Таинственное пламя царицы Лоаны.

Глава 11. На Капо Кабана, вблизи океана.

Множество дней я прокопался в этой капелле, а как темнело, брал порцию чтения с собой и уходил на всю ночь рассматривать добычу в кабинет дедушки, под свет зеленой лампы, под голос радиоэфира (я уже привык думать, будто это радио и будто оно ловит эфир), сплавляя в едином тигле то, что я слушал, с тем, что читал.

На стеллажах в капелле лежали непереплетенные, но аккуратно подобранные в стопки комиксы моего отрочества. Они не имели отношения к дедушке. Выпуски с 1936 по 1945 год.

Как я и сам предполагал и как подтвердил мне Джанни, деду бы хотелось, чтобы я читал не комиксы, а Сальгари и Дюма. Потому, оберегая свои вкусы, я складывал это добро подальше от дедушкиного доступа. И все же некоторые выпуски были датированы 1936 годом, то есть когда я еще не ходил в школу, а значит, если не дед, то кто-то другой купил мне эти журнальчики. Воображаю, дед возражал и упрекал моих родителей:

— Зачем вы вообще покупаете ему эту белиберду?

Те, наоборот, относились к комиксам снисходительно, поскольку и сами в детстве читывали их.

В первой стопке — «Коррьере деи пикколи». Начиная с 1936 года на его обложках появляется гриф «anno XVIII», но не в смысле Фашистской эры, а в смысле «со дня основания журнальчика». Делаю вывод, что «Коррьере деи пикколи» выходил с первых лет столетия, и, значит, радовал собою и моих маму с папой: может быть, они сами сильнее радовались, пересказывая мне его, нежели я, когда слушал их пересказы.

Как бы то ни было, листая «Коррьерино» (вот выкатилось словцо — не сам же я его придумал?), я снова испытал чувство странности, как всякий раз в эти последние дни. В «Коррьерино» одинаково бесстрастно иллюстрировались и фашистские лозунги, и фантастические миры, населенные сказочными и гротескными персонажами. Серьезные, идейно выдержанные рассказы — и тут же поделенные на квадратики страницы, кальки с американских оригиналов, единственная дань национальной традиции: картинки не должны были содержать пузырей с репликами. Все публикации «Коррьерино» оформлялись по принципу «картинка — подпись». К серьезным сюжетам — длинные подписи, к юморескам — стишки.

Новая карикатура: господин Бонавентура (Qui comincia l'avventura — del signor Bonaventura), да, конечно, помню это имя, эти рассказики о господине в неподражаемых белых штанах трапециевидного покроя, который всякий раз в начале истории, совершенно непредсказуемо и неожиданно, становился владельцем миллиона лир (в те времена, когда мечтой было иметь «тысячу лир в получку»!), а в конце приключения опять оказывался гол как сокол — и ждал нового везенья. Такой же мот, как господин Пампурио, о котром спрашивалось: Видали такого транжиру? Опять покупает квартиру! (Signor Pampurio che arcicontento, vuol cambiare appartamento). По стилю рисунка и по подписи автора было ясно, что эти рисованные ленты — итальянские. Итальянскими были и истории про Стрекозу и Муравья, про Калоджеро Сорбару, про Мартына Мума, «легкодума», который был так легковесен, что с ветром летал в поднебесье, и про профессора Ламбикки, изобретателя чудодейственного лака, мазнешь им по картинке — картинка оживает, так что дом профессора наполняется непрошеными персонажами, от обуянного Орланда до карточного короля, сердитого на то, что его выдернули из уютной Алисиной страны чудес.

Глава 11. На Капо Кабана, вблизи океана. Часть вторая. Бумажная память[172]. Таинственное пламя царицы Лоаны.

Примечание к рисунку[271].

Другие ленты были пронизаны, напротив, американским духом: в них действовали кот Мио Мао (в оригинале, как я потом выяснил, он был Феликс), сорванцы в колониальном обмундировании Биби и Бибо (Katzenjammer Kids) и троица Фортунелло, Арчибальдо и Петронилла (Happy Hooligan, Jiggs и Maggie) — эти рисованные обитатели интерьеров Крайслер-Билдинга то и дело напирали на рамки, почти прорывая кадр.

Глава 11. На Капо Кабана, вблизи океана. Часть вторая. Бумажная память[172]. Таинственное пламя царицы Лоаны.

Поразительно, что в «Коррьерино» печатались и приключения солдата Мармиттоне («Недотепы»), обмундированного в точности как мои солдатики из Потешной роты. То по собственной недотепистости, то по идиотизму лампасно-усастых генералов, Мармиттоне в конце каждой серии попадал на гауптвахту. Вообще ему сильно не хватало воинственности и фашистского духа. Парадоксально: подобного недотепу допускали соседствовать с эпическими сказами о юных итальянских героях, цивилизующих Эфиопию (в комиксе «Последний вождь» бойцы абиссинского сопротивления именовались «бандформированиями»), с рассказами о молодых фашистах из «Героя Виллаэрмосы»,[272] дерущихся плечом к плечу с франкистами против кровожадных краснорубашечных республиканцев. Разумеется, в «Герое Виллаэрмосы» не оговаривалось, что на каждого итальянца в рядах фалангистов приходился итальянец в составе Интернациональных бригад.

Рядом со стопкой «Коррьерино» лежала стопка «Витториозо». «Витториозо» начинался с 1940 года, и в первых его выпусках печатались настоящие комиксы с репликами в пузырях (впоследствии, естественно, пузыри сменились подписями). Значит, в возрасте восьми лет я все-таки добился, чтобы мне покупали чтение по моему эстетическому вкусу!

Конечно, и в «Витториозо» присутствовала та же шизофреническая раздвоенность. Очаровательные хроники Зооландии (долгошеяя Жирафона, рыбка Априлино и обезьяна Йойо) и ироикомические приключения Пиппо, Пертики и Паллы, Альвара, почти что корсара, и Алонсо-Алонсо по прозвищу Алонсо, ранее судимого за похищение жирафы, перемежались былинами о славном прошлом нашей родины и о вехах боевого настоящего, а также вестями из окопов и траншей.

Наиболее сильное впечатление производили комиксы о легионере Романо — феноменальной точностью прорисовки боевой техники: самолетов, танков, торпедоносцев и субмарин.

Глава 11. На Капо Кабана, вблизи океана. Часть вторая. Бумажная память[172]. Таинственное пламя царицы Лоаны.

После ознакомления с дедовым монтажом газетных вырезок я был теперь умудрен опытом и первым делом реагировал на дату публикации. Вот, скажем, сериал «В направлении A.O.I.». Первый выпуск напечатан 12 февраля 1941 года. В январе англичане перешли в наступление в Эритрее, 14 февраля они заняли Могадиш в Сомали, а по комиксам тем не менее все еще казалось, что Эфиопия в наших руках. Героя (поначалу воевавшего в Ливии) командируют на восточноафриканский фронт со спецпоручением лично к герцогу Аоста, в ту пору — главнокомандующему вооруженными силами Италии в Восточной Африке. Надлежит передать герцогу секретное сообщение. Герой, Романо, отправляется в путь из Северной Африки через англо-египетский Судан. Сообщение, которое несет Романо, вообще-то можно было бы передать по радио, не такой уж там был большой секрет — просто слова «Выстоять и победить!» (можно подумать, герцог Аоста без этого указания не знал бы чем заняться). Легионер Романо и горстка преданных бойцов отправляются в путь и переживают разнообразные приключения: сплошные дикари, английские танки, воздушные бои — все, что предоставляет рисовальщику широкие возможности для любования закопченною в боях броней.

Мартовские выпуски (а в марте англичане уже вовсю распоряжались в Эфиопии и единственный, до кого это еще не дошло, был легионер Романо): спецпосланец по дороге решил поохотиться на антилоп. Пятого апреля мы потеряли Аддис-Абебу, отошли и закрепились на рубежах Галла Сидамо и Амара, герцогу Аоста осталось только обороняться в Амба-Аладжи. Романо знай себе идет вперед по плану, время от времени ловя в силки слонов. Следует предположить, что и он, и читатели думали, будто все еще имеет смысл идти в Аддис-Абебу (хотя, по правде говоря, там как раз в это время восстановили правление изгнанного из Эфиопии пятью годами прежде законного негуса Хайле Силассие). Конечно, нельзя не учитывать, что в выпуске от 26 апреля ружейный выстрел вдребезги разнес радиоприемник легионера Романо. Но именно этот факт доказывает, что на предыдущей стадии сюжета радиоприемник у легионера был, и совершенно необъяснимо, отчего же легионер был настолько не осведомлен о хронике текущих событий.

В середине мая 7000 наших солдат, исчерпав боезапас и продовольствие, сдались англичанам в форте Амба-Аладжи, и с ними был взят в плен герцог Аоста. Читатели иллюстрированного журнала «Витториозо» продолжали не знать ничего, в том числе и этого, но уж бедный-то герцог Аоста поневоле должен был быть в курсе дела, — ан гляди-ка, легионер Романо 7 июня геройски доходит до герцога, и не куда-нибудь, а в Аддис-Абебу, и герцог на этой встрече выглядит свежим, как роза, и в сиянии оптимизма. Герцог читает письмо «Выстоять и победить!» и на эти слова отвечает: «Обязательно — выстоим и одержим полную победу!».

Глава 11. На Капо Кабана, вблизи океана. Часть вторая. Бумажная память[172]. Таинственное пламя царицы Лоаны.

Примечание к рисунку[273].

Само собой, рисунки делались за несколько месяцев до выхода журнала. Но интересно, что невзирая ни на какие сообщения с фронта редакторы «Витториозо» не осмеливались прекратить публикацию этого комикса. Все двигалось в прежнем направлении, в надежде, что до юных читателей не доходят кручинные и горькие вести, — и точно, кручинные вести до читателей не доходили.

Третья стопка — журнал «Тополино» («Мышонок»), то есть перелицованный на итальянский лад Микки-Маус. Там тоже рядом с разными Диснеями располагались истории из жизни балилл («Юнга на субмарине» и т. д.). Именно по этому изданию лучше всего прослеживается изменение в 1941 году официального направления мыслей. В 1941 году Италия и Германия объявили войну США, и это было именно так, я специально проверил по газетным подборкам дедушки; живешь и думаешь, что в какой-то момент американцам надоели безобразия Гитлера и они двинулись его приструнивать, так ведь нет, оказывается, дело было наоборот: Гитлер с Муссолини объявили войну США, видимо намереваясь ликвидировать Америку за несколько недель с помощью друзей-японцев. Поскольку было несколько сложновато сразу десантировать взвод СС или «Черных рубашек» с заданием взять Нью-Йорк, была развязана война на поле комиксов, и первыми ее жертвами пали репликовые пузыри, их нещадно истребили и заменили на подписи под картинками. Потом, как я увидел и в других журнальчиках, начали исчезать все американские герои комиксов, их замещали итальянские двойники. Наконец, и это была самая кровавая, самая тягостная жертва, — был казнен Микки-Маус. Неделю за неделей, выпуск за выпуском, без всякой декларации репрессий, эпизоды в «Тополино» продолжали публиковаться, но главным героем уже являлся какой-то Тоффолино, уже не мышь, а человек, хотя и о четырех пальцах (как у всех антропоморфных тварей Диснея), а его компания состояла теперь из подружки Миммы (вместо Минни) и Пиппо (вместо Гуфи). По-моему, всем остальным второстепенным персонажам, хоть их и очеловечили, было дозволено сохранить настоящие имена.

Как я отреагировал в то давнее время на происшедший катаклизм? Да, наверное, спокойно. Я же понимал, что американцы внезапно стали воплощением зла. То есть, следовательно, я понимал, что Тополино — американец? Да, явно мне пришлось на собственной шкуре испытать ряд серьезных душей Шарко. Ошеломительные перипетии читавшихся мной историй меня удивляли, а перипетии, переживаемые лично мною, похоже, не удивляли вообще.

Так, что еще? Журнальчики «Аввентурозо». Совершенно другие. Собраны мной все подряд начиная с 14 октября 1934 года.

Эти первые номера в год их выхода покупать я не мог — мне было меньше трех лет. Однако и не думаю, чтобы их принесли в дом папа с мамой. Это было чтение не для детей: американские комиксы, рассчитанные на взрослых, хотя и не сильно взыскательных. Думаю, что эти, уже не новые, уже кем-то читанные, еженедельные журнальчики подобрал, подыскал и выменял в отроческие годы лично я. После этого, в мое время, начали продаваться совершенно новые «Аввентурозо», я их, конечно, собирал, и теперь они лежали тут же рядом, это были уже не брошюрки, а переплетенные крупноформатные альбомы в твердых ярких обложках, на которых воспроизводились картинки из тех комиксов, которые публиковались внутри. То есть обложки, сделанные по принципу киношных «трейлеров».

Эти брошюры и альбомы ввели меня в новый мир с первого же комикса, с первой же страницы первого выпуска «Аввентурозо», носившего название «Разрушение мира». Герой был Флэш Гордон. Из-за козней доктора Царро (он же Царьков) Флэша Гордона забрасывало на планету Монго, где царил жестокий диктатор Минг, чье имя и лицо были исполнены демонического азиатства. Планета Монго: стеклянные небоскребы на космических плато. Подводные города. Столицы царств, проросшие стволами гигантских деревьев, долгогривые люди-львы, люди-соколы, заклинатели на службе царицы Урацы (Ацуры). Все одеты по неразборчиво-синкретичной моде, без комплексов: наподобие средневековой массовки в кино, бесчисленные робин-гуды, панцири, кольчуги, боевитого вида шлемы, а в великосветских ситуациях — герои одеты как опереточные уланы. Все персонажи, и хорошие и плохие, имеют на вооружении, без разбора, режущее и колющее оружие, луки со стрелами, а также смертоносные лучевые ружья, средствами их передвижения выступают от случая к случаю то таранные повозки, то межпланетные корабли со шпилевидными носами, сумасшедших раскрасок — в точности луна-парковые автоскутеры.

Глава 11. На Капо Кабана, вблизи океана. Часть вторая. Бумажная память[172]. Таинственное пламя царицы Лоаны.

Примечание к рисунку[274].

Гордон был блондинистым красавцем арийского типа. Этот необычный персонаж, вероятно, перебудоражил мое юношеское сознание. Да и с кем я до того, собственно, имел дело? В школьных учебниках, в итальянских комиксах — везде герои самозабвенно сражались за дуче и шествовали на смерть по команде фашистского начальства. В романах девятнадцатого века, полученных от деда (если я уже читал их во времена Гордона), — действовали люди вне закона, поставившие себя вне общества, как правило, ради личной выгоды или под влиянием преступных наклонностей, за вычетом разве что Монте-Кристо, да и тот мстил за личные обиды, а не за попираемое общественное добро. Если разобраться, даже и три мушкетера, которые по большому счету были хорошими и обладали чувством справедливости, действовали в интересах своей группировки (мушкетеры короля против гвардейцев кардинала) и боролись за награды или за назначение на капитанскую должность.

Гордон — другое дело, Гордон был борец против деспотизма. Вероятно, в то далекое время я прямо ассоциировал Минга с чудовищным Сталино, коммунарским кобелино, но не мог не угадывать в его чертах также и некоторое сходство с нашим собственным доморощенным диктатором, несомненно располагавшим властью над жизнями и смертями своих подданных. А следовательно, в лице Флэша Гордона я, надо думать, получил первое представление о борьбе за свободу (конечно, только сейчас я имею возможность обобщать подобным образом — тогда я ничего этого не думал). За свободу в Абсолютном Далеке, под взрывы бронированных астероидов в ненаших галактиках.

Я взял другие альбомы, во мне встрепетало крещендо таинственных пламен при перелистывании новых и новых выпусков, — вот они, герои, не входившие в программу школы. Чино и Франко (в оригинале — Tim Tyler и Spud Slavins), первопроходцы джунглей, в пастельных тонах, в голубеньких рубашках «Патруля слоновой кости», целью которого было — приглядывать, конечно, и за немирными туземцами, но прежде всего — бороться с эксплуататорами населения колоний, а именно с алчными торговцами слоновой костью и рабами. Сколько, сколько белых оказывались плохими — плохими врагами хороших чернокожих! Захватывающие погони как за мошенниками, так и за носорогами, карабины преследователей стреляют не «банг-банг», не «пум-пум», как в наших рисованных лентах, а странным образом «крак-крак», и этот «крак», по всей видимости, запечатлевается в самых потаенных меандрах лобных долей мозга, откуда сейчас я стараюсь выковырнуть присохшие туда мысли, — я до сих пор воспринимаю эти «крак-краки» как экзотические обетования, пароли для входа в сказочную страну. Опять, в который уж раз, ориентиром для меня служат не картинки, а звуки, вернее, фонетические записи звуков, они направляют, ведут меня, слабые отпечатки знакомых следов.

Arf arf bang crack blam buzz cai spot ciaf ciaf clamp splash crackle crackle crunch deleng gosh grunt honk honk cai meow mumble pant plop pwutt roaaar dring rumble blomp sbam buizz schranchete slam puff puff slurp smack sob gulp sprank blomp squit swoom bum thump plack clang tomp smash trac uaaaagh vrooom giddap yuk spliff augh zing slap zoom zzzzzz sniff…

Звуки. Я ловил глазами звуки, перелистывая брошюры. С самых со своих младых ногтей я был приучен к звуку пустому, flatus vocis. Вот прислышался мне, в воспоминании, звук «шурхх…» — и лоб усеялся каплями. Я посмотрел на руки — руки, да, дролсали. Почему? Где я вычитал этот звук? Или, может, это единственный звук не вычитанный, а реально услышанный?

После этого, знакомое-знакомое. Будто дома. Альбомы про «Человека в маске» («Фантома»), непокорного добротворца, почти гомосексуально обтянутого красными колготками, с черной масочкой на лице, через прорези пробивается яростный блеск белков, а зрачков совершенно не видно, и от этого он становится еще загадочнее. Вполне ясно, почему от любви к нему полностью сошла с ума великолепная Диана Пальмези (Диана Палмер), ей удавалось время от времени напечатлеть поцелуй, прильнув к герою и с трепетанием ощущая его крепкую мускулатуру под тугою тканью трико, с которым он не расставался никогда (даже когда с ним приключались огнестрельные ранения и дружественные дикари квалифицированно наматывали на него стерильный бинт — это тоже всегда поверх трико и колготок, непроницаемых даже для воды… не лило ведь с костюма струями, когда он выныривал после долгого погружения в теплые южные моря).

Глава 11. На Капо Кабана, вблизи океана. Часть вторая. Бумажная память[172]. Таинственное пламя царицы Лоаны.

Те поцелуи обязательно были редкими — потому что всякий раз в интересный момент Диану обязательно что-нибудь уволакивало прочь, по недоразумению, по проискам коварного соперника иль по иной превратности судьбы, которая немилосердна к очаровательной заграничной путешественнице, а сам Фантом не был способен удержать ее, не мог назвать ее своей супругой, будучи связан какою-то древней клятвой и обречен служению: оборонять население бенгальских джунглей от вылазок индийских пиратов и бесчинств белых колонизаторов.

Глава 11. На Капо Кабана, вблизи океана. Часть вторая. Бумажная память[172]. Таинственное пламя царицы Лоаны.

Примечание к рисунку[275].

Так-то в параллель с рисунками и с куплетами, где описывалось, как усмиряют диких злонравных абиссинцев, я наблюдал за героем, который жил по-братски бок о бок с пигмеями Бандар и с ними бок о бок сражался против агрессивных и жадных белых. Шаман Гуран был образованней и умнее бледнолицых мозгляков, в изгнании которых он участвовал не в качестве наемника, а в роли полноправного партнера, члена отряда доброкачественных справедливцев. В других героях я находил меньше революционности (если сейчас верно восстанавливаю свой политический рост в давнем отрочестве). Волшебник Мандрейк, к примеру сказать, эксплуатировал чернокожего раба Лотаря. Хотя они и были на дружеской ноге, но все-таки тот был не более чем телохранителем и слугой. Однако, что приятно, Мандрейк, заколдовывавший врагов и превращавший их пистолеты в бананы, был из приличного общества, без всяких там черных и красных мундиров, и был безукоризненно одет в цилиндр и фрак. Из приличного же общества был «Тайный агент X 9», шпионивший не за идейными врагами, а за преступниками и за баронами-грабителями, защищавший интересы налогоплательщиков, в макинтоше, пиджаке, при галстуке, с маленьким неброским пистолетиком в кармане (той модели, которая смотрится элегантно даже в руках блондинок в муаровых платьях с перьевыми воротниками, с безупречным всегда свежайшим макияжем).

Это был особый неизведанный мир, страшно вредный, надо сказать, для языка, губительный для правильной литературной речи, которую школа любыми возможными путями во мне насаждала. Да, в этих комиксах переводы с английского были топорными до карикатурности: «Это королевство Саки… Если я не ошибаюсь, мы можем найти Саки подглядывающим…» Ну и что. Тем не менее в этих безграмотных альбомах жили персонажи, не похожие на героев официальной культуры, и, может быть, благодаря тем аляповатым картинкам (неотразимым!) я причастился неклишированного представления о Добре и Зле.

Глава 11. На Капо Кабана, вблизи океана. Часть вторая. Бумажная память[172]. Таинственное пламя царицы Лоаны.

Но и это было не все. После этого я приник к целому выводку «Золотых альбомов» с первыми «Мышатами» («Торо1inо»), действовавшими в таких городских пейзажах, которые никак не могли быть мне знакомы (не знаю, впрочем, умел ли я разбираться в том малолетнем возрасте — небольшой городок ли на картинках или же американский мегаполис): «Микки, помощник сантехника» («The Plumber's Helper») с участием неописуемо безумного водопроводчика Джо Пайпера. «Микки-Маус и горилла Спектор», «Микки-Маус и охота за сокровищем», «Микки и семь привидений» и вот, наконец, «Микки и клад коровы Кларабеллы» («Mickey Mouse in Races for Riches»). Вот он, наконец, прототип миланского факсимильного издания, но оригинал, как я и помню, отпечатан совсем другими красками — в охре и коричневом цвете. Дальше альбомчик «Микки-Маус и Иностранный легион» — не потому чтобы Микки был солдафоном или головорезом, а потому что по велению гражданского долга, дабы противостоять международному шпионажу, он завербовался в Иностранный легион, где его ждали ужасные опасности, в первую очередь — по милости свирепых Триггера Хокса (Trigger Hawkes) и Одноногого Пита (Peg-leg Pete).

Глава 11. На Капо Кабана, вблизи океана. Часть вторая. Бумажная память[172]. Таинственное пламя царицы Лоаны.

Самый затрепанный альбом — «Газетчик Микки-Маус». Как сумела при фашизме проскочить в печать эта вещица на тему о свободе печати? Наверное, цензоры не отреагировали на сказочку о животных, сочтя ее нереалистичной, а следственно и неопасной. Где же я слышал: «Это печать, дорогой мой, это ее сила, слышишь. Против нее ты ничего поделать не можешь»[276]… Нет, это уже через много лет. В любом случае Мышка Микки подручными средствами сумел соорудить собственную газету — «Эхо мира», не беда, что первый номер вышел с кошмарными типографскими ляпсусами. Однако Микки не тушуется и продолжает бестрепетно публиковать all the news that's fit to print,[277] хотя беспардонные гангстеры и коррумпированные политики и суют ему палки в колеса. Что я мог слышать до той поры (ничего!) о независимой печати, которая сильнее любой цензуры?

Я узнал много полезного о собственной раздвоенности в период отрочества, пролистывая эти учебники и комиксы. Не иначе как из комиксов выстраивалась, очень даже непросто и неоднолинейно, моя гражданская личность. Именно поэтому, конечно, я тайно хранил черепки этих доисторических древностей даже и после войны, уже после того как в руки мне попали (от американских солдат) выпуски тамошних газет с напечатанными в цветных красках воскресными приложениями о таких героях, как Лил Абнер и Дик Трейси.[278] Полагаю, что наши издатели до войны не осмеливались печатать их в основном из-за рисунков, вызывающе модернистских (типичное — как выражались нацисты — дегенеративное искусство).

Взрастая годами и умом, я, вероятно, воспринял Пикассо через посредство Дика Трейси.

Глава 11. На Капо Кабана, вблизи океана. Часть вторая. Бумажная память[172]. Таинственное пламя царицы Лоаны.

А через чье же еще. Не через доисторические же мои чтения. Разве что, может, через Гордона… Наши издатели заимствовали изобралсения из американских оригиналов, естественно даже и не думая платить за авторские права, и печатали притом прескверно, с размазанными линиями и сомнительными цветовыми сочетаниями. А уж после запрета на «враждебный» идейный импорт вообще пошла вакханалия, стараниями местных рисовальщиков переодели Фантома из красных в зеленые штаны и грубовато переименовали. И это был удел всех гордо-одиноких героев, призванных сражаться с межпланетным пантеоном в журнальчике «Аввентурозо». Эти новые герои были сплошь нарисованы как попало, хотя в общем и целом симпатичны: рослый Дик Фульмине («Молния») с волевым муссолиниевским подбородком, задающий трепку, со звоном оплеух, разбойникам явно неарийского пошиба — негру Замбо, южноамериканцу Баррейре и даже вконец омефистофеленному, злокозненному Мандрейку, переименованному во Флаттавиона, каковое имя намекало на неназванный, но вредоносный этнос, и облик этого бывшего франта в итальянской переделке стал жутко неказист: вместо фрака американского мага преступник получил мятую шляпчонку и какую-то слободскую поддевку.

— Подходи, кому жизнь не дорога, — зычно обращался Дик Фульмине к своим противникам (котелки, жеваные пиджачки) и обрушивал на них кулаки-кувалды. — Это кто же? Дьявол собственной персоной! — перешептывались богомерзкие выкресты, а из темноты подоспевал четвертый супернеприятель Дика Фульмине, страшный Белая Маска, он умел попадать Дику по затылку трамбовкой или мешком, полным песку, так что Дик валился с треском на землю, говоря: «Ч… побери!» Но долго эта ситуация не длилась, потому что, несмотря на прикованность к стене темницы, которую стремительно заполняла вода, герой напряжением мускулов разрывал опутывавшие его цепи и в два-три счета успевал изловить и передать полицейскому комиссару (круглоголовому и с подбритыми усиками, но больше в стиле клерка, чем в стиле Гитлера) всю команду злоумышленников, надлежащим образом обездвиженную.

Темницу стремительно заполняет вода… по-моему, это международный комиксовый топос. У меня так палило в груди, будто угль горящий жег меня там, когда я брал в руки альбом комиксов «Ювентус», «Пятерка пик», с последним эпизодом «Знаменосец смерти». В рыцарских доспехах и в красном капюшоне-маске с прорезями для глаз, перетекающей в алую широкополую епанчу, на расставленных ногах, с задранными кверху руками, герой стоит прикованный к четырем кольцам в стене зловещего склепа, и шлюз открыт, подземная вода уже хлещет, хлещет, суля ему неминучую кончину в этой подземной норе.

Глава 11. На Капо Кабана, вблизи океана. Часть вторая. Бумажная память[172]. Таинственное пламя царицы Лоаны.

Примечание к рисунку[279].

А к тому же, к тому же! В конце альбомчиков были приплетены и другие комиксы, еще более интригующего вида. Один назывался «По морям Китая», главные герои — Джанни Мартини и его младший брат Мино. Допускаю, что сюжет почему-то не смущал меня, хотя странно, что два итальянца неизвестно с какой стати переживают приключения в регионе, где у нас нет колоний… Джанни и Мино встречают там азиатских негодяев с экзотическими кличками и очаровательных красавиц с еще более экзотическими именами — Друзилла, Бурма. Но я точно не мог не отметить своеобычную манеру рисовальщика! Все наконец объяснилось, когда у американских солдат в 1945 году я разжился оригинальными комиксами, из которых обнаружил, что та история на самом деле называлась «Терри и Пираты» — «Terry and the Pirates». Итальянские перерисовки датировались 1939 годом, когда был принят курс на итальянизацию заграничного материала. Из моей небольшой коллекции видно, что и соседи-французы не воспроизводили, а переиначивали (переводили на французский) имя Флэша Гордона: Guy l'Eclair.

Глава 11. На Капо Кабана, вблизи океана. Часть вторая. Бумажная память[172]. Таинственное пламя царицы Лоаны.

Глаз невозможно оторвать от тех обложек, от тех картинок. Будто на рауте, где все лица знакомы, но не удается припомнить ни кто, ни где, ни когда и с кем. Страшный соблазн сунуть каждому ладошку с дружелюбным: «Как дела, старик?» — и тут же отдергиваешь со смущением: попал впросак…

Щекотливое положение. Вновь я посещаю мир, куда попадаю в первый раз. Нестандартно. Возвращение в чужой дом.

Я листал и читал комиксы не по годам выпусков, и не по сериям, и не по персонажам. Перескакивал, прыгал, заворачивал обратно, скакал от героев «Коррьерино» к Уолту Диснею, от патриотической пропаганды к деяниям Мандрейка, сражающегося с Коброй. И именно в одном из старых «Коррьерино», в истории последнего раса[280] Абиссинии (героический юный фашист Марио против раса Аиту), одна картинка будто ударила меня под сердце, дав толчок не то чтобы к эрекции — к слабому эротическому позыву, какой, как я могу догадываться, испытывают импотенты. Марио бежит от раса Аиту и спасает от него Джемми, белую красавицу — жену или наложницу негуса, которая успела осознать, что будущее страны в надежных руках и Черные рубашки принесут туда свет цивилизации. Аиту, взбешенный поведением негодяйки (а она, по нашему идейному мнению, как раз теперь переставала быть негодяйкой), дает приказ спалить и дом, и прячущихся в доме беглецов. Марио и Джемми выбираются на крышу. Марио видит перед собой гигантскую развесистую азалию. «Джемми, — обращается он к спутнице. — Держитесь за меня и закройте глаза!».

Кто заподозрит Марио в дурных намерениях? Особенно в такую минуту? При этом Джемми, как всякая героиня рисованного комикса, одета в развевающуюся тунику, род пеплума, открывающую плечи, руки, верх груди. Как свидетельствуют четыре картинки, сосредоточенные на теме бегства и опасного соскакивания с крыши, пеплумы, в особенности шелковые, любят задираться спервоначала до щиколотки, потом до икры, а после этого и до бедра, и если женщина цепляется за шею юного фашиста, вся во власти боязни, то вскинутые на его плечи руки не могут не сомкнуться в спазматическом объятии, а ланита, разумеется благоуханная, никак не может не прильнуть к его залитому потом загривку. Вот так и было. На четвертой картинке Марио висит на ветви азалии, беспокоясь только, как бы не рухнуть прямо в лапы преследователей, а Джемми целиком отдалась ситуации, и, как будто в юбке разрез, видится ее левая точеная икра и вся ножка, облагороженная туфелькой на шпильке, а правая нога обнажена только до щиколотки, но поскольку кокетка сгибает ногу в колене и поднимает под прямым углом, нацелив каблук в упругую ягодицу, то платье влажно прилегает к ее телесам, подчеркивая каллипигический перегиб и сочное бедро. Не мог этот рисовальщик не понимать, какого эротического накала достигает его творение; несомненно, он ориентировался на кино или на женщин серии про Флэша Гордона, обтянутых откровенными туалетами в каскадах ослепительных камней.

Глава 11. На Капо Кабана, вблизи океана. Часть вторая. Бумажная память[172]. Таинственное пламя царицы Лоаны.

Не могу сказать, была ли эта картинка самой эротичной из всех мной виденных, но безусловно (поскольку «Коррьерино» был датирован 20 декабря 1936 года) — она была первой из эротических картин. Не знаю, ощутил ли я уже тогда — в четыре года — физиологический восторг, спазм обожания, притекание крови, но, конечно, этот образ сделался для меня первым откровением вечной женственности, и встает вопрос: с прежней ли невинностью младенца обнимал я после этого свою мать? Память о рисунке, о ножке, выникающей из-под длинного мягкого подола, почти прозрачного, обнимающего пышные формы. Если это — первичный импринтинг, во мне, значит, должен был запечатлеться след?

Я принялся вновь листать излистанные в эти дни альбомы, смотря — где оттиск потных пальцев на полях? Где размочаленные поля страниц? Где завернутый угол? Где втертые в страницу чувства, просиженные над листом часы? Где те листы, над которыми я замирал надолго, надолго?

И я нашел эти места, скажу тем самым — нашел череду ног, заметных через разрезы дамских юбок. Разрезами козыряли и женщины повелителя Монго (Дейл Арден и Аура, дочь Минга), и одалиски, украсившие собой императорские застолья. Разрезы были на шикарных неглиже дам, с которыми вел свои дела «Секретный агент Х9». Разрезы были на туниках отчаянных налетчиц из «Воздушного пиратского отряда», в конце концов разгромленного Фантомом — Человеком в маске. Разрез угадывался на черном вечернем туалете соблазнительной Леди-Дракон в ленте «Терри и пираты». Конечно, я мечтал именно об этих сладострастных красавицах, в итальянских журналах изображали женщин с ногами, но без всякой таинственности, юбки у них кончались на уровне колена плюс толстые пробковые подошвы. Только ножки, только ножки интереснее всего… Какие же ножки пробудили во мне первый интерес? Те, с которыми изображали кро-о-шек-малышек? Или крепкие ноги велосипедисток — обладательниц «высоких и стройных ног» и «коленок точеных»? Или ноги инопланетянок, иностранок? Ну ясно, мне должны были казаться желаннее недосягаемые дамы, нежели соседки по двору. Хотя кто может поручиться? Кто знает?

А может, я сходил с ума как раз по соседке? По девочке, игравшей неподалеку в парке? Мой личный секрет. И значит, печатные издания, газеты и журналы на этот счет ничего ни миру, ни лично мне не поведают.

Из-под последней серии альбомов я вытащил несколько разрозненных номеров журнала для женщин. «Novella». Они явно были куплены моей матерью. Длинные драмы о любви, изящные иллюстрации с хрупкими дамами, с англосаксонского пошиба джентльменами, фотографии артистов. Все вместе — коричневого цвета, со многими нюансами оттенков, и коричневой же краской печатался журнальный текст. Обложки с популярными красавицами, запечатленными суперкрупным планом. Увидев одну из них, опять-таки я ощутил: сердце лизнул таинственный огневой язычок. Не вытерпев, я крепко прижался губами к снимку. Физической реакции не ощутил, но именно, но именно это я проделал в 1939 году, в семь лет, впервые знакомясь с определенного рода волнениями. Похож ли был этот лик на Сибиллу? Или на Паолу? Может быть, на Ванессу, горностаевую даму, или на прочих, чьи имена я торопливо запоминал, когда их перечислял памятливый Джанни: на Кавасси? На американку с лондонской книжной ярмарки? На Сильвану или на голландку, к которой я три раза мотался в Амстердам? Которая из дам имела такое лицо? Думаю, никоторая. Я, конечно, ее смонтировал из множества зрительных образов, обольстивших меня, женский идеал. Доведись мне увидеть единым разом лица всех женщин, которых любил, я, конечно же, указал бы в них признаки архетипа, черты Идеи, которую я никогда не достиг, но за которой гнался всю жизнь. Какую общность можно найти в лицах Ванессы и Сибиллы? А можно какую-то. Даже явнее, чем скажешь на первый взгляд. Лукавую полуулыбку. Блеск зубов. Жест, которым обе одинаково отбрасывали волосы. Даже просто колыхания руки хватило бы.

Глава 11. На Капо Кабана, вблизи океана. Часть вторая. Бумажная память[172]. Таинственное пламя царицы Лоаны.

Та, чей лик я только что целовал, была иною. Встреть я такую — не обратил бы вовсе внимания. Это был фотопортрет. Недаром фотографии быстро устаревают. В них нет платонической отрешенности рисунка, который передает лишь немногое, а на остальное едва намекает. Я поцеловал не изображение предмета любви, а саму силу пола, губ, накрашенных ярчайшей помадой. Это был не нежный, трепетный поцелуй, а дикарский отклик на зов плоти. Вероятно, поцеловав, я постарался немедленно забыть об этом, вытеснил из памяти как нечто нечистое и запретное, в то время как Джемми, абиссинская красотка, запомнилась мне в качестве образа хоть и волнующего, но все же и благородного, — очаровательная далекая принцесса, разглядывать можно, трогать нельзя.

Но тогда с какой целью я аккуратно подобрал по датам эти мамины журналы? Разве что если в юности, в лицейские годы, наведавшись в Солару, я привел в порядок все реликвии того, что тогда показалось мне отдаленным прошлым. То есть на заре свежей юности утрудился расчищать полузаросшие тропки своего детства. Уже тогда я знал, что крест моей судьбы — реконструирование памяти. С тою разницей, что прежде это была игра и все необходимые мадлены имелись под руками, а ныне это труд, и вдобавок ко всему труд отчаянный.

Капелла дала мне понять, как и когда я впервые познал и идею свободы, и идею порабощенности плоти. Этим самым в свое время я избежал позора милитаризованных построений, избежал и бесполой зависимости от ангелов-хранителей.

Как, это все? За исключением вертепа на чердаке, нигде не обнаружилось вех моей детской религиозности. Однако маловероятно, чтобы дитя не пережило религиозного чувства, даже при воспитании в семье неверующих. Я не нашел и вещей, сопряженных с нашей жизнью после 1943 года.

Может быть, это оттого, что как раз начиная с 1943 года капелла стояла замурованной. Пробравшись туда, я принес только самые задушевные экспонаты — создал избирательный музей детства; мне уже полагалась тога претекста,[281] в страшные годы Италии я входил в возмужалый возраст и разместил в закрытой крипте только самые ценные детские вещи, чтобы было чему умиляться после взросления.

Среди многочисленных альбомов о Чино и Франко (Тиме Тайлере и Спаде Славинсе) мне наконец попало в руки что-то такое, от чего я ощутил себя близко-близко к окончательному откровению. Это что-то представляло собой цветной альбом под названием «Таинственное пламя царицы Лоаны».[282] Вот оно, объяснение таинственных пламен, которые волновали меня после пробуждения, вот теперь, наконец, путешествие в Солару приобретало конкретный смысл.

Глава 11. На Капо Кабана, вблизи океана. Часть вторая. Бумажная память[172]. Таинственное пламя царицы Лоаны.

Примечание к рисунку[283].

Я открыл альбом и погрузился в самую несуразную историю, которая когда бы то ни было составлялась в человеческой фантазии. Рассказ дико бессвязный, сюжет ничем не оправдывается, приключения дублируются, персонажи с бухты-барахты проникаются глубочайшими любовями, Чино и Франко отчасти очаровываются царицей Лоаной, а отчасти считают ее вредной пакостницей.

Чино и Франко и с ними двое друзей в Центральной Африке попадают в таинственное царство, где не менее таинственная царица охраняет таинственнейшее пламя, способное даровать долгую жизнь и даже почти бессмертие, благодаря чему царица Лоана управляет своим дикарским племенем и сохраняет незаурядную красоту в течение двух тысяч лет.

Лоана появляется на сцене, и она не привлекательна и не приманчива, а напоминает больше всего те пародии на варьете былых времен, которые я недавно видел по телевизору. В течение всего остального сюжета, до тех пор пока она не покончит с собой от безнадежной любви, бросившись в пропасть, Лоана мечется туда-сюда по этой халтурнейшей истории без каких бы то ни было фабульных или психологических мотивировок. Ей хочется во что бы то ни стало выйти замуж за одного из друзей Чино и Франко, который внешне похож (две капли воды) на некоего принца, которого она любила за две тысячи лет до этого, а потом велела убить и превратила его тело в камень за то, что он отказывался от ее ласк. Непонятно, зачем Лоане занадобился этот современный двойник (который вдобавок опять-таки не хочет иметь с ней дела, потому что с первого взгляда влюбился в Лоанину сестру), учитывая, что при помощи своего таинственного пламени она свободно могла бы себе оживить того первого любовника, превращенного в мумию.

Кстати, наблюдение, сделанное на материале самых различных комиксов. Страшные сатанинские мужчины по отношению к соответствующим роковым женщинам (например, Минг по отношению к Дейл Арден) ведут себя однотипно: они вовсе не желают обладать ими, насиловать их, запирать их к себе в гарем, телесно совокупляться с этими объектами вожделения, — а желают на них жениться. Американские ли оригиналы были исполнены протестантского ханжества? Или итальянским переводчикам выкручивало руки католическое правительство, занятое борьбой за демографию?

Чтоб закончить о Лоане. Там еще были в конце жуткие катастрофы. Таинственное пламя затухало навсегда, никакого бессмертия для главных персонажей. Да уж, стоило стараться и топать в эдакую даль. Кстати, по всей видимости, им-то тоже стало побоку, обретут они пламя или не обретут, хотя поначалу весь сыр-бор был именно из-за пламени. Может, у типографов стряслось что-то с производственным циклом и требовалось срочно сворачивать выпуск комикса, так что авторы уже и думать забыли, что к чему и для чего они затевали всю эту бессвязную повесть.

В общем, белиберда. Однако со мной происходило нечто вроде истории Пиппати. В детском возрасте что-то прочел, и памяти это застряло, ты это переиначил, сильно облагородил и в результате состроил себе миф из какого-то недоделанного чтива. Вот и я. Оплодотворила-то мою вялую память не столько фабула, сколько само по себе название. Меня пленило выражение «Таинственное пламя», не говоря уж о манящем имени «Лоана», даром что принадлежало оно вредной, капризной сопливке, переряженной в баядерку. Значит, все годы детства, а может, и годы после я пролюбил даже не образ, а всего только звук. Забыв настоящую Лоану, я пленялся оральными аурами любых таинственных пламен. А через годы, с вывихнутой памятью, я взялся заклинать пламя по имени, дабы ожили и заполыхали блики позабытых мной услад. Туман был все тот же и все так же был густ, разве что эхо Лоаниного имени его местами прореживало.

Ощупывая то то, то се, я выудил из стопки длинный и узкий в холщовом переплете альбом. Чуть растворил его и сразу понял: коллекция марок. На форзаце написано мое имя и год, когда я, вероятно, начал собирать марки, — 1943. Это был почти профессиональный кляссер, со съемными листами, марки расставлены по странам, страны расположены в алфавитном порядке. Все марки были подклеены бумажными язычками. Некоторые марки, выпущенные итальянской почтой в сороковые годы, думаю — первые экспонаты моего собрания, с конвертов и открыток, были, однако, жесткими и с какими-то шершавыми утолщениями сзади, можно было догадаться, что поначалу я клеил марки прямо в какую-то тетрадь гуммиарабиком. Потом, естественно, кто-то растолковал мне, что к чему, и я, желая спасти зачаточную коллекцию, размочил тетрадь в воде, марки отлепились от страниц, но сохранили навсегда на оборотах улики моего первобытного невежества.

Я очень хорошо в конце концов научился разбираться, что к чему. Об этом свидетельствовал лежавший под кляссером каталог Ивера и Телье[284] 1935 года. Думаю, что я отрыл его в дедовых остатках со склада. Конечно, для серьезного коллекционера этот каталог к 1942 году непоправимо устарел, но для меня он был сокровищем, я, пусть не имея из него сведений о последних новостях и суперсовременных выпусках, смог обучиться самому методу, правилам каталогизации.

Откуда я доставал марки? Давал ли мне их дедушка, или их продавали в магазине россыпью в конвертах, по сотне штук за раз, как продают их до сих пор на лотках на улицах Арморари и Кордузио в Милане? Весьма возможно, что я инвестировал все наличные рисковые капиталы в каком-нибудь газетном киоске, обслуживавшем таких же, как я, желторотых. Возможно, что мне казались баснословными удачами самые ординарные приобретения. А может, наоборот, в военные годы, когда были затруднены международные взаимообмены, а в определенный период даже и внутринациональные, на рынок могли попадать за бросовую стоимость довольно примечательные экземпляры, продаваемые пенсионерами, чтобы приобрести масла, курицу или пару обуви…

Этот альбом, вероятно, был для меня не столько материальной ценностью, сколько средоточием снившихся образов. Палящий жар опекал при виде каждого прямоугольничка. Почище старых географических карт. Глядя в альбом, я воображал лазурные моря, окаймленные пурпуром, — Немецкую Восточную Африку. В путанице узоров, как на арабском ковре, на фоне зеленой ночи я видел дома Багдада. На темно-голубом фоне в розовой раме красовался профиль Георга V, правителя Бермудских островов, а с глянцевитой терракотовой марки гипнотически глядело бородатое лицо не то паши, не то султана или раджи государства Биджавар — точь-в-точь индийский принц из романа Сальгари. Той же романтикой Сальгари был напитан горохового цвета прямоугольник колонии Лабуан. Война за Данциг рисовалась мне, когда я подклеивал в альбом винного цвета марку «Данциг». Я с умилением прочитывал «five rupies»[285] на марке Индора. Удивительные пироги туземцев кружили по левкоевого цвета Британским Соломоновым островам. Пейзажи Гватемалы, носороги Либерии, и еще одна дикарская лодка на мощной и красивой марке Папуа (чем меньше государство, тем роскошнее марки). Я задумывался — где Сааргебиет? Где Свазиленд?

Марки позволяли путешествовать тогда, когда повсюду были непересекаемые границы, когда мир был расчленен противостоянием двух непримиримых лагерей и не работали даже железные дороги — из Солары в город ездили на велосипеде. А я перелетывал себе из Ватикана в Пуэрто-Рико, из Китая в Андорру.

Глава 11. На Капо Кабана, вблизи океана. Часть вторая. Бумажная память[172]. Таинственное пламя царицы Лоаны.

Однако самое безудержное сердцебиение началось у меня при встрече с парочкой марок островов Фиджи. Странно. Они были не краше остальных. На одной был нарисован дикарь, другая состояла почти целиком из карты Фиджи. Оставалось думать, что эти марки достались мне и результате длительных и трудоемких обменных махинаций и поэтому-то они мне стали милее остальных. А может, меня очаровала детальность географической карты, изображающей остров сокровищ? Может быть, лишь на двух бумажных прямоугольничках я впервые вычитал неслыханное мной имя этих территорий? Кажется, впрочем, Паола упомянула: среди моих пунктиков было и желание в один прекрасный день съездить на острова Фиджи.[286] Я заваливал дом рекламными проспектами турагентств, но поездка все откладывалась, потому что все-таки речь шла о противоположной точке земного шара, куда лететь меньше чем на месяц вовсе не имело никакого смысла.

Я все продолжал впериваться в эти марки, и вдруг как-то так само собой у меня в душе забрезжил мотив песенки, слышанной мною за несколько дней до того: «На Капо Кабана, вблизи океана, там женщины невозбранно…», а с этой песенкой снова протукало в голове: «Пипетто». Что связывало две марки Фиджи с песенкой, а песенку с именем — с заветным именем Пипетто?

В Соларе я на каждом шагу оказывался на краю откровения, но там и оставался. Замирал на кромочке обрыва, на последнем сантиметре, после которого — невидимый в тумане провал. Вроде как в Диком Яру, сказал я себе. Стоп, и каком же это Диком Яру?