевые суставы, как шарниры между мослов — плечевой и лучевой костью. О войне до оных пор я имел опосредованное представление, только цифры: десять самолетов сбиты в бою, сколько-то убитых и сколько-то пленных, оповещения о расстрелах партизан за городом. Но за исключением той ночи в Яру, я ни разу не видал своими глазами поруганное человеческое тело. И даже тою ночью, вообще-то, не видал, потому что в последний раз, когда я видел пленных немцев, они были живые. Мертвыми они являлись мне только в болезненных кошмарах. На фотографиях лагерников я искал глазами господина Ладзаро, того, который рассказывал про игры в шарики. Но даже если и был этот Ладзаро на фотографии, он вряд ли был узнаваем… Arbeit macht frei.[348].
В кино хохочем от ужимок Бада Эбботта и Лу Костелло,[349] Бинг Кросби и Боб Хоуп появляются с интригующей Дороти Ламур,[350] вечно завернутой в саронг, — троица путешествует не то в Занзибар, не то в Тимбукту, и всем представляется уже в 1944 году, что жизнь прекрасна.[351].
Примечание к рисунку[352].
Перед обедом меня командируют на велосипеде к одному спекулянту, который откладывает для меня и для сестры Ады по белой булке. Это первый пшеничный хлеб, который мы видим после желтых, жестких и непропеченных буханок из непросеянной муки, которые мы грызли в военные годы, находя в них что угодно, от веревок до тараканов. Эти поездки — символ первого приближения к благосостоянию, символ восстановления нормальной жизни. Я, конечно, подъезжаю ко всем газетным киоскам. Муссолини повесили на Лорето, Кларетта Петаччи болтается вверх ногами, и чья-то милосердная рука заколола ей юбку в паху английской булавкой. Вечера памяти павших партизан. Я не ведал, что вешали и расстреливали в таких масштабах. Поступают первые статистические данные по военным потерям. Пятьдесят пять миллионов, говорят нам. Что смерть Граньолы по сравнению с этой гекатомбой. Бог, похоже, действительно зол? Материалы Нюрнбергского процесса. Всех повесить, за исключением Геринга, который успел отравиться цианистым калием, полученным от жены с последним поцелуем. Преступление в Вилларбассе[353] знаменует возврат к бытовому насилию, теперь можно снова убивать людей ради простой наживы. Потом убийц арестовывают. И всех расстреливают на заре. Значит, расстрелы продолжаются. Расстрелы на пользу мирной жизни? Приводят в исполнение приговор Леонарде Чанчулли, она в войну варила мыло из своих жертв. Рина Форт молотком убила жену и малолетних детей своего любовника. В газете описано, как от вида белоснежной ее груди любовник в свое время лишился разума и сна. Любовник — мужчина с пещеристыми зубами, наподобие дяди Гаэтано. В первых фильмах, которые я смотрел в кино, показывали Италию тех уличных «синьорин», которые поджидали американцев возле казармы, где большой забор… Я одна по улицам иду через равнодушную толпу, — вот оно, оказывается, что значило. Смотря как понимать.
По понедельникам, в базарный день, в полдень к нам обычно жалует далекий двоюродный дядя Поссио. Не мог мимо проехать, оправдывается он, как не зайти проведать родню. Всем совершенно ясно, что он мечтает о приглашении на обед, потому что питаться в поездке ему не на что. Я так и не понял, кем работает дядя. Понял только, что он ищет другую работу.
Дядя Поссио сидит у нас, осторожно выхлебывает бульон с вермишелью, стараясь не упустить ни капли, лицо загорелое, изможденное, жидкие волосы аккуратно зачесаны, локти пиджака лоснятся.
— Понимаешь, Дуилио, — говорит он всякий раз, — я не ищу особенной работы. Ну просто чтобы была зарплата, пусть даже и маленькая. Мне ведь и крох-то хватит. Если каждый день по крохе, то в получку тридцать крох. — И он возводит ладони к небу, будто на Мосту Вздохов,[354] и воспроизводит жестами, как кроха опускается с небес, манна приникает к ладони, и как он счастлив от ниспосылаемой благостыни.
— И сегодня у меня почти уже было получилось. Я ходил на прием к Карлони, в сельскохозяйственную управу. Этот все может. Когда захочет. У меня была к нему записка, ведь же известно, в наше время без рекомендательной записки ты никто. А сначала на вокзале я купил газету. Ты же знаешь, для меня политика — темный лес, я купил что лежало, даже не читал газету в поезде, потому что вагон был битком и я еле держался. А она была в кармане. Пригодится, даже если не читать, завернуть чего-нибудь. Захожу к Карлони, он со мной так хорошо поговорил, берет письмо, вдруг смотрю — косится поверх письма. И говорит мне прямо не читая даже: свободных мест нет и не ожидается. Лишь только у дверей я заметил, что газета в кармане у меня — «Унита».[355] Знаешь же, Дуилио, я к правительству полностью лоялен, я просто взял газету, которая лежала ближе, а тот-то, глядь, у меня «Унита» в кармане, ну и свободных мест нет. Свернул бы я ее названием в середину, и все пошло бы прекрасно. Но если кто-то невезучим уродился… Судьба такая, как ты думаешь, Дуилио?
В городе открывается танцплощадка. И каждый вечер на ней царит наш двоюродный Нуччьо, вырвавшийся от иезуитов. Теперь он совсем повзрослел (сказать по чести, мне он казался порядочно взрослым и когда сек Мишку). На него напечатали даже в газете карикатуру, и родители лопаются от гордости: Нуччьо извивается сразу во все стороны (как дядя Гаэтано, но не так судорожно) в танце, охватившем всю страну, как эпидемия, — в безумном буги-вуги. Я маловат пока для этих танцев, я маловат даже и для танцплощадки, так что дрыгание этих щелкунчиков на паркете я воспринимаю как кощунство — после Граньолы и его перерезанного горла.
Мы вернулись, когда лето только началось. Мне скучно. На велосипеде в два часа дня, когда город отдыхает, я выписываю круг за кругом. Одурманиваю себя пространством, чтоб выдерживать духоту и скуку. Дело даже не в духоте, а в тоске, разъедающей меня изнутри. Мною владеет единственная настоящая страсть лихорадочного, одинокого отрочества.
Я выписываю круги ежеденно, с двух часов до пяти. Трех часов хватает, чтоб объехать небольшой город много раз, переменяя маршруты. Через центр и через набережную, после чего проезжаешь всю окружную, потом подаешься на шоссе, уходящее к югу, и едешь по нему до кладбища, выворачиваешь к вокзалу, потом срезаешь по улице влево, снова оказываешься в центре, катишь себе по переулкам, прямым, порожним, выезжаешь на гулкую рыночную площадь, она была спланирована с чрезмерным размахом, портики ее периметра всегда прогреты независимо от наклона солнца, в два часа дня она пустыннее Сахары. На площади ни души, ни тени, я дико волен на своем велосипеде, никто меня не увидит, никто издалека не помашет. Даже если вдалеке проходит знакомый, он кажется почти неразличимым, и я ему тоже: силуэт в ореоле солнца. Я кружу по этой площади, как стервятник, не высмотревший себе никакую падаль.
Однако цель у меня есть. Но я нарочно кружу и не подбираюсь к ней ближе. В вокзальном киоске я приметил издание, скорее всего, не новое, если судить по цене (цена довоенная) «Атлантиды»[356] Пьера Бенуа. Там очень завлекательная обложка: огромный зал и множество каменных гостей. Значит, внутри, вероятно, интересная история. Книга стоит недорого, но у меня ровно столько и есть, ни гроша сверх этого. Ладно, я опять поеду к вокзалу. Слезу, примощу велосипед, зайду в вокзал, снова предамся созерцанию обложки — еще раз на пятнадцать минут. Книга выставлена в витрине, нельзя ни открыть, ни пролистать ее и невозможно угадать, что же она даст мне. Когда я приезжаю в четвертый раз, у киоскера уже нервы на пределе. Ничего, пускай пялится на меня, будто хочет пробуравить взглядом. Все равно ему смотреть не на что, на вокзале ни одной живой собаки, никто не уезжает, никто не приезжает, никто никого не ждет.
В городе только безлюдье и солнце. Город — велотрек для моих полустертых покрышек. Старый том в вокзальном киоске — единственный залог спасения, через вымысел, в некое менее безнадежное пространство.
Приблизительно в пять часов бесконечному прельщению, любовной тенцоне между мною и книгой, книгой и мною, между моею страстью и сопротивлением пожираемого пространства — этой любовной скачке на выгорелом просторе, этому жгущему душу концентрическому полету наступает конец: решено! Я выкладываю полностью свой капитал, приобретаю «Атлантиду», еду домой и кидаюсь на диван — будет чтение.
Антинея, роковая женщина, появляется в дивном египетском клафте (каков он, египетский клафт? это нечто величественное и соблазнительное, прикрывающее и открывающее), стекающем вниз по ее густым и волнистым прядям, иссиня-черным, и края позолоченного покрывала обласкивают узкие бедра Антинеи.
На ней была черная тюлевая туника с золотыми отблесками, и эта туника была несказанно легка, несказанно широка и удерживалась кушаком из белейшего муслина. Эта туника была расшита ирисами и черными жемчугами. Под туникой изгибалось ее тонкое тело, на лице сияли длинные черные глаза, а улыбка была такая, каких не бывает у женщин Востока. Трудно было разглядеть под пышными дьявольскими складками ее фигуру, однако туника, откровенно приотпахнувшись на боку (боже, опять эта юбка с разрезом!), обнажила на миг и нежную грудь, и нагие руки, и таинственные тени, проницаемые под покрывалами. Полузрелая девственница, соблазнительница. За такую не жалко и жизнь отдать.
Я поспешно захлопываю книгу, потому что в семь часов в квартиру входит с работы папа, но ему кажется, что я пытался скрыть от него именно тот факт, что лежу и читаю. Мои родители склонны думать, что я читаю чересчур много и что чрезмерное чтение портит глаза. Погулял бы, покатался на велосипеде.
Солнца я не выношу. Хотя удивительно, что в Соларе я превосходно выносил его. Они видят, что я часто тру глаза и морщу нос. «Зачем? Как будто ты плохо видишь? Но ведь зрение у тебя нормальное?» — пилят они меня. Я весь в ожидании осени. Осенью будут туманы. Почему я их так люблю, если в тумане Дикого Яра разыгралась самая жуткая драма моей жизни? Люблю потому, что и в ту ночь как раз туман спас меня. Спас от всего. Предоставил мне супералиби. Ведь туман же был. Я не мог ничего видеть. Я не видел.
Первые туманы возвращают мне родной город. Сонные пустоты и пространства, которые чересчур широки, — затушевываются. В сером молоке при освещении фонарей прощупываются столбы, углы, дома. Так жить укромнее. Будто при затемнении в войну. Мой родной город строился, задумывался, планировался многими поколениями, привыкшими обитать между волком и собакой и придерживаться рукою стен. Только в тумане этот город обретает красоту и уютность.
То ли в том, то ли в следующем году поступает в продажу первый комикс для взрослых, «Гранд-отель». Первая же увиденная мной страница фоторомана захватывает меня, засасывает и завораживает.
Но ничто не сравнится с находкой, которая мне попалась в дедовом киоске. Открываю французский журнал, и на развороте — то, что обожгло диким стыдом. Выдергиваю страницу, засовываю ее под рубашку, бегом домой.
Я дома, я ничком на кровати, вытаскиваю и разворачиваю свой лист, вжимаясь лобком в матрас — в точности как запрещают поступать учебники благонравия. На листе, не так чтоб очень крупно, но четко напечатан фотоснимок Джозефин Бейкер с обнаженной грудью. Я гляжу в подведенные глаза, чтобы не смотреть на грудь. Однако взгляд сползает книзу неотвратимо. Думаю, для меня это первая голая грудь. Ибо я отказывался воспринимать как таковую дряблые мешочки калмычек в энциклопедии.
Волна меда продвигается по жилам, в гортани — едкий вкус. Виски сдавлены, а в паху происходит что-то обморочное. Я встаю с постели, перепуганный и весь влажный. Что за жуткая болезнь приключилась, не понимаю. Что за сладостный проливень, растворение в первобытном, перво-жизненном бульоне.
Думаю, это было мое первое семяизвержение. Для мальчика моего воспитания — еще более запретное дело, нежели перерезание горла немцу. Снова я согрешил. Ночью в Диком Яру стал немым сосвидетелем тайны смерти, а теперь я самовольно проник в недозволенные тайны жизни.
И вот я в исповедальне. Огнедышащий капуцин обрабатывает меня на тему о благодатности целомудрия.
Он не сообщает ничего такого, что не содержалось бы в найденных мною на чердаке учебниках, но может быть, после его речей меня снова тянет перечитать «Осмотрительного отрока» дона Боско:
Даже в вашем нежном возрасте нечистый, уловляя ваши души, раскидывает хитроумные сети… Полезнейшее дело — беречься искушений и пребывать вдали несообразия, неуместных разговоров, многолюдных зрелищ, в которых нет ни малейшей пользы… Старайтесь быть постоянно заняты. Если не знаете, чем заняться, украшайте алтари и делайте красивые изображения и картинки… Если же искушение длится, осените себя крестным знамением, поцелуйте благословенный предмет со словами: «Святой Луиджи, поспешествуй, чтоб я не согрешил против моего бога». Называю вам этого святого, потому что он предназначен Святою Церковью как попечитель юношества…
Прежде всего избегайте лиц противоположного пола… Поймите: я хочу сказать, что юношам не подобает водить близкое знакомство с девицами… Очи суть окна души, через которые грех находит дорогу к нашему сердцу. Так не останавливайте взор на тех предметах, которые, хотя бы даже в малом, противны целомудрию. Святой Луиджи Гонзага не желал даже, чтоб видны были стопы его, когда он отходил ко сну или вставал от сна. Он не глядел в лицо даже собственной матери… Два года он прослужил пажом королевы Испании и ни разу не обратил взгляд на лицо королевы.
Подражать святому Луиджи не так уж просто. По чести сказать, цена спасения от соблазнов представляется завышенной, учитывая, что молодой аскет хлестал себя до крови, подкладывал под простыни острые щепки, дабы терзать свое тело и во сне тоже, под одеждой своей таил конские шпоры — в замещение власяницы; и преследовал неудобство и стоя, и сидя, и шагая. Исповедник предлагает мне, вместо Луиджи, в качестве образца блаженного Доменико Савио. У блаженного Доменико брюки от коленопреклонений затерты спереди, но при прочих равных у него епитимья полегче, чем у святого Луиджи, он предлагает все ж любоваться женской красотой, правда — красотой святой и непорочной: вглядываться в нежное лицо богоматери.
Я предамся поклонению пред сублимированной прелестью. Буду петь в хоре мальчиков в абсиде церкви, а на воскресных выездах — в каком-нибудь достопримечательном храме:
Может, я изготавливаюсь, хотя и сам пока того не знаю, ко встрече с Лилой, с лилеей, недаром лилея и крин — одно.[357] Она, должно быть, в той же степени недоступна, обворожительна в своем эмпирее, красота ее gratia sui,[358] лишена телесности, способна покорять ум, но не волновать чресла, — взор этой девы устремляется вдаль, на иного господина, а не вперивается вызывающе в мои глаза, не то что лукавые зрачки Джозефин Бейкер.
Мой долг состоит в том, чтоб искупить медитацией, молитвой и покаянием собственные грехи и прегрешения окружающих, предаться защите веры в такую пору, когда первые послевоенные газеты и первые плакаты на стенах твердят о «красной угрозе», о казаках, которые прискачут поить коней из купелей в храме Святого Петра. Я потерянно пытаюсь решить загадку: каким образом казаки, недруги Сталина, те самые, которые даже состояли в немецкой армии, сделались вдруг посланцами нашей смерти и, возможно, желают ныне убивать анархистов, таких, как Граньола? Сюжет, по-моему, довольно схож с корявым негром, который лапал Милосскую Венеру. Даже и рисовальщик, не исключаю, тот же самый: перековался и творит свою привычную наглядную агитацию — но только в духе нового крестового похода.
Выезд для духовных упражнений в монастырь в деревенской местности. В трапезной пованивает гнилью. Гуляем по внутреннему двору с библиотекарем. Библиотекарь рекомендует мне читать Папини. По вечерам собираемся в хоре церкви, в свете единственной большой свечи, вместе декламируем «Упражнение в благой смерти».
Духовный председатель читает отрывки о смерти из «Осмотрительного отрока»: не можем знать, где нас застигнет смерть, в постели, на работе ли, на улице или в ином месте, и что станет ее причиной: разрыв ли сосуда, катар ли, давление ли крови, лихорадка, язва, землетрясение или молния, все может отобрать нашу жизнь, и может случиться, что иные из нас не проживут и года с этой минуты, а может, месяца, да что там! недели не проживут, и дня, и даже часа, преставятся сразу по окончании упражнения. Настанет миг, помутнеет сознание, и явится боль в глазах, сухость на языке, скрежет зубовный, стеснение в груди, лед в крови, и истощение плоти, и прободение сердца. Расставшись с душой, наше смертное тело, облеченное в рубище, будет оставлено разлагаться в могиле, покуда черви и крысы не отгрызут все мясо с костей и не останутся одни оголенные кости от всего того, чем мы были. С небольшою кучкой смрадного праха.
Следует молитва. Долгое перечисление предсмертных содроганий умирающего, окостенения суставов, дрожи и разлития бледной краски вплоть до формирования facies hippocratica[359] и до агонийного хрипа. При описании каждого из четырнадцати этапов кончины (ныне я могу припомнить только пять-шесть) перечисляются: ощущения, положение тела, степень тяжести соответствующего состояния. Все отрывки завершаются одним и тем же рефреном: милосердуй, Иисусе, ниспошли прощение.
Когда неподвижность в ногах известит меня, что путь мой в этом мире близок к завершению, милосердуй, Иисусе, ниспошли прощение.
Когда дрожь и онемение в руках не позволят больше сжимать тебя, о благое Распятие, и когда вопреки пожеланию уроню тебя на одр печали моей, милосердуй, Иисусе, ниспошли прощение.
Когда глаза мои затуманятся и, помутившись от жути неминуемой смерти, устремят на тебя свой взор, слабеющий и потухающий, милосердуй, Иисусе, ниспошли прощение.
Когда мои сизые олиловелые щеки пробудят в окружающих сострадание и страх, и волосы, волглые от смертного пота, встанут дыбом над черепом, и возвестится неминуемая кончина, милосердуй, Иисусе, ниспошли прощение.
Когда мой ум, взбудораженный мучительными мнимостями, погрузится в смертную тоску, милосердуй, Иисусе, ниспошли прощение.
Когда я лишусь употребления всех чувств, и целый мир уйдет от меня, и буду стенать в томлении агонии и тревоги гибельной, милосердуй, Иисусе, ниспошли прощение.
Петь в темноте эти гимны, размышляя о собственной смерти. Именно это и требовалось. Чтоб перестать думать о чужой смерти. Проделывая это «Упражнение», я не мучаюсь. Это успокоительно — знать, что все люди смертны. Изготовка к существованию для смерти настраивала меня на волну судьбы — моей, но вообще-то говоря, и всеобщей. Джанни в мае рассказал анекдот, как доктор советует смертельно больному пациенту зарываться в песок. — А что, помогает, доктор? — Ну, помогает, не помогает… Важно, что формируется привычка находиться под землей.
Вот и у меня формируется.
Как-то вечером духовный председатель выходит к предалтарной балюстраде, освещение (он, мы, целая капелла) — одна только свеча, которая образует за ним золотой нимб, при том что лицо затенено. Он рассказывает. Ночью в монастыре, где воспитывают девиц, умирает одна из них, благочестивая, превосходная.[360] На следующее утро, уложив на катафалк в нефе церкви, ее отпевают. Вдруг труп вздымается, разверзты глаза, перстом в священнослужителя: «Падре! Не молитесь обо мне! Этой ночью я зачала нечистый, неблагой помысел, один-единственный, и теперь проклята, обречена я!».
Публику сотряс озноб, рыданье пробежало по рядам церковных скамей, похоже было — затмевается свеча. Духовный председатель отпускает, однако никто не уходит. Собирается длинная очередь перед будкой исповедника. Все обеспокоены — все намерены отойти ко сну ни в коем случае не раньше, нежели выложат исповеднику все, до наимельчайшего зернышка греха.
В нефе мрачно, но безопасно. Эти стены — защита. Укрываясь от злобы дня, провожу свои дни во власти ледяного жара, который окрашивает гибелью даже рождественские песенки. Уютный вертеп, дедушка строил такие в моем детстве, — это выдача Дитяти на поругание жестокому миру:
В воскресенье папа, любитель футбола, несколько разочарованный таким сыном, которому только и охота что тупить глаза над книгами-бумагами, приводит меня на стадион. Команды играют не первоклассные, трибуны почти пусты, кое-где цветовыми пятнами выделяются немногочисленные болельщики, остальное же — раскаленные от солнца скамьи. По свистку арбитра игра останавливается, капитан идет спорить, остальные игроки без дела слоняются по полю. Беспорядочно перемешались на зелени поля футболки двух цветов. В матче перерыв. Похоже на замедленную съемку. Похоже на обрыв пленки во время сеанса в приходском кинозале, когда вдруг ровный звук превращается в мяуканье, герои двигаются с непостижимой осторожностью и, отчаянно дернув руками, замирают на неподвижной фотограмме, растекаются по экрану, будто плавленый воск.
В этот миг меня посетило озарение.
Сейчас я прочитываю это грустное открытие так: в мире не существует цели, мир — это просто ленивое недоразумение. Но в тот момент я сумел внутренне выразить мысль исключительно словосочетанием: «Бога нет».
Вышли после матча. Я во власти угрызений. Побежал исповедоваться. Огнедышащий капуцин, тот же, что в прошлый раз, снисходительно и благостно переспросил: с какой стати нелепые мысли? — и помянул красу природы, свидетельствующую о созидательном и распорядительном промысле, а затем припомнил и consensus gentium:[362].
— Сыне, в Бога веровали лучшие — Данте, Мандзони, Сальванески, Фантаппиé. Ну а ты что же?[363].
Апелляция к прецедентам меня угомонила. Я решил, что все дело в неважнецкой игре футболистов. Паола говорит, что я никогда в жизни не ходил на футбол, самое большее — смотрел по телевизору финалы чемпионатов мира. Видимо, у меня в памяти застряло: пойдешь на матч — и погубишь душу.
Но были и другие способы губить душу. Одноклассники начали шепотком рассказывать разное. Подсовывать на просмотр журналы и книги, утащенные у отцов. Говорить о таинственном «красном доме» Каза Росса, в который в нашем возрасте еще не пускают, и рваться на комедии, в которых показывают полуодетых женщин. Мне показали фото Изы Барцицца, выступающей в кабаре, со звездочками на грудях. Я не мог не смотреть — подняли бы на смех. Так что смотрел, и, как известно… перед всем можно устоять, окромя соблазнов. Воровски пробрался в кинотеатр на первый послеобеденный сеанс, надеясь никого не встретить. В фильме «Сиротки», с Тото и Карло Кампанини, Иза Барцицца вместе с другими воспитанницами в монастыре, презревши запреты настоятельницы, решает помыться под душем в голом виде. Зрителям показывают не голых девушек, а силуэты за занавесками в душевой. Девушки совершают омовение в ритме балета. Снова придется идти к исповеднику. За занавесками видится нечто, приводящее на память недавно дочитанную в Соларе книгу, от которой я пришел в смятение и ужас, — «Человек, который смеется» Виктора Гюго.
Книга осталась в Соларе, но я уверен, в дедовой лавке отыщется экземпляр. И точно. Пока дед разговаривает с посетителем, я усаживаюсь на пол у подножия стеллажа и лихорадочно отлистываю полкниги — где же та запретная страница? Вот она. Гуинплен, изуродованный компрачикосами, предназначавшими его для показа в балаганах, отринутый обществом, неожиданно обнаруживает, что он — лорд Кленчарли, наследник громадного состояния и пэр Англии. Еще не вполне понимая смысл перемен, он позволяет себя одеть в великолепный костюм и привести во дворец, похожий на лес, где среди множества чудес, ему открывшихся (он один в этой сиятельной пустыне), средь анфилад и пышных зал обнаруживается такая роскошь, что голова идет кругом не только у него, но и у читателя. В одном из чертогов на постели, неподалеку от ванны, приготовленной для девственных омовений, лежит обнаженная женщина.
Не то чтобы полностью, коварно добавляет Гюго. Собственно говоря, она не была совершенно нагой. На самом деле она была одета. Однако в рубашку до того неосязаемую, что взгляду чудится — влажную. И дальше несколько страниц с описанием женской наготы, более того — наготы, явленной глазам Человека, который смеется, любившего до тех пор только лишь свою слепую невесту. Женщина представилась ему Венерой на лоне пенных вод, она незаметно меняла позу, как легкое облако меняет свои очертания в лазури, и линии ее тела принимали по-новому очаровательную волнистость… Дальше Гюго добавляет: Нагая женщина — это женщина во всеоружии.
Вдруг эта женщина, Джозиана, побочная сестра королевы Анны, пробуждается, узнает Гуинплена, и начинается сумасшедшая битва за захват его любви, чему несчастный совершенно не способен сопротивляться, а она доводит его до пароксизма страсти, однако не отдается. Она вместо того изливает на Гуинплена эротические фантазии более волнующие, чем даже ее обнаженность, и предстает в этих грезах девственницей и блудницей, жаждущей не только познать тератологические восторги, воплощенные в уродливом Гуинплене, но и бросить вызов свету и двору: эта перспектива окончательно опьяняет ее. Венера предвкушает двойной оргазм, от собственно обладания и от выставления напоказ своего Вулкана.
И когда Гуинплен уже готов пасть в ее объятия, приходит сообщение от королевы, которая извещает сестру, что Человек, который смеется, законно признан лордом Ферменом Кленчарли и должен сделаться ее мужем. Джозиана комментирует письмо: «Хорошо», — встает, указывает на дверь, переходит со страстного «ты» на отчужденное «вы» и говорит тому, с кем только что страстно желала соединиться:
— Выйдите отсюда. Раз вы мой муж, уходите… Вы не имеете права оставаться здесь. Это место моего любовника.
Неслыханное растление — не Гуинплена, а Ямбо. Я не только сподобился получить от Джозианы больше, нежели мне сулила Иза Барцицца за своей прозрачной занавеской, но и впитал всей своей душой ее бесстыдство:
— Раз вы мой муж, уходите. Это место моего любовника.
Возможно ли, чтобы грех был до такой степени эротически заразителен?
Существуют ли женщины, подобные леди Джозиане и Изе Барцицца? Приведется ли мне повстречать таких? Полоснет ли меня по сердцу — шурхх — в наказание за все эти фантазии?
Примечание к рисунку[364].
Примечание к рисунку[365].
Да, существуют. По меньшей мере в кино. На предвечерием сеансе, тайно, я проникаюсь дрожью от каждого кадра ленты «Кровь и песок». Тайрон Пауэр так прижимается щекой к груди Риты Хейворт, что я убеждаюсь: женщины вооружены, даже когда они не раздеты. Когда они только бесстыдны.
Получить образование, зацикленное на ужасах греха, — и немедленно грехопасть. Я пришел к выводу, что именно запретность так воспламеняла воображение. И поэтому я решил, что, дабы спастись от соблазна, следует прервать гипноз этого образования под знаком целомудрия. Целомудрие и соблазн оба дьяволовы уловки, они взаимно усиливают друг друга. Эта догадка, на грани ереси, поразила меня как бич.
Замыкаюсь в себе. Слушаю музыку, провожу часы у радио после обеда или рано по утрам. Иногда симфонический концерт бывает вечером. Домашним любы другие передачи.
— Сколько можно занудства, — возмущается Ада, неуязвимая для муз. Как-то раз воскресным утром мы встречаем на улице дядю Гаэтано. Он совсем старый. Он без того золотого зуба. Вероятно, продал зуб во время войны. Спрашивает о моих занятиях. Папа говорит ему, что у меня период страстного увлечения музыкой.
— Ах, музыка, — счастливо подхватывает дядя Гаэтано. — Как я хорошо понимаю тебя, Ямбо. Я в восторге от музыки. От любой, представляешь? Какую бы ни играли, лишь бы только была музыка. — Он на секунду задумывается и добавляет: — Кроме классической, разумеется. Тогда я, ясное дело, выключаю приемник.
Я уникальная натура, обреченная жить среди филистеров. Ухожу в себя, в свое гордое, гордое одиночество.
В антологии десятого класса встречаю стихи современных поэтов и обнаруживаю, что можно освещаться неизмеримостью и встречаться с болью жизни[366] и что луч солнца способен время от времени пронзать человека.[367] У деда в ларьке лежит томик французских символистов. Я тоже вхожу в эту башню из слоновой кости. Я брожу в лесах символов, теряюсь в их чащах, смущенный, умиленный,[368] и постоянно помню, что о музыке на первом месте,[369] пишу молчанье и ночь, выражаю невыразимое, запечатлеваю головокружительные мгновения.[370].
Но чтобы свободно погружаться в эту лирику, нужно освободиться от некоторых запретов. Меняю духовника, перехожу к тому, о котором хорошо отзывался Джанни («священник широких взглядов»). Дон Ренато видел фильм «Идти своим путем»[371] с Бингом Кросби, где католические священники-американцы ходили в протестантских сюртуках и пели под фортепьяно Too-ra-loo-ra-loo-ral, Too-ra-loo-ra-li обожающим их юным девам.
Дон Ренато, конечно, не может переоблачиться в сюртук, но все же он принадлежит к новаторской генерации кюре в беретах, которые ездят на мотоциклах. На пианино не умеет, но у него есть коллекция джаза. Он разбирается в литературе. Я говорю ему, что мне рекомендовали Папини. Он отвечает, что у Папини самое интересное — не то, что он писал после обращения в веру, а то, что он писал до. Мой духовник — священник широких взглядов. Дал мне почитать «Конченого человека»,[372] видимо думая, что искушения духа отвлекут мои мысли от искушений плоти.
Это оказалась исповедь героя, не знавшего детства, с младенчества влачившего существование старой озабоченной и сварливой жабы. Это не про меня. Я провел свое детство в Соларе, само название значит «солнечная», nоmеп omen.[373] Она была солнечной, пока солнце не закатилось. После дьявольской ночи оно перестало всходить. Угрюмая жаба, о которой я читаю, спасается многими чтениями, приникая к томам с зелеными и затрепанными до ниток корешками, с широкими просторными залистанными и порыжелыми страницами, часто надорванными и замазанными чернилами. Точно как я, и не только на чердаке в Соларе. Точно как я во всей последующей жизни. Из книг не вышел. Я это знаю сейчас, в протяжном бодрствовании сна, но осознал я это в миг, который ныне припоминаю.
Автор того тома был «конченым» прямо от рождения. Он не только читал, но и писал. Я бы тоже мог писать, добавлять своих страшилищ к тем, что уже кишмя кишат в придонном слое океанов, перебирая лапами. Автор того тома губил глаза, записывая наваждения илистыми чернилами, окуная перо в осадочную слизь в пузырьке, будто бы в кофейную гущу. Он губил их с самого детства, читая при огарке, и губил их в молодости в полумраке библиотек. Покраснелые веки. Видит только через толстенные линзы. Постоянный ужас — ослепнуть. Что же, не слепота его настигнет, так паралич: нервы напряжены, везде больно, нога немеет, непроизвольно дергаются пальцы, голова гудит. Когда он пишет, стекла очков почти накладываются на лист.
Я прекрасно вижу и гоняю на велосипеде, я на жабу не похож, у меня уже проклевывается знаменитая подкупающая улыбка. Только что толку? Я не жалуюсь, что окружающие мне не улыбаются, ибо сам не нахожу поводов им улыбаться.
Я не как тот конченый человек. Но хотел бы им стать. Книжное помешательство обещает возможность спрятаться от мира куда-то кроме монастыря. Построить свой мир. Но это не путь к обращению в веру. Напротив, может быть, это путь от обращения. Я отыскиваю альтернативную веру. Очаровываюсь декадентами. Собратья-ирисы, о красоте скорбя, В толпе нагих цветов я возжелал, себя И чахну…[374] Я — Рим, империя на рубеже паденья, Что, видя варваров громадных у ворот, Небрежный акростих рассеянно плетет.[375] Сердцам, что к созиданью склонны, Слагая вечный мадригал, Гербарий, лоции, канцоны Я кропотливо сберегал.[376].
Могу все еще мечтать о вечной женственности, однако ей отныне надлежит быть искусственной, болезненно-бледной. Читаю и воспламеняюсь, но только рассудком:
Умирающая, чьих одежд он касался, жгла его, как самая пылкая из женщин. Ни объятия баядерки с берегов Ганга, ни поцелуи одалиски из стамбульской бани, ни ласкания обнаженной вакханки не разволновали бы его до мозга костей так, как касание, простое прикосновение к этой хрупкой лихорадочной руке, влажность которой чувствовалась через перчатку.[377].
Я не должен бежать и исповедоваться дону Ренато. Это ведь литература. А на литературу я имею полное право. Даже если в ней нагие тела, распутницы и порочные андрогины. Они удалены от реальной жизни, значит, они не опасны. Слова — не плоть.
Примечание к рисунку[378].
Примерно в конце последнего класса гимназии мне попадает в руки «Наоборот» Гюисманса. Герой, дез Эссент, потомок мощных и суровых рейтаров (усы как ятаганы), живет среди портретов предков, по которым можно проследить медленное вырождение семьи, результат многих родственных браков. У его предков кровь грустна, разжижена бледной лимфой. Их лица женственны, анемичны и нервны. Дез Эссент наследует их атавистические недуги. Его пасмурное детство проходит под знаком золотухи и вечных простуд. Его мать, долговязая, молчаливая, блеклая, живет затворницей в темной комнате одного из фамильных замков, при свете тусклого абажура, обороняясь от шума и от света. Родители умирают, когда ему исполняется семнадцать. Оставленный на произвол судьбы юноша читает книги, а в дождливые дни блуждает по полям. Особенно любил он сходить по диким зарослям, в яр и шагать к Житиньи, деревушке у подножия холмов. Ах, в Дикий Яр! Дез Эссент растягивается на лугу под сенью высоких стогов сена, слушает глухой шум водяных мельниц. Взбирается по склонам, отутюженным ветрами, и перед ним открывается необозримый простор. Оттуда он может наблюдать всю долину Сены, убегающей далеко, насколько в состоянии достичь взор, сливаясь с голубизною небес. Высоко на горизонте соборы и башня в Провене подрагивают на солнце в золотисто-воздушной пыли.
Он читает и мечтает, до ночи опьяняясь одиночеством. Взрослеет, разочаровывается в светских удовольствиях, убеждается в злобности и мелочности литераторов. Он мечтает об изысканной Фиваиде, уютной пустыньке, о теплом прочном ковчеге. Так он строит для себя индивидуальный скит, совсем искусственный, где в водянистой полутьме витражей и аквариумов, отгораживающих его от лицезрения тупой природы, он преображает музыку во вкус и вкус в музыку, упивается ломаной латынью периода упадка Римской империи, ласкает бескровными пальцами ткани и минералы, распоряжается инкрустировать панцирь черепахи сапфирами и западной бирюзой, гиацинтами Компостелы, аквамаринами и индонезийскими рубинами, уваровитом лиловато-красного цвета, искрящимся сухим блеском, каким внутри бочек светится слюда винного камня.
Из всех глав я больше всего люблю ту, в которой дез Эссент решается впервые выехать из дому, чтобы посетить Англию. Как раз стоят туманные погоды и подкрепляют его желание. Небосвод расстилается перед его глазами, как серая наволочка. Чтобы соответствовать месту, куда он едет, он выбирает носки тускло-желтого цвета, мышиного оттенка костюм в клетку цвета асфальта и с крапинками цвета куницы, надевает котелок, берет саквояж, баул, портплед, шляпную картонку, трость и зонт и отбывает на поезд.
Прибывает в Париж на пересадку уже обессиленный, садится в фиакр и ездит по улицам дождливого города, дабы скоротать время до поезда в Англию. Газовые фонари подмигивают ему в тумане желтыми ореолами, все вокруг напоминает Лондон — дождливый, огромный, железный, от которого несет дымящимся чугуном и сажей, с нескончаемыми доками, кранами, лебедками, ящиками. Потом он входит в винный погреб, скорее, в паб, все посетители — англичане, по стенам — полки с пузатыми бочками, украшенными королевскими гербами, на столиках — галеты «Палмерс», соленые сухарики, сэндвичи с мясом и горчицей, и мысленно вкушает экзотические вина — Old Port, Magnificent Old Regina, Cockburn's Very Fine… Вокруг одни англичане: бледные и нелепые пасторы, рожи торговцев требухой, заросшие бородами шеи, как у человекообразных обезьян, пакляные волосы. Он млеет под звуки иностранного говора в этом кажущемся Лондоне, слушая рев плывущих по Темзе (где-то у моста за Тюильри) буксиров.
Он выходит, небо стало совсем низким и наполовину скрыло дома. Он смотрит на утонувшие во мраке и разгуле стихий арки улицы Риволи, и ему кажется, что он находится в темном туннеле под Темзой. Он заходит в другую таверну, где над стойкой возвышаются огромные пивные насосы, и рассматривает других островитян — англичанок с лошадиным оскалом зубов, длиннейшими ладонями и стопами, поглощающих горячее мясо, сваренное в грибном соусе и под коркой, — такой пирог. Он заказывает суп из бычьих хвостов, копченую треску, ростбиф, две пинты эля, заедает стилтоном[379] и запивает стаканом бренди.
Ожидая счета, следит, как дверь таверны открывается и входят люди, пахнущие мокрым псом и каменным углем. Дез Эссент думает: зачем пересекать Ла-Манш? Он ведь уже побывал в Лондоне, впитал его запахи, насмотрелся на местные нравы и насытился английской жизнью. Распорядившись отвезти себя снова на вокзал, он возвращается домой с саквояжем, баулом, портпледом и зонтиком — в привычное убежище, ощущал физическую и душевную усталость человека, приехавшего домой после долгого и опасного путешествия.[380].
Таково и мне: даже в дни яркой весны блуждаю во внутриутробном тумане. Однако только болезнь или отверженность могли бы полностью оправдать мой отказ от жизни. Необходимо доказать самому себе, что этот побег доблестен и благ.
И вот я нашел у себя недуг. Я слышал: заболевания сердца проявляются в синюшности губ, надо сказать, что именно в эти годы у моей матери диагностировали сердечную недостаточность. Не такую уж выраженную, но наша семья хлопочет и волнуется — даже немножко чрезмерно.
Утром подхожу к зеркалу, вижу, что у меня губы синие. Выхожу на улицу, бегу что есть сил. Так и есть, одышка и аномальные пульсации в груди. Значит, я теперь сердечно-больной. Приговоренный к смерти, точно Граньола.
Я ухожу в сердечную болезнь как в запой. Слежу, как прогрессирует заболевание, губы темнеют, щеки западают, первый цвет юношеской прыщеватости воспламеняет мне лицо алыми пятнами. Я уйду молодым, как святой Луиджи Гонзага и как Доменико Савио. Однако, по гордыне духа, я подспудно переиначиваю «Упражнение в благой смерти», подменяю власяницу поэзией.
Я живу в слепящих сумерках: Придет тот день, когда В сердце застынет влага, Жилы оледеия, Перо в руке у меня Скрипнет, прорвется бумага, И я умру тогда.[381].
Я уходил от жизни не оттого, что жизнь дурна, а оттого, что она при всем безумии банальна и устало воспроизводит один и тот же ритуал — смерть. Затем, смиряющийся мирянин, словоохотливый мистик, я начал думать, что лучший из уходов — это на неизведанный остров, который порой брезжит еще, пусть только издалека, между Тенерифе и Пальмовыми:[382].
Устремясь к недосягаемому, я окончательно распрощался со своим смирительным периодом. Жизнь осмотрительного отрока сулила мне в качестве награды ту, что сиятельней утреннего света, ту, что светлее, чем луна, и белее. Однако один-единственный неблагой помысел мог отобрать ее у меня. Неизведанный же остров всегда останется, как раз за счет недостижимости, гарантированно моим.
Я готовлю себя для встречи с Лилой.
Глава 18. Ты, чем солнце даже, светишь сильнее.
И Лила тоже появилась из книги. Переходя из гимназии в лицей, на пороге своих шестнадцати, я нашел у дедушки «Сирано де Бержерака» Ростана. Почему он потом не обнаружился в Соларе ни на чердаке, ни в капелле, трудно сказать. Может, я его зачитал до дыр и книгу пришлось выбросить? Я и сейчас помню почти дословно каждую строку.
Сюжет общеизвестен. Вот почему «Сирано» я помнил и после инсульта. Душещипательная мелодрама, которая идет во многих провинциальных театрах. А я тогда помнил исключительно то, что известно всем. Связь же этих строчек лично со мной мне открылась только сегодня. Оказывается, именно в «Сирано» — ключ к моему взрослению и история первых любовных переживаний.
Сирано, блистательный бретер, уродлив. Его проклятие — несуразный нос:
Сирано влюблен в свою кузину Роксану, прециозницу дивной красоты (Кого же может полюбить урод? Конечно, самую красивую из женщин!). Она, возможно, и восхищается его храбростью, но он никогда не посмел бы ей признаться, стыдясь своего уродства. Лишь один раз, когда она вызывает его на разговор, в нем вспыхивает надежда — может быть, невозможное возможно? Нет. Жестокое разочарование: Она признается ему, что влюбилась в красивого Кристиана, новоиспеченного кадета из Гаскони, и просит кузена взять его под опеку.
Сирано идет на крайнюю жертву: решает любить Роксану, говоря к ней устами Кристиана. Он подсказывает Кристиану, красивому, дерзкому, но неученому, нежные любовные признания. Пишет за него жаркие письма. Ночью подменяет его под балконом возлюбленной, чтобы нашептать знаменитую просьбу о поцелуе: однако затем не он, а Кристиан поднимается за наградой на балкон. Поднимитесь же сорвать сей цвет вожделения, обонять сей аромат души, слышать шелест пчелы, длить бесконечное мгновение… «Иди обладай, животное», — подталкивает Сирано к балкону соперника, и, пока те целуются, он плачет в тени, наслаждаясь своей бедной победой, зная, что в Кристиане ее пылающие губы целуют те слова, которые выговаривал он, Сирано.
Сирано и Кристиан идут на войну, Роксана, влюбленная еще сильнее, приезжает к ним в армию, исполненная восторга от писем, которые Сирано от имени Кристиана посылает ей ежедневно. Она признается кузену, что влюблена не в наружность Кристиана, а в его душу и изумительное красноречие. Она любила бы за это, даже будь он уродлив. Сирано понимает: это означает, что любят его. Он уже готов открыть тайну, но тут как раз Кристиан, сраженный вражеским ядром, погибает. Роксана терзается над трупом несчастного, и Сирано сознает, что никогда уже не сможет ничего объяснить.
Проходит пятнадцать лет. Роксана удалилась в монастырь, она оплакивает возлюбленного и каждый день перечитывает его последнее письмо, залитое кровью. Сирано, преданный друг и кузен, приходит проведывать ее по субботам. В одну из суббот он приходит смертельно раненный (политическими врагами или завистливыми литераторами), старается скрыть это от Роксаны, под шляпой у него окровавленные бинты. Роксана впервые ему показывает последнее письмо Кристиана, Сирано читает его, но уже наступили сумерки, и Роксана удивлена: как удается Сирано расшифровывать полинялые слова? Все волшебно проясняется. Она любила в Кристиане — умного и остроумного Сирано. Пятнадцать лет он хранил тайну, играя роль балагура-товарища! Нет, отрицает Сирано, нет, нет, любовь моя нежная, я не любил тебя!
Герой шатается, прибегают верные друзья, упрекают, зачем он покинул постель, сообщают Роксане, что Сирано умирает. Тот, прислонившись к стволу, разыгрывает последнюю дуэль — против воображаемых врагов. Он падает, и единственный предмет, который он пытается удержать, чтобы с ним, незапятнанным, проследовать на небеса, — это белый плюмаж (mon panache!), чем и кончается мелодрама, Роксана склоняется Сирано на грудь и целует в лоб.
Вот поцелуй, едва упомянутый в ремарке, ни один персонаж не говорит о нем, бесчувственный режиссер имел бы основания даже забыть о нем в постановке, но для меня, шестнадцатилетнего, это был полный апогей спектакля, и я не только видел, как гибко клонится стан Роксаны, но даже почти что впивал в себя, подобно Сирано, впервые в жизни близко-близко от своего лица ее ароматное дыхание. Этот in articulo mortis[385] поцелуй вознаграждал Сирано за все недополученное, за то, что так трогает зрителей в театре. О, он прекрасен, поцелуй, потому что при этом поцелуе Сирано испускает дух, Роксана отнята у него еще раз, и именно тут-то я, отождествляющий себя с персонажем, охмелевал. Счастливый, я уходил из жизни, не дотронувшись до любимой, оставляя ее в небесном состоянии неоскверненной мечты.
Имя Роксаны в моем сердце. Осталось придать ей лицо. Это лицо Лилы Саба.
Точно по рассказу друга Джанни: я увидел — она спускалась по ступеням лицея на площадь, — и Лила стала моею навсегда.
Папини писал об угрозе слепоты, прогрессирующей близорукости: «Я все вижу в расплывчатости, будто в легком, легком тумане, всеохватывающем и застойном. Издали, по вечерам, люди становятся неразличаемы: я принимаю мужчин в плащах за женщин. Небольшой ровный огонь кажется мне алой полосой. Спускающаяся по реке баржа кажется мне черным пятном, сопровождающим течение. Лица — светлые пятна. Окна — темные пятна. Деревья — черные, компактные пятна, отделяющиеся от теневой массы. Только три или четыре звезды, самых крупных, сияют для меня на небе». То же самое происходит и со мной, в моем бдительном сне. С тех пор как я возвратил себе услуги памяти (несколько секунд тому? тысячу веков тому?), я знаю все — наружность родителей, Граньолы, доктора Озимо, учителя Мональди и Бруно, различаю всех явственно, помню их запахи и тембры их голосов. Все вижу очень отчетливо около себя. За исключением лица Лилы Саба. Как на тех фото, где лицо дробят квадратиками, когда в кадр попадают несовершеннолетние или, например, ни в чем не повинная жена какого-нибудь злодея. Вот фигуру вижу — легонькую фигуру Лилы в черной школьной форме. Вижу мягкую походку, я крадусь за нею сзади как соглядатай, вижу сзади колыхание волос, но в лицо заглянуть не получается.
Что-то не срабатывает. Как будто боюсь не выдержать всей этой светлоты.
Вот я пишу стихи в ее честь, Существо, заключенное в эту тайну текучую, и терзаюсь не столько от памяти своей первой любви, сколько от неспособности вспомнить ее улыбку с теми двумя резцами, — проклятый Джанни, он-то без проблем знает и помнит, какая она была, Лила.
Спокойствие. По порядку. И пускай память идет своей дорогой. Мне пока что достаточно. Будь у меня дыхание, оно становилось бы ровнее, потому что чувствую — уже не очень далеко идти. Лила в двух шагах.
Я вхожу в женский класс, мне поручено распределить билеты. Мордочка хорька — это Нинетта Фоппа. Вижу расплывчатый профиль Сандрины. А это Лила, вот я перед Лилой, хочу сказать что-нибудь забавное, ищу сдачу и не нахожу, нарочно копаюсь, чтобы продлить молитвенное стояние перед этой иконой, изображение расползается, как на экране сломанного телевизора.
Чувствую в сердце бесконечную гордость, кончилось наше представление, и я только что «понарошку» засадил в рот пилюлю госпожи Марини. Театр грохочет, меня охватывает чувство неограниченной власти. На следующий день я попробовал описать это другу Джанни.
— Это такой, — говорил я, — эффект усиления, чудо, творимое рупором: приложил минимальную энергию, а получил дефлаграцию. Я сумел произвести неизмеримую силу от малой искры. Я уверен — в будущем, даже если я стану великим тенором и зал будет реветь от восхищения или если стану полководцем и поведу армию в бой под музыку «Марсельезы», никогда мне уже не испытать такого опьянения, как вчера вечером.
И вот сейчас такое опьянение опять. Я там, язык опять упирается в щеку, и зал рыдает. Я приблизительно понимаю, где сидит Лила, перед спектаклем я видел ее в щелку занавеса. Но я не поворачиваю головы в ее сторону, этим бы все загубилось. Госпожа Марини, со своей пилюлей во рту, должна оставаться к залу в профиль. Я самозабвенно выпучиваю щеку языком и квохчу какую-то ерунду (подлинная госпожа Марини была достаточно бессвязна), я весь сосредоточен на Лиле, которую не вижу, но знаю, что Лила видит меня. Этот апофеоз я проживаю как соитие, сравнительно с коим первая ejaculatio praecox над Джозефин Бейкер — несущественна, будто чих.
Видимо, после этого опыта я и послал к дьяволу дона Ренато с его увещеваниями. Какой толк хранить тайну в глуби сердца, если не дозволено упиваться ею? Когда влюблен, мечтаешь, чтобы она знала о тебе все. Вопит est diffusivum sui.[386] Открою-ка я ей все о себе.
Требовалось поравняться с ней не на выходе из школы, а у дверей ее дома, чтобы она была одна, без подружек. По четвергам у нее на последнем уроке была гимнастика, и домой она шла в четыре. Много дней я сочинял приличествующий зачин. Надо начать с остроумной фразы наподобие: «Не пугайтесь, я не грабитель», она улыбнется, и я скажу, что со мною происходит странная вещь, что я такого не чувствовал никогда и, может быть, она сумеет помочь мне…
«Что же это с ним? — задумается она. — Мы ведь почти незнакомы. Вероятно, ему нравится какая-то из моих подруг, однако он не находит в себе смелость…».
А потом, аналогично Роксане, она все поймет. Нет, нет, любовь любимая моя, я никогда тебя не любил. Вот-вот, это замечательный прием. Я скажу ей, что никогда не любил ее и что хочу попросить прощения за то, что уделил ей недостаточно внимания. Она расшифрует иронию (разве она не прециозница?) и, может быть, склонится надо мной и скажет, ну не знаю что, «дурачок», но с незнакомой дотоле нежностью. Покраснев, она дотронется пальцами до моей щеки. Короче, начало будет шедевром остроумия и утонченности; она не устоит, думал я, ибо, любя ее, не допускал, чтобы у нее могли быть иные, отличные от моих, вкусы. Обманываясь, как все влюбленные, я думал, что души у нас одинаковые, и полагал, что она будет поступать в точности, как поступил бы я. Тысячи лет существует сие заблуждение. Иначе не было бы литературы.
Наметив день и час, создав все условия для счастливого использования Оказии, без десяти четыре я выдвинулся на позицию перед подъездом ее дома. Без пяти четыре я подумал, что перед подъездом ходит очень уж много людей и что лучше подождать в подъезде, у первого марша лестницы.
Через несколько веков, протекших в промежутке между без пяти четырьмя и пятью минутами пятого, я услышал, как она входит в подъезд. Она пела. Она пела песню о долине, я и сейчас в состоянии воспроизвести мотив, но слова — не могу. В те годы песни были очень идиотскими, не то что песни моего детства. Это был период глупых песен глупого послевоенного времени. В моде были «Эулалия Торричелли из Форли», «Пожарники Виджу», «Ах яблоки, ах яблоки», «Гасконские кадеты», самое большее — сопливые признания в любви вроде «Лети, небесная попевка» или «Дремать в твоих объятиях, дремать». Я их ненавидел. Двоюродный Нуччьо хотя бы выплясывал американские ритмы. Предположение, что Лиле могут нравиться такие вот ужасные песни, на миг меня заморозило (Лиле следовало быть безупречной, как Роксана), но не знаю, так ли уж я сильно отвлекся на это в описываемой ситуации. Мне было не до того, я весь напрягся перед ее появлением и за те десять секунд пережил тревогу, которая, казалось, не кончится никогда.
Я шагнул вперед, когда она подошла к первой ступени. Если бы мне об этом рассказал другой человек, я бы перебил и вставил свое: к подобной-де истории нужны арочные своды, создают атмосферу, усиливают напряжение. Однако в тот момент мне было достаточно для куража даже той незатейливой песенки, которая прозвучала перед этим. Сердце билось с неистовством — тут уж действительно впору было предположить, что я серьезно хвораю. Нет, не хвораю, наоборот, лопаюсь от дикарской энергии и понимаю, что наступает мой час.
Она ступила навстречу мне и замерла в замешательстве.
Я задал вопрос: «Здесь проживает семейство Ванцетти?».
Она ответила: «Нет».
Тогда я сказал: «Спасибо, прошу прощения, ошибка в адресе».
И удалился.
Ванцетти (кто они такие вообще?) пришли мне в голову от невыносимой паники. Вечер я провел, стараясь убедить себя, что встреча прошла наилучшим образом. Что я проявил поразительное хитроумие. Что если бы она насмеялась над моими признаниями и сказала бы в ответ: да как тебе могло прийти такое в голову, спасибо, конечно, но, извини, есть другой человек, — что пришлось бы делать после? Вычеркнуть ее из своей жизни? Озлобиться от унижения и решить, что она круглая дура? Прилепиться к ней как банный лист на много месяцев, алкая второй Оказии, превращаясь в посмешище лицея? Избирая же, наоборот, тактику молчания, я сохранил все то, чем обладал до того, и совершенно ничего не потерял.
Вообще-то, без всякого сомнения, этот другой человек был. Он иногда ждал ее около школы. Студент университета, высокий, белокурый. Его звали Ванни (не могу уж сказать, имя это было или фамилия), и как-то раз у него был наклеен пластырь на шее, и он, смеясь, бесшабашно говорил друзьям: простая сифилома! А в другой раз появился на мотороллере.
Это был один из первых мотороллеров «Веспа». Они водились, говорил мой папа, только у золотой молодежи. В моих глазах — обладать «Веспой» было то же, что ходить в кафешантан и смотреть на голых танцорок. Греховодство. Кое-кто из лицеистов оседлывал «Веспу» по выходе из школы или приезжал на «Веспе» на пятачок, где бесконечными вечерами полагалось точить лясы у немногочисленных скамеек, перед чахлым фонтаном, пересказывая, как кто-то кому-то что-то говорил о домах терпимости и программе Ванды Озирис. И те, кто что-то когда-то говорил, и те, кто ныне это пересказывал, обретали во всеобщих глазах полупристойную харизматичность.
«Весна», по моим понятиям, — это было «уж вообще». Даже не мечта, поскольку совершенно невозможно было себе представить реальное обладание подобным предметом. Нет, не мечта, а скорее, солнечно-туманная картина чего-то нереального: мчишься с девушкой, а она, примостившись за тобой по-амазонски, обнимает руками сзади. «Веспа» была не предметом желания, а олицетворением неудовлетворенного желания.
…Я приближался с площади Мингетти к лицею, рассчитывая ее встретить, идущую с подругами. Но подруги шли без нее. Я почти бежал, боясь, что какое-нибудь мистическое божество выхватило ее у меня. И действительно, случилось гибельное, но нисколько не мистическое, а если даже и мистическое, то не божественное, а дьявольское. Лила стояла у лестницы лицея, кого-то ждала. На площадь вкатилась «Веспа», на «Веспе» сидел Ванни, на ту же «Веспу» села Лила, обняла его, как положено, под мышками сзади и сцепила руки у него на груди, «Веспа» уехала.
Это было тогда, когда юбкам, укороченным почти выше колена, юбкам военных лет, равно как и колокольчикам до середины ноги, обвивавшим бедра невест Рипа Кирби в первых американских послевоенных комиксах, приходил конец и их место занимали широкие юбки длиной до икр. Они смотрелись отнюдь не целомудреннее прежних, вовсе напротив — их грациозность была двусмысленна, элегантная воздушность так многое обещала, тем более когда их подолы развевались на ветру, когда их обладательницы летели, обхватив из-за спины своих мускулистых кентавров.
Эта юбка была вся — стыдливо-манящее реяние на ветру, обольщение посредством необъятной и всеобъемлющей хоругви. «Веспа» удалялась, царственная, как флагман, оставляющий за кормой певчий кильватер пены, вихренье дельфинов, пучин.
Она уезжала вдаль в то утро на «Веспе», и «Веспа» упрочивалась как символ страдания и никому не нужной самоотдачи.
Тем не менее опять и опять вижу реянье юбки, орифламму[387] ее волос и фигуру, разумеется — сзади.
Джанни говорит, что, когда нас водили в театр, весь спектакль Альфьери я просидел, устремив глаза на ее затылок. Однако я не слышал ничего от Джанни (видимо, он просто не успел рассказать) про другой поход в театр, на заезжую провинциальную труппу, на ростановского «Сирано». Я впервые получил возможность посмотреть эту пьесу на сцене и организовал целое мероприятие, впятером с одноклассииками мы купили билеты на галерку. Предвкушалось наслаждение, а также гордая перспектива — буду подавать реплики еще до того, как их выговорят артисты.
Мы явились задолго до начала. Места были во втором ряду. Прямо перед поднятием занавеса перед нами в первом ряду заняла места стайка девушек. Это оказались Нинетта Фоппа, Сандрина, еще две какие-то и Лила.
Место Лилы было прямо перед Джанни, Джанни сидел рядом со мной, так что я опять получил возможность вглядываться в ее затылок, но если перегнуться и вытянуть вперед шею, то был виден и профиль (тогда он был виден, а вот сейчас лицо Лилы загорожено дрожащими квадратиками). Быстрые приветы, как, и вы тоже тут, вот совпадение. По мнению Джанни, мы были слишком юными для наших девиц, а что я играл на сцене с пилюлей за щекой и был не хуже Джерри Льюиса, не столь уж было важно, над такими посмеиваются, в таких не влюбляются.
Но мне все равно было замечательно. Впивать текст «Сирано» реплику за репликой, когда впереди сидит Лила, головокружение нарастало. Я уже не понимал, какова собой Роксана, выступавшая на сцене, потому что спиной ко мне, наискосок, у меня имелась Роксана своя. Мне казалось, я понимал, когда она была растрогана (кого не трогает Сирано, написанный, чтоб размягчать даже каменные сердца?), и я самонадеянно решал, что она растрогивается не вместе со мной, а обо мне и для меня. Я не мог вожделеть большего: я, Сирано и она. Прочие были толпой и безымянны.
Покуда Роксана, наклонясь, целовала чело Сирано, я был совершенно един с Лилой. В ту минуту, даже, допустим, не зная, она не могла не любить меня. Кроме того, Сирано прождал годы и годы и годы, пока она наконец осознала… Так что мог подождать и я. В ту минуту я побывал в нескольких шагах от эмпирея.
Любить затылок. Любить, желтый жакет. Желтый жакет, в котором она появилась однажды в школе, золотясь на апрельском солнце, жакет, вошедший в мои стихи. С тех пор я не мог видеть ни одной женщины в желтом жакете без волнения и без приступа нестерпимой ностальгии.
Вот сейчас я наконец понял, что мне там втолковывал Джанни. Я искал в течение всей жизни, во всех бывших у меня женщинах, лицо Лилы. Целую жизнь я предвосхищал возможность сыграть финальную сцену «Сирано». И, быть может, довело меня до рокового поражения именно открытие, что эта сцена отнята у меня навсегда.
Теперь я понимаю: именно Лила посулила мне, шестнадцатилетнему, надежду позабыть ночь в Диком Яру и открыться для новой любви. Мои скудные стихи были предуготованы вытеснить «Упражнения в благой смерти». С Лилою рядом, не говорю — моей, но передо мной, я повзрослел бы, прорастая, образно говоря, сквозь лицейские годы, и постепенно заключил бы мир с собственным детством. Однако Лила вдруг неожиданно пропала. До самого университета я неуверенно протоптался в лимбе, после чего — утратив и прочее, что составляло собою детство, а именно деда и родителей, — отказался от какой бы то ни было попытки позитивной переинтерпретации. Я просто вытеснил детство. Повел отсчет с нулевой точки. Упрятался в филологию, утешительную, ободряющую. Написал диплом по «Сну Полифила», не по истории Сопротивления. Затем произошла встреча с Паолой. Но если верить Джанни, мне не было суждено изжить первичную нереализованность. Я вытеснил все, да не все: не вытеснил лицо Лилы. И продолжал искать этот лик в толпе, но шел не вспять, куда положено идти за минувшим, а вперед, совершая поиск, увы, как мне теперь сообщили, — тщетный.
Преимущество теперешнего сна, с причудливыми лабиринтными отводами, по которым я, хотя и представляю себе взаимоположение эпох, могу свободно перемещаться во времени, презревая его однонаправленность, — преимущество в том, что теперь я могу перечувствовать все опять, ибо теперь уже не непреложны для меня законы «вперед» и «назад», точки расположены на едином круге, охватившем несколько геологических пластов, и в этом круге, а точнее сказать, в этой спирали Лила постоянно и по-новому рядом со мной в каждый миг моего балета очарованной пчелы, страшащейся прильнуть к желтой пыльце — к желтизне ее жакета. Лила всегда со мной, равно как и Мишка Анджело, и как доктор Озимо, и как чучельщик Пьяцца, Ада, папа, и мама, и дедушка, я вернул себе ароматы и запахи тех лет, все вернул, включая — гармонично и милосердно — даже ночь в Диком Яру, и включая даже Граньолу.
Я такой эгоист? Паола и девочки дожидаются за дверью, благодаря им я целых сорок лет позволял себе блуждать в разысканиях Лилы, головою в облаках, а ногами все-таки на твердой почве. Они вывели меня из замкнутого мира, и, сколько я ни глушил себя инкунабулами и пергаментами, я ведь породил и новую жизнь! Вот они убиваются, а я провозглашаю себя блаженным. Хотя, если разобраться, так ли я виноват. Выбраться же все равно не светит. Так хотя бы получу удовольствие в своем подвешенном состоянии. До того подвешенном, что даже закрадывается подозрение, что между нынешним моментом и тем, в который я проснулся тут, где нахожусь, хотя и перечувствовал чуть ли не двадцать лет последовательно, миг за мигом, на самом деле пролетело только две или три секунды — так вот достаточно, бывает, смежить глаза, и вмиг во сне прокручивается длинная замысловатая история.
Может, я и правда в коме, но читаю не воспоминания, а сновидения? Знаю, иногда во сне мерещится, будто вспоминаешь, а проснувшись, приходится признавать с сожалением, что воспоминания были не твои… Ну вот, в частности, мне нередко снилось, будто я наконец возвратился в какой-то старый дом, где давно не был, но где мне побывать весьма и весьма желательно, и давно пора, и где оставлено много-много вещей. Это некое подобие секретной квартиры, где я жил и которую обставил по собственному вкусу. Во сне я превосходно опознавал каждый предмет мебели, каждую комнату, разве что иногда сердился, потому что знал, что непременно в коридоре между дверями гостиной и ванной должна быть еще одна дверь, за дверью еще одна комната… но двери нет как нет. Замуровали. В процессе пробуждения я чувствовал вожделение и тоску по этому укромному убежищу, но, пробудившись, соображал, что воспоминание принадлежало сну, а дома этого я помнить не мог, потому что такого дома, по крайней мере в моей собственной личной жизни, отроду не бывало. Поэтому часто я думал, что во сне мы, случается, завладеваем воспоминаниями кого-то.
Однако мне никогда не выпадало видеть во сне, будто я вижу сон, вроде как происходит в этот раз. Что и доказывает, что этот раз — не сон. Кроме того, во снах воспоминания размыты и расплывчаты, а ныне я помню страницу за страницей, иллюстрацию за иллюстрацией — без единого изъятия, — которые пролистал в эти последние два месяца в Соларе. Я помню то, что случилось и имело место реально.
Но кто докажет, что то, что я вспомнил в ходе нынешнего сна, случилось и реально? И что оно имело место? А может, папа с мамой на самом деле были другими? И доктор Озимо на свете не существовал никогда? А также и Анджело-Мишка? А что, если я никогда не переживал ту туманную ночь на склоне Яра? О, хуже, — если мне привиделось во сне, будто я пробуждаюсь в больнице, позабывший, кто я и что я? Если мне приснилась Паола-жена, две дочери и трое внуков? А на самом деле памяти я не терял, просто я некто другой — бог меня разберет, кто я, — по зловредности судьбы загремевший сюда (в кому, а может быть, в лимб), остальной же антураж — расплывчатые тени, помаргивающие в тумане огоньки. Иначе с какой бы стати всему, что я расценивал как припомненное до сей минуты, быть настолько связанным с темой тумана? Это, видимо, просто знак: жизнь есть сон.[388] Жизнь есть сон — цитата. И если все прочие цитаты, и те, которыми я забрасывал доктора, Паолу и Сибиллу, не что иное, как порождение того же самого настырного сна? Что, если не существовало на свете ни Кардуччи, ни Элиота, ни Пасколи, ни Гюисманса, ни всего остального, относимого мной к энциклопедической эрудиции? Если Токио вовсе не столица Японии, Наполеон не только не умирал на Святой Елене, но даже и никогда и не рождался? И если сущее существует помимо меня? Параллельный мир, в котором поди разбери, что на самом деле происходит и что раньше происходило… Может, в этом мире мне подобные — вкупе со мной — все мы обладаем зеленой чешуйчатою кожей и четырьмя членистыми усиками над единственным глазом?
Нет стопроцентной гарантии, что дело так не обстоит. Но если бы я измыслил целую вселенную изнутри своего мозга, вселенную, в которой имеют место не только Паола с Сибиллой, но и написана «Божественная комедия» и изобретена атомная бомба, я бы задействовал такую емкость смыслопорождения, которая превосходит возможности индивида — если и дальше считать, конечно, что я индивид, а не колония сообщающихся между собой интеллектов.
А если все не так и Некто показывает мне фильм непосредственно у меня в голове? Может, я только лишь отдельный мозг в питательном растворе, в бульоне, в стеклянной банке, подобный собачьим гениталиям, заформалиненный, и некий Манипулятор вводит стимулы с целью — заставить меня верить, будто у меня и тело настоящее было, и разные другие существа вели свою жизнь от меня неподалеку? А на самом деле имеются только Манипулятор и мозг. Но если мы только заспиртованные мозги, способны ли мы осознавать, что мы заспиртованные мозги, или наш удел — думать, будто мы являем собой нечто инакое?
Если я мозг в банке раствора, мне остается только дожидаться новых стимулов. Идеальнейший наблюдатель, я проживаю этот нескончаемый кинопросмотр и верю, будто фильм рассказывает про меня… Нет, нет. То, что я сейчас вижу, — не что иное, как фильм номер десять тысяч девятьсот девяносто девять, а предыдущие десять тысяч с лишком фильмов я уже просмотрел во снах, в одном я отождествился с Цезарем, и перешел Рубикон, и принял в мучениях, как бык на бойне, двадцать три ножевые раны. В другом сне я был синьор Пьяцца, я бальзамировал куниц. В третьем сне я был Анджело-Мишкой и не в силах был понять, отчего меня кинули в огонь после стольких лет вернейшей службы. А в каком-то еще другом сне мне могло бы выпасть оказаться Сибиллой и терзаться неведением — припомнит ли Ямбо когда-нибудь нашу любовную историю. В данный момент я являю собой временное «я». Завтра, может быть, стану динозавром, у которого начинает кое-где побаливать от холода, надвигается оледенение, холод приведет к полному вымиранию нас. Послезавтра мне выпадет на долю побыть абрикосом, воробьем, гиеной, былинкой.
Я решаю не сдаваться. Я решаю выяснить, кто я. Что есть полностью бесспорного в моем статусе? Вот что в точности: воспоминания, выплывавшие на начальной стадии этого моего периода, который я считаю пребыванием в коме, — были смутными, были туманными, и между ними имелись зияния, как в недоделанной мозаике. Гадательность, прерывистость, крошенина… в частности, я до сих пор не в состоянии воссоздать лицо Лилы. А воспоминания недавней Солары и недавнего перед Соларой Милана после апрельского пробуждения в больнице — вполне отчетливы, простроены в логическом порядке и поддаются топографическому и хронологическому ранжированию. Я повстречался с Ванессой на площади Каироли, перед тем как приобрел собачьи гениталии на Кордузио. Конечно, может и сон быть срежиссирован таким образом, что одни воспоминания четки, а другие мутны, но явная разноплановость двух этих разновидностей подводит меня как бы то ни было — к решению. Чтобы все-таки выжить (очень смешная формулировка для такого, как я, который, не исключается, что умер), я принимаю принципиальное решение, что Гратароло, Паола, Сибилла, мое бюро, Солара со всем, что в ней есть, с Амалией и с историей про дедушкину касторку, — суть факты истинные. На подобных принципиальных допущениях строится жизнь у всех и всегда. Не исключается, что всех и всегда дурит и морочит некий пакостный гений… но для того чтобы жить и чтоб действовать, люди принимают за основополагающий принцип, что все наблюдаемое ими — реально. Если давать себе волю и сомневаться, существует ли жизнь вне сознания, — действованию крышка. Остается жить мыслями. А так как мыслями руководит-таки пакостный гений, мы либо свалимся с лестницы, либо попросту помрем с голодухи.
Именно в Соларе (которая, соответственно моему допущению, реально существует) я читал свои старые стихи, посвященные Существу, заключенному в эту тайну текучую, и именно в Соларе я услышал от Джанни по телефону, что существо существовало и именовалось Лила Саба. О Лиле Саба говорил и мой сон. Следовательно, Анджело-Мишка может быть и полной фикцией, но Лила Саба — реальный факт. С другой стороны, если бы она не была реальным фактом и являла собой только порождение сна, почему бы сну не предоставить мне среди прочего и лицо Лилы? Когда нам снятся покойники, они обычно вежливы и услужливы, даже советуют, на какие цифры в лотерее ставить, чтобы выиграть, и с чего бы Лила отказывала мне? Если я не в силах вспомнить ее полностью, это означает, что где-то вне пределов сна имеется довольно строгий контрольный пост и почему-то мне не удается пройти сквозь контроль и просочиться в собственный сон.
Разумеется, ни одна из моих путаных выкладок не выдерживает критики. Что я не могу пройти через контрольный пост — возможно, что и само это непрохождение как раз мне приснилось. А возможно, Манипулятор не захотел (столь коварен? или столь сострадателен?) зарядить в меня изображение Лилы. Не желает показывать ее лицо… Но и это не очень существенная помеха. Во сне люди часто видят знакомцев или знаменитостей без лиц, тем не менее моментально понимают, что это именно тот-то.
Ни одна моя гипотеза не выдерживает логической проверки. Однако именно тот факт, что я проверяю свои мысли логикой, доказывает, что я не сплю. Мысли во снах нелогичны. Спящие на нелогичность не жалуются.
Словом, я принимаю за данность, что имеется определенный порядок вещей. Интересно, кому придет в голову прийти в мою голову и со мной поспорить.
Если б я увидел лицо Лилы, я уверился бы, что она существовала на свете. Да не к кому обратиться за помощью. Я совершенно одинок. Я не могу обратиться ни к кому из тех, кто вовне меня, ибо и господь, и Манипулятор, если кто-то из двух существует, несомненно, обретаются снаружи сна: а сообщение со всем, что снаружи сна, у меня оборвано. Может, обратиться в частный сектор? К частному божеству? У него силенок, конечно, не так много, однако подобное небольшое божество уж точно будет мне благодарно за то, что я вдыхаю в него живую жизнь.
К какому же небольшому божеству? К кому же обращаться, как не к царице Лоане? Я знаю, царица Лоана тоже почерпнута из пресловутой бумажной памяти.[389] Однако я имею в виду не ту, не царицу Лоану из реального комикса, а мою собственную царицу Лоану, переработанную моим воображением — значительно более эфирную и бестелесную. Царицу — хранительницу таинственного пламени воскресения, способную оживить «каменных гостей» из любого, самого отдаленного былого.
Я обезумел? Обезумел. О, какое разумное допущение. Не в коме я, а в летаргической аутичности, и навоображал себе, будто я в коме, и навоображал, что все мною виденное во сне нереально, и даже вообразил, будто я имею право реализовывать нереальное. Хотя… разве способен безумец выработать разумную гипотезу? К тому же сумасшествие определяется как несоблюдение «чужой» нормы. А здесь нет «чужих», единственная мера всему — я сам, единственная реальность — Олимп моей памяти. Так что я заключен, как в темницу, в собственную угрюмую оболочку, в свирепую зацикленность на себе. А следовательно, если именно таково мое состояние, какая тогда может быть разница между мамой, Мишкой Анджело и царицей Лоаной? Я живу в довольно расхристанной онтологии. Обладаю верховными полномочиями создавать себе собственных богов и собственных Матерей.
И поэтому я произнес молитву:
— Добросердечная царица Лоана, во имя твоей безнадежной любви, не прошу пробудить от каменной дремы тех, кого ты принесла в жертву тысячи лет назад… Только ее лицо! Оживи ее лицо! Я взываю к тебе из бренного лимба принудительного сна, где узрел я то, что узрел, прошу тебя, вознеси меня выше, к мнимости здоровья…
Не таков ли механизм чуда, когда люди, едва выразив веру в сверхъестественное, излечиваются? Так вот, я страстно пожелал, чтобы Лоана спасла меня. Я весь напружился в надежде. Не будь я уже и без того в коме, схлопотать бы мне инсульт!
И вот действительно, свят Господь, воззрел я подобно апостолу, и вот я узрел центр Алефа,[390] однако там не просиявал беспредельный мир, а оказался разлистан целый каталог моих разнокалиберных воспоминаний.[391] Так топит снег лучами синева; Так легкий ветер, листья взвив гурьбою, Рассеивал Сибиллины слова.[392].
То есть я, да, узрел центр, но такой яркий, что после него потом все стало казаться туманной дремой. Бывает, что во снах снится, будто что-то снится. Мне же, если даже я сплю, приснилось, будто я пробудился и воспомнил то, что узрел.
Вот я узрел, будто стою внизу лестницы на площади перед лицеем, лестница уходит наверх, белая, к неоклассическим колоннам, обрамляющим вход. И вознесен я был в духе и слышал позади себя громкий голос, как бы трубный, который говорил:[393] то, что видишь, напиши в книгу, потому что все равно никто эту книгу читать не станет, ибо тебе только снится, будто ты эту самую книгу пишешь!
И вот, престол стоял на вершине лестницы, и на престоле был Сидящий, с лицом золотым, с улыбкой монгольской и свирепой,[394] с головой, венчанной огнями и смарагдом, и все подымали чаши в его честь, Минга Беспощадного, правителя Монго.
И посреди престола и вокруг престола четыре животных: Тун с ликом льва, Вультан с крылами сокола, Барэн, князь Арбории, и Ураца, царица заклинателей. И Ураца спускалась по ступеням, в одеянии пламенном, и казалась великой блудницей, облеченной в порфир и багряницу, украшенной золотом, драгоценными камнями и жемчугом, упоенной кровью людей, пришедших с Земли, и видя ее, дивился удивлением великим.
И Минг, сидящий на престоле, сказал, что желает судить людей, пришедших с Земли, и, непристойно хихикая при виде Дейл Арден, приказал, чтоб отдали ее на поедание Зверю, выходящему из моря.
И у Зверя был ужасный рог на лбу, и разверзтая пасть, и острые зубы, и когти как у хищной птицы, и хвост как тысяча скорпионов, и Дейл в слезах призывала спасти ее.
И на помощь Дейл стали взбираться по лестнице рыцари подводного мира Корелии, на остроносых двуногих, каждое с длинным хвостом морского змея… И заклинатели, преданные Гордону, на колеснице из золота и коралла, запряженной зелеными грифонами о длинных и чешуйчатых шеях… И копейщики Фрии на снежных птицах с искривленными клювами, похожими на золотые рога изобилия, и наконец после всех, в белом экипаже, бок о бок с Царицей Снегов, выезжал Флэш Гордон и кричал Мингу, что начинается великое ристалище Монго и что тому предстоит расплата за все преступления.
И по знаку Беспощадного Минга, правителя Монго, роем ниспали с неба против Гордона люди-соколы, затуманив облака, будто туча саранчи, а люди-львы с сетями и крючочными трезубцами заполнили собой площадь напротив лестницы и стремились захватить Ванни и других студентов, составлявших собой другой рой, рой на мотороллерах, и исход этой борьбы представлялся мне неясным.
Не имея ясности, Минг подал новый знак, и его небесные ракеты поднялись высоко к солнцу и прицелились на землю, когда, по знаку Гордона, другие небесные ракеты доктора Царро (Царькова) взлетели в воздух, и в небесах произошла величественная битва при сипении смертельных ракет и в языках огня, и звезды с тверди, казалось, низвергались на землю, а ракеты проникали в небо, размягчались и скручивались в трубки, как скручивается свиток Книги, и настал день Большой Игры Кима, и, завернувшись в другие многоцветные пламена, низвергались на землю и взрывались небесные ракеты Минга, поражая на той площади людей-львов. И люди-соколы падали наземь, охваченные пламенами.
И Минг, беспощадный правитель Монго, испускал вопль разъяренной твари, и его трон опрокидывался и катился по лестнице лицея, сбивая с ног боязливых придворных.
И после гибели тирана пропали Звери, прибывшие отовсюду, бездна разверзлась под ногами Урацы, которая низвергалась в водоворот серы и снова восходила кверху по лестнице лицея и над лицеем, в Град из хрусталя и драгоценных камней, озаряемый лучами всех цветов радуги, и его высота была в двенадцать тысяч стадиев, и его стены подобны стеклу чистейшему и были высотой в сто сорок четыре локтя.
В некий миг, после пламени и водяного пара, туман рассеялся, и взору с великой четкостью представилась та же лестница, свободная от всех чудовищ и белая под солнцем апреля.
Я что, вернулся к действительности? Вострубили разом семь труб, а именно: трубачи из оркестра «Четра» под руководством Пиппо Барциццы, трубачи из оркестра «Мелодика» под руководством Чинико Анджелини и трубачи оркестра «Ритмо-симфоника» под руководством Альберто Семприни. Двери лицея широко распахнулись, их непристойно распялил мольеровский доктор[395] с таблеткой от головной боли «Фиат» и торжественно ударил жезлом для провозвещения Архонтов.[396].
И вот Архонты шествуют сверху вниз по сторонам лестницы. Мужчины выходят раньше, располагаются будто сонмище ангелов для схождения со всех семи небес, в пиджаках в полоску и белых брюках, — похожи на ухажеров Дианы Палмер.
После этого у подножья лестницы появился Мандрейк-Маг, непринужденно поигрывая тростью. Он взбежал, раскланиваясь и приподнимая цилиндр, и при каждом его шаге соответствующая ступень лестницы освещалась. Мандрейк пропел: Построю лестницу я прямо в рай, За ступенью еще ступень, Я туда доберусь, доберусь, так и знай, По ступенечке каждый день!
Мандрейк взвихрил свою тросточку в небо и провозгласил появление Леди-Дракон, затянутой в черные шелка.[397] На каждой ступени преклоняли колени и махали своими соломенными шляпами в знак обожания многочисленные студенты, а она выпевала развратным голосом саксофона перед случкой: Sentimental, Эта ночь была как греза, Осенью дышала даль, Увядала роза.
За нею спустились наконец-то возвратившиеяя на нашу планету Гордон, Дейл Арден и доктор Царро, и в свою очередь они пропели: Синее небо улыбнулось мне, Синее небо, куда я ни гляжу, Синие птицы ласково поют, Синие птицы, куда бы я ни шел.
За ними спикировал Джордж Формби с укулеле и лошадиной улыбкой, наяривая: Как на лету! Повсюду странно мне и так легко! И я пою! И я пою, куда бы я ни шел! Когда иду, Как на лету, Как на лету…
Кубарем катятся семь гномов, скандируя имена семи царей Рима и запамятовав последнего, вприпрыжку скачут Микки-Маус с Минни в компании Хораса Хорсколлара и коровы Кларабеллы, отягощенной диадемами из собственного клада, под мелодию «Однако Пиппо знать не знал». Сошли строем Пиппо, Пертика и Палла,[398] Чип, и Курица, и Альвар, почти что корсар, с Алонсо-Алонсо по прозвищу Алонсо, ранее судимым за похищение жирафы,[399] и тут же, под ручку, Дик Фульмине, Дзамбо, Баррейра, Белая маска и Флаттавион,[400] они спели балладу «Шел по лесу партизан», за ними маршем продефилировали все мальчики из «Сердца» Де Амичиса во главе с Деросси, с маленьким ломбардцем-разведчиком, с сардинским барабанщиком и с отцом Коретти, чья ладонь еще была тепла от рукопожатия короля-душегуба. Маршируя, они пели: Прощай, Лугано bella, Нас безвинно изгоняют, Анархистам опять далёко, далёко дорога легла, а Франти в последнем ряду, плетясь за остальными, имел покаянный вид и лепетал: Усни, не плачь, Иисусе драгоценный.
Сделался фейерверк. Залитое солнцем небо — россыпь золотых звезд. По ступеням сияющей лестницы сверзились Термогеновый человек,[401] и пятнадцать дядей Гаэтано, и ощетиненный карандашами человек-реклама Пресбитеро,[402] руки-ноги их дрыгались в осатанелой чечетке: Я янки дудл денди, из томов «Библиотеки для юношества» выбежали взрослые и дети — Джильола из Коллефьорито, племя Лесовых зайцев, синьорина из Сольмано, Джанна Превенти, Карлетто из Керноэля, Рампикино, Эдит, наследница Ферлака, Сюзетта Моненти, Микеле из Вальдарты, Мелькиорре Фьяммати, Генрих из Вальневе, Валия и Тамариск, летучим отрядом командовала летучая Мэри Поппинс, и у всех были военные фуражки мальчишек с улицы Пала[403] и длинные носы, как у Пиноккио. Отстукивали ритм костылями кот с лисой и пританцовывали конвоировавшие их жандармы.[404].
Затем, по легкому манию психопомпа, появился Сандокан. Он был одет в тунику из индийского шелка, перепоясанную синим кушаком, — на кушаке драгоценные камни. Его тюрбан был увенчан алмазом величиной с орех. За поясом пара арабских кинжалов замечательной работы, в руке палаш в испещренных рубинами ножнах. Он пел приятным баритоном: В прекрасном Сингапуре, Под звездами в лазури, Взошла наша любовь, за ним крались его ручные тигры, ятаганы в зубах, алкая крови и подвывая: Момпрачем, одолевший Англию, О, тобой гордится корсар, Покоривший Александрию, Мальту, Суду и Гибралтар…
Затем показался Сирано де Бержерак, с обнаженной шпагой, к вашим услугам, он пел немножко в нос, жестикулируя к зрителям: Знакомьтесь, моя кузина, Она оригиналка, Совсем не образина И вовсе не нахалка. Танцует буги-вуги, Отнюдь не склонна к нытью И учит на досуге Английский язык for you.
За ним, извиваясь, Джозефин Бейкер, на этот раз обнаженная, как калмычки в «Расах и народностях земного шара», в юбочке из бананов: До чего я убиваюсь и грущу, Что случайно, боже, грех я допущу.
И вот спускается Диана Палмер с песней: Больше нет, больше нет такой любви, Янес де Гомера выводит иберийские рулады: О Maria la О, Поцелуй меня, О Maria la О, Я люблю тебя., Перед нежным взглядом Я не устою, близится и лилльский палач с миледи Винтер, она всхлипывает: И золото волос, и нежный сочный рот, но тот срезает ей голову единым движеньем, шурхх — и восхитительная головка Миледи с выжженной лилией на лбу,[405] подпрыгивая, скачет вниз до самого основания лестницы, почти к моим ногам, и тут Четыре Мушкетера затягивают фальцетами: Предпочитает ужинать в шесть, В восемь ей поздно, так хочет есть, Всех ее пакостей не перечесть, Шельма эта Миледи! Сходит вниз Эдмон Дантес с куплетиком: О, вы попали к богачу! Я уплачу, я уплачу! — за ним подсеменивает аббат Фариа в мешковинном саване, показывая на Дантеса пальцем и распевая: Вот этот, вот этот, да, в точности вот этот, а следом за ним вприскачку Джим, доктор Ливси, лорд Трелони, капитан Смоллетт и Долговязый Джон Сильвер (причем последний переодет Одноногогим Питером и на каждой ступеньке пристукивает раз настоящей ногой и два-три-четыре деревянной), они требуют от аббата Фариа вернуть сокровища капитана Флинта. Бен Ган[406] с улыбкой свирепого Триггера Хокса[407] цедит сквозь свои песьи клыки «cheese!». Под бряцанье тевтонских подков сходит геноссе Рихард, каблуки выбивают: New York, New York, что за город, подруга! Там с севера Бронкс и Бэттери с юга! Человек, который смеется, обхватив леди Джозиану, нагую, какой может быть только женщина во всеоружии, по десять притопов подметками на каждой ступеньке: Вот и ритм, Вот и музыка, И красотка, Кто чего бы еще желал?
Вверх по лестнице, ведущей вниз, протягивается (сценический эффект поставлен доктором Царро-Царьковым) сияющий длинный рельс, и по нему наверх от самого низа взмывает Филофея, добирается до верхней площадки, проникает в вестибюль лицея — и, подобно рою из веселого улья, показывается и спешит по лестнице вниз вся компания, состоящая из деда, мамы, папы, ведущего маленькую Аду, доктора Озимо, господина Пьяццы, двоих священников (дона Коньяссо и настоятеля Сан-Мартинской церкви) вкупе с Граньолой, шея которого обмотана бинтами, подпирающими затылок, так что он походит на Эрика фон Штрогейма[408] и даже плечи у него почти выправлены. Вся компания поет:
Над ними планирует Мео, огромные уши развеваются в воздухе по высокой ослиной моде, в беспорядочную стайку врываются мальчишки из команды при молельне, все они переодеты в форму «Патруля слоновой кости», прицеливаются в Мео, ружья делают «crack-crack», они выталкивают вперед Фэнга, это гибкая черная пантера, с экзотическим песнопением весь караван идет в Тиграи.
Поохотившись для порядку (crack-crack) на каких-то гуляющих неподалеку носорогов, все подбрасывают оружие и головные уборы, салютуя ей — царице Лоане.
Она выходит в целомудренном бюстгальтере и в юбке, почти открывающей пупок, с лицом, укутанным белым покрывалом, покачивает бедрами между двух мавров, наряженных императорами инков.
Ко мне подходит девушка из «Безумств Зигфилда»,[409] улыбается, делает мне ободряющий жест, показывает на проем лицейской двери, откуда появляется дон Боско.
За ним мой духовный наставник отец Ренато, в протестантском сюртуке, поет за его спиной (будучи мистиком, но также и священником широких взглядов): Возле казармы, где большой забор, Две наших тени una facta sunt… Давай, покуда не умрем, Infra laternam stabimus, Olim Lili Marleen, Olim Lili Marleen. Святой же, с лицом всерадостным, в засаленной рясе и в громоздких сальских сандалиях,[410] при каждом чечеточном соскоке с уровня на уровень держит на вытянутой руке перед собой и над собой (так держит Мандрейк цилиндр) книгу «Осмотрительный отрок» и, слышится мне, поет: omnia munda mundis,[411] и вот, невеста готова, и ей было дано одеться в сияющий незапятнанный виссон, она подобна жемчугу драгоценному, я пришел сказать тебе то, чему суждено произойти…
Итак, позволение одержано… Двое клириков расходятся по дальним краям самой нижней ступени и милостивым жестом позволяют отвести притворы дверей. Выходят девочки из женского класса, в прозрачных окутывающих покрывалах, фигуры их танца воспроизводят непорочную розу, они поворачиваются в профиль и вздымают к небесам руки, и на просвет становятся видны их девственные груди. Наступил час. Она покажется в апофеозе этого сиятельного апокалипсиса. Она покажется, Лила.
Какой она будет? В содрогании предвкушаю.
Будет это девица семнадцати лет,[412] восхитительная, как роза, распахнувшая всю свою свежесть первым заревам росистого утра, в долгополой лазурной сорочке, охваченной от талии до колен серебристою сеткой, так что синева ткани не сможет соперничать с просинью ее радужных глаз, с этими томными зарницами, а рассыпавшиеся белокурые локоны, мягкие и блестящие, будут украшены одним венком из цветов? Будет ли это создание на пороге восемнадцатой весны, с кожей до такой степени тонкой, что через белизну будет просматриваться розоватый нюанс, около глаз — чуть заметный отлив аквамарина, и на лбу и у висков — мелкие голубенькие жилки, и рядом с тонкими светлыми прядями, водопадом ласкающими щеку, ее голубые нежнейшие глаза покажутся парящими во влажной и сверкающей среде, а улыбка ее будет детской, но когда она пожелает сменить нрав на серьезный, тонкая пульсирующая складка обозначится по краям ее губ? Будет она семнадцатилетней, стройной и изящной, и с талией такою тонкой, какая может быть обхвачена пальцами одной руки, с кожею бархатной, как свежераспустившийся цветок, с шевелюрой, укутывающей ее в живописном беспорядке подобно золотому дождю, поверх белоснежного корсажа, охватывающего грудь? Дерзкий лоб будет господствовать над ее лицом, имеющим совершенство овала, ее кожа будет матово-лучезарной, ее бархатная свежесть, мнится, будет заимствована от лепестков камелии, едва прогретых лучами утреннего светила, а черные искрометные зрачки едва дозволят увидеть у самых век, окутанных длиннейшими ресницами, сизоватую сквозистость глазного яблока.
Нет. Ее туника будет смело раздвоена на боках, обнажены рамена, и осененные тенью тайны станут угадываться под покровами. Медлительно отстегнет что-то под густой гривой волос, и внезапно долгие, обвивающие, будто саван, шелка низойдут, и мой взгляд обежит все без утайки ее тело, укутанное только облегающим белым исподним, а поверх талии — поясом с двухголовой золотой змейкой, руки она скрестит на груди, я обезумею от ее андрогинных форм, сойду с ума по этой плоти, белой, точно сердцевина стеблей бамбука, по этим губам жертвы, по этой голубой ленте, обнимающей подбородок, это ангел из требника, переодетый богоматерью (святотатство извращенного иллюстратора): на плоской груди фигуры проклюнутся женские сосцы, небольшие, но явственные, они всхолмятся, разделенные, остренькие; линия, обозначив талию, чуть скруглится по направлению к бедрам, чтобы затем протянуться и сойти на нет, очертив чересчур долгие ноги Евы Луки Лейденского. Зеленые неискренние глаза, большеротая тревожащая улыбка, рыжеватые с отливом старого золота тяжелые волосы. Эта голова противоречит невинному абрису ее тела. И эта жаркая химера, плод непревзойденных потуг искусства и похотливости, это завораживающее чудовище откроется во всем своем тайном роскошестве. Ляпис-лазуревые ромбы перетекут в арабески, вьющиеся по куполу, где по перламутровым инкрустациям поскачут радужные блики, отраженные от призм. Она будет обнаженной, как герцогиня Джозиана. В порыве танца покрывала разойдутся и ниспадут узорочья. Она будет одета только в драгоценности, в сияющие минералы. Корсаж сожмет ее талию — он будет не шире кушака; и как великолепная застежка, под шейным кольцом адамантовый аграф разметает во все стороны сноп лучей из ложбинки между грудей. Ниже, на бедрах, пояс, обволокший верхнюю часть ляжек, по которому бьется, не зная покоя, огромная подвеска, изливающая карбункуло-смарагдовый водопад. В просвете между корсажем и поясом вскруглится живот с пупком, подобным ониксовой, молочных тонов, подкрашенной розоватым колером печати. От сияния лучей, рассеивающихся от ее гордой головы, воспалятся все грани ее камней. Драгоценности, ожив, озарят ее тело гаревыми контурами, огненные жала изъязвят шею, колени, локти — жала, рдяные, что угли, лиловые что газовое пламя, голубые, будто вспыхнувший спирт, белые, как свет далеких звезд. Она запросит отхлестать ее, подберет руками власяницу аббатисы, семихвосткой из шелковых бечевок в ознаменование семи смертных грехов, на каждой бечевке семь узлов в ознаменование семи способов творения греха каждого, розами покажутся капли крови, что выступят от бичевания на ее теле, она будет стройной, как церковные свечи, взор ее — мечами пронзающий взор, я стану умолять, чтобы дала мне взойти на костер, как монаху, стану умолять, чтобы, бледнее зимнего рассвета, белее воска, со сложенными на гладкой груди молитвенными руками, она бы восстала, выпрямившись, в белой сорочке, залитой кровью сердец, проливших кровь во имя Ея…
Нет, нет! Какой же дурной литературой я обольстился. Нет, я уже не подросток в чесотке раннего полового зуда. Мне нужно ту самую, простую, какую я любил в свое время, — лицо и желтый жакет. Ту, милую, что не выходит из головы, — а не роскошную, от которой теряют голову. Я приму и слабую, и больную, какой она была в свой последний месяц в Бразилии, и я повторю ей: ты прекраснейшая из созданий света, я не променяю твои грустные глаза и твою бледность на великолепие всех ангелов неба! Хочу видеть, как она парит над водяной струею, одинокая и неподвижная, со взглядом, устремленным на море, существо заключенное, колдовски превратившееся в странную, в неповторимую морскую птицу с длинными и топкими ногами,[413] напоминающими ноги аиста. Не беспокоя ее своим вожделением, я останусь от нее на расстоянии, как от далекой принцессы…
Не знаю, таинственное ли пламя царицы Лоаны гложет изнутри мои олубеневшие лобные доли, таинственный ли эликсир промывает закопченные страницы бумажной памяти, на которых такое множество поврежденных и нечитаемых мест, в том числе те, что мне совершенно необходимо прочитать. Или это я сам напруживаю нервы усилием на грани нестерпимости… Если бы я мог сотрястись в моем нынешнем состоянии, я бы сотрясся. Внутри такая болтанка, какая бывает на море в шторма. И в то же время вроде предвосхищения оргазма. Пещеристые тела мозга наполняет живая кровь, что-то готовится во мне лопнуть — или же распуститься.
В точности как в тот день в подъезде, готовлюсь наконец-таки увидеть Лилу, она сойдет еще целомудреннее, еще соблазнительней, в черном школьном переднике, светя, чем солнце даже, сильнее, и светлее, чем лупа, и белее, гибкая, не ведающая, что она есть средоточие и истинный пуп земли. Я увижу ее славное личико, прямой нос, губы, из-под которых при улыбке чуть выглядывают верхние резцы, как у кролика, она мой ангорский кролик, мой кот Мату, мурлычущий, легонько отряхивая мягкую шерсть, моя голубка, горностай, моя белочка. Она опустится на землю, как утренняя изморозь, и, увидев меня, сделает легкий знак рукой не то чтобы пригласить, но все же — чтобы удержать, чтоб воспрепятствовать моему повторному от нее бегству.
Наконец я узнаю, как играется бесконечно сцена развязки моего «Сирано», узнаю, кого же я искал всю на этой земле жизнь, от Паолы до Сибиллы. И воссоединюсь. И пребуду с покоем.
Только ни в коем случае не спрашивать: «Здесь проживает семейство Ванцетти?» Улучу наконец свою Оказию.
Однако fumifugium цвета мыши клубится на вершине лестницы, загораживая двери.
Чувствую наплыв холода, поднимаю глаза.
Отчего это солнце почернело?