Таинственное пламя царицы Лоаны.

Глава 16. Над полями ветер завывает.

Хотел бы я вспомнить Лилу… Какой была Лила? Из полусна, из копоти выпрастываются другие лица, но не она…

Должен же полноценный человек все-таки иметь право сказать: дай-ка вспомню, как я ездил в отпуск в прошлом году! И если след в памяти сохранен — все вспоминается. Лично я подобную вещь выполнить не могу. В моей памяти отдельно содрогается каждое кольцо, перетекают кольчатые члены, как у глиста, но память моя не имеет даже, в противоположность глисту, головы, так что она перетекает одновременно во все стороны, и любая точка может соответствовать начальной или конечной точке бытия. Я должен ждать, пока воспоминания сами собой притекут, следуя собственной логике. Это путь в тумане. На свету солнца есть возможность видеть вещи издалека, есть возможность менять направление, двигаться чему-нибудь навстречу. А в тумане что-то или кто-то надвигается на тебя, ты понятия ни о чем не имеешь, покуда не оказываешься от этого на расстоянии одного или двух шагов или не наскакиваешь вразмах.

Может, это и нормально. Память сразу всего объять не в силах. Воспоминания нанизываются на шампуры. Приблизительно по шесть. Что пишут психологи? Паола говорила о семи гномах. Что никто не в состоянии запомнить всех семерых. Значит, Соня, Ворчун, Молчун, Простак, Док, Весельчак… Седьмого семигнома не помню. А семь царей Рима? Ромул, Нума Помпилий, Туллий Остилий, Сервий Туллий, Тарквиний Приск, Тарквиний Гордый… Кто же седьмой семицарь? Вспомнил, Чихун.

Глава 16. Над полями ветер завывает. Часть третья. ΟΙ ΝΟΣΤΟΙ[318]. Таинственное пламя царицы Лоаны.

Самое начальное воспоминание — игрушечный барабанщик в белом мундире и в кепи, заводной, заведешь — отбивает «ту-ру-рум». Это действительно первое? Или его поставили на место моего первого опыта постоянно припоминавшие барабанщика родители? Может, еще первее тот день, когда, карабкаясь по лестнице, наш батрак Квирин снял мне со смоковницы лучшую смокву — я не умел еще выговаривать «смоква» и сказал «квоква».

Самое конечное воспоминание: в Соларе с in-folio в руках. Обратили ли Паола с девочками внимание на то, какую книгу я крепко прижимал к груди, заснув так внезапно?

Надо же поскорее перепасовать эту книгу Сибилле! И это срочно! Ведь если я зависну в подобном состоянии на много лет, им не выдержать расходов, придется продавать и мою антикварную фирму, и Солару, и все равно может не хватить, а этого in-folio достаточно, чтоб оплатить мое пребывание в больнице хоть тысячу лет, хоть с десятком сиделок, они смогут навещать меня не чаще чем разок в месяц, а в остальное время вести себе нормальную жизнь.

Еще одна фигура, с подхихикиванием и непристойно распялив пальцы, налетает на меня, я пропарываю ее насквозь, она растворяется в дыму.

Наступает очередь барабанщика в кепи. Я запрыгиваю к деду на колени. Чую трубочный табак — я прилег к дедовому жилету щекой. Почему в Соларе я не обнаружил дедушкиной трубки? Выбросили растрепроклятые дядя с теткой? Как ненужность? Зачаженная, просаженная… Долой и эту трубку, и перья, и носовые платки, и карандаши, и, не знаю уж, очки, рваные носки и последнюю пачку табаку, в которой еще половина содержимого цела?

Глава 16. Над полями ветер завывает. Часть третья. ΟΙ ΝΟΣΤΟΙ[318]. Таинственное пламя царицы Лоаны.

Примечание к рисунку[331].

Прореживается туман. Если я отчетливо помню Бруно на четвереньках, почему отсутствуют в памяти такие события, как рождение Карлы, день защиты диплома, первая встреча с Паолой? Прежде я не помнил совершенно ничего, а теперь у меня в голове прояснилось все, что связано с моим отрочеством-детством. Но я продолжаю не помнить, как зашла Сибилла в первый раз в жизни в мое бюро, чтобы спросить — нет ли работы, и как я кончил сочинять последнее стихотворение. Я не могу вспомнить лица Лилы Саба. Вспомнить бы его! Ценою целого этого сна. Не помню облика Лилы, который я искал везде, все годы моей взрослой жизни. Потому что я не смог вспомнить ни взрослую жизнь, ни те определенные моменты детской жизни, которые, переходя во взрослую жизнь, я принял решение забыть.

Я должен ждать. Быть готовым к длительнейшему проходу по тропинкам моих первых шестнадцати. Наверно, если бы я пережил каждый случай, каждый миг, каждое событие, если бы я просуществовал вот в этом состоянии еще шестнадцать лет… дотянул бы вот так лежа до семидесяти шести… После этого… После этого не знаю, но неужели все эти шестнадцать лет Паола должна сидеть и думать — отключать ей аппарат? не отключать аппарат?

Но точно ли не существует телепатии? Вот если я всей своей силой сосредоточусь на Паоле и начну посылать ей сигналы! Всей силой свежего, просторного подросткового ума! Сандро, Сандро, это Серый Орел с бутылки Ферне Бранка, это Серый Орел, как меня слышите. Прием… Серый орел должен отстукать в ответ: Сандро, я Серый Орел, слышу тебя хорошо.

В городе скучно. Вчетвером, и все в коротких штанах, мы играем на улице перед домом, где раз в час-другой проезжает автомобиль, автомобили не очень быстро тут ездят. Странно все же, как это нас пускали играть на проезжую часть… И во что мы играли? В шарики. Нищая игра, игра для всех — в том числе и для тех, у кого не было своих игрушек. Шарики были или керамические, коричневые, или стеклянные с разноцветными разводами, были еще молочно-белые, с красными прожилками в середине. Первая игра и шарики — «приямочки», надо попасть с середины проезжей части в зазор между булыжниками на тротуаре, послав шар точным щелчком указательного пальца, шаркая им по большому (однако самый высший шик — тычок большого поверх указательного). Кое-кто попадает с лету. Другие подгоняют шарик в несколько приемов. Есть еще игра — «Не тронь ладонь»: надо послать второй шарик как можно ближе к первому, но при этом не ближе чем на расстояние одной ладони (мерить полагалось сложенными четырьмя пальцами).

Восхищение вызывали те, кто умел запускать волчок. Не юлу богатых детей из полосатого раскрашенного металла, где нажимают пупочку сверху, она, вдавливаясь в юлу, заводит пружину, с тем чтобы потом юла, крутясь, создавала пеструю расплывающуюся зыбь, — а деревянный волчок, круглобокий, конический, такую пузатую грушу, оканчивающуюся шпилем и опоясанную спиральным нарезом. Грушу надо было обвить бечевкой, заложить шпагат в бороздку, после чего молодецки дернуть за свободный конец, размотать бечевку — и волчок завивался! Запускать его надо было уметь, у меня ничего не выходило, я был развращен дорогостоящей юлой, и окружающие поднимали меня на смех.

Однажды нам не удается расположиться со своими шариками, так как на брусчатке незнакомые господа, в пиджаках и в галстуках, выпалывают тяпками выросшие между булыжниками кустики травы. В их работе не чувствуется задора, движения медленны, вдруг один из них заговаривает с нами, спрашивает что-то про игру в шарики. Он говорит, что, когда он сам был маленьким, их игра была в «кружки», рисовали мелом на брусчатке кружочки, или, если не было мела — прутиком на земле, в просветах между булыжниками, в эти круги клали шарики, а потом одним самым крупным шаром нужно было вышибать все мелкие за пределы круга, и выигрывал тот, кому удавалось вышибить больше шариков. «Передай привет родителям, — говорит он после этого, — от господина Ладзаро. Ладзаро, шляпная мастерская».

Я передал привет.

— Евреи, — говорит мама, — евреев послали на принудительные работы.

Папа возводит глаза к небу и говорит:

— Ну-ну.

Позднее я иду в киоск, где продает свои книжки дедушка. Я спрашиваю деда, отчего евреев послали на принудительные работы. Он отвечает, что если я их опять увижу, чтоб обращался с ними очень почтительно, что они достойны всякого уважения. Однако в этот день, я уверен, дед мне ничего не объяснил. Я был слишком мал тогда. «Ты молчи и не рассказывай об этом, в особенности учителю».

Дед явно откладывал серьезный разговор на потом. S'as gira. «Когда повернется».

Тогда я задался совершенно иным вопросом — как это евреи могут производить шляпы. Шляпы на плакатах и рекламах до того аристократичны, до того элегантны!

Глава 16. Над полями ветер завывает. Часть третья. ΟΙ ΝΟΣΤΟΙ[318]. Таинственное пламя царицы Лоаны.

Примечание к рисунку[332].

Я тогда слишком мало знал, чтобы сокрушаться из-за евреек. Сильно позже, уже в Соларе, дед показал мне газеты 1938 года с постановлениями о чистоте расы. Но в тридцать восьмом году мне было шесть лет, в шестилетнем возрасте я газет не читал.

Потом как-то раз ни господин Ладзаро, ни другие на прополку сорняков почему-то вдруг не вышли. Тогда я подумал, что им позволили разойтись по домам после совсем небольшого наказания. После войны, однакоже, я слышал, как кто-то сообщил моей матери, что господин Ладзаро погиб в Германии. После войны я вообще получил возможность узнать множество всего. Не только откуда берутся дети (и как они туда попадают на девять месяцев ранее). Но даже и — куда деваются евреи и как они умирают.

Жизнь моя переменилась после нашего переезда в Солару. В городе я был себе невеселый ребенок, игравший в день по часику, по два с одноклассниками. Все остальное время я разлеживался с книжкой или гонял на велосипеде. Хорошими часами были часы, проводимые в дедовом киоске. Дед точил лясы с клиентами, а я возился и рылся, то и дело дивуясь необыкновенным находкам. Тем усугублялись мои одинокие бдения. Я жил только своими фантазиями.

В Соларе, откуда я самостоятельно ходил в школу по будням и где в остальное время шнырял по полям и по виноградникам, я был свободен. Необследованная территория открывалась широко передо мной. У меня там завелось много друзей. С этими друзьями я проводил все свободное время. Главным нашим занятием было — строить блиндажи.

Снова вижу нашу жизнь при молельне, вижу будто это фильм. Не колыхания кольчатого червя, а художественный монтаж…

Блиндажи не должны были походить на дома (ни крыш, ни стен, ни дверей, ни окон не требовалось). Для строительства блиндажа могли сойти любые ямы, щели, крутомоины, над которыми можно было бы накидать настил из веток и листьев, оставив неширокий лаз, — и простреливать всю долину или по крайней мере какую-нибудь площадку.

Оттуда высовывались наши ружья — то есть палки, — и мы палили очередями. Как в Джарабубе. Из подобного блиндажа нас можно было выморить только блокадой.

Начали мы посещать двор молельни, потому что в дальнем конце за футбольным полем, в складке почвы, за каменной стеной мы нашли для блиндажа чудное место. Оттуда можно было отстреливать всех двадцать двух игроков воскресного матча. Во дворе молельни жизнь протекала достаточно свободно, загоняли нас в церковь только в шесть часов на мессу плюс урок катехизиса и благословение, в остальные часы каждый делал что хотел. Там стояла недоразвитая карусель, несколько качелей и подмостки, на которых имело место мое первое публичное выступление в пьесе «Маленький парижанин». Там я приобрел тот первый актерский навык, который через некоторое время предоставил мне возможность отличиться в присутствии Лилы.

Приходили и старшие мальчики, приходили и юноши, играли в настольный теннис и играли в карты, естественно, не на деньги. Добрейший священник Коньяссо, распорядитель молельни, не принуждал нас к богобоязненности, ему только в общем и было-то надо, чтобы мы оставались под присмотром, а не мотались на велосипедах в город по дороге, которую вечно бомбили, и не околачивались потом возле «Каза Росса», самого популярного в нашей провинции борделя.

После восьмого сентября, капитуляции Италии, именно в молельне я впервые услышал о партизанах. Имелись в виду парни, которые укрывались от очередного призыва, объявленного Социальной республикой, или от немецких облав, — молодых ведь отлавливали на работы в Германии. Сначала их называли повстанцами. Их звали повстанцами и официальных коммюнике. И лишь через несколько месяцев, когда мы узнали, что десять из них были схвачены и расстреляны, — а один из расстрелянных был из Солары, — и когда по Би-би-си начали передавать для них специальные шифрованные сообщения, мы приучились именовать их партизанами, или, как они предпочитали, патриотами. В деревнях все за них переживали, мальчишки были из местных семей. Когда они показывались, то, невзирая на выдуманные ими прозвища — Дикобраз, Стрела, Синяя Борода, Ферруччо, — окликали их по тем именам, под которыми их давно знали. Среди них было много тех парней, с которыми мы не раз встречались во дворе молельни, куда они приходили играть в подкидного в обтерханных пиджачишках. Теперь у них завелись командирские картузы, патронташи, пулеметы, пояса с подвешенными лимонками, а некоторые щеголяли пистолетами в кобурах. Одетые в красные рубахи, в форменные английские кители, а кое-кто в гвардейские брюки и в гетры, они были неотразимы.

Начиная с сорок четвертого они заявлялись и к нам в Солару, как только Черные бригады убывали в другие городишки. Иногда приходили бадольянцы в голубых шейных платках, о них говорили — «сторонники короля», они, атакуя, кричали «Савойя!». А то появлялись гарибальдийцы[333] в красных платках, распевавшие песни против короля и Бадольо: «Над полями ветер завывает, поплыли над лугом облака, в сапогах разбитых выступаем за свою свободу воевать…»[334] Бадольянцы были вооружены гораздо лучше, было известно, что англичане посылают материальную помощь бадольянцам, а не кому попало, а всяким прочим не помогают, потому что прочие — коммунисты. У гарибальдийцев имелись автоматы, в точности как и у чернобригадовцев, они их у тех и отбирали при стычках или при налетах на оружейные склады. У бадольянцев же на вооружении были английские «стены» последней модификации.

«Стен» был легче автомата, с пустым прикладом, типа полого проволочного контура, магазин крепился не внизу, а сбоку у ствола. Один партизан мне как-то раз разрешил выстрелить. Вообще они стреляли в основном для тренировки и чтобы покрасоваться перед девушками.

Как-то зашли к нам и фашисты из бригады святого Марка. Они пели: «Сан-Марко! Сан-Марко! — не страшно умирать». Рассказывали, что туда набирали сплошь мальчиков из хороших семей, поддавшихся настроению, и надо отдать им должное — обращаются с населением вежливо и за девушками ухаживают с обхождением.

Глава 16. Над полями ветер завывает. Часть третья. ΟΙ ΝΟΣΤΟΙ[318]. Таинственное пламя царицы Лоаны.

Примечание к рисунку[335].

Чернобригадовцы, напротив, вербовались или из тюрем, или из колоний для малолеток. Целью их было — запугать всех до потери сознания. Впрочем, времена стояли такие, когда имело смысл беречься любых пришельцев, даже и юношей из «Сан-Марко».

Мама ведет меня с собой на мессу в городок, с нами идет по дороге дама, живущая на вилле в нескольких километрах от нашего дома, которая проводит всю свою жизнь в ссорах с арендатором, по ее словам — арендатор плутует в отчетах. А поскольку этот арендатор был всем в нашем околотке известен как «красный», дама сделалась фашисткой, по меньшей мере в том самом смысле, в котором «фашисты» означает «противники красных». Мы выходим из церкви, двое офицеров из бригады «Сан-Марко» положили глаз на дамочек: хотя те уже и не первой молодости (думаю, маме около сорока), но имеют вполне товарный вид. Кроме того, армейцам, вестимо, любое дамское общество — просто подарок. Офицеры подходят что-то спросить, ведь они не местные. Дамы отвечают ровно-вежливо (незнакомцы, кстати, недурны собой). Дамы спрашивают, как им служится вдали от родных мест.

— Вернуть этой стране утраченное достоинство, милые госпожи, не так-то просто, немало предателей позорит честь Италии.

На что соседка в ответ:

— Вот-вот, как один тип, о котором мы упоминали как раз только что.

Из двух офицеров один натянуто улыбается:

— Хотелось бы услышать имя и адрес этого господина.

Моя мама бледнеет, краснеет и довольно естественным тоном перебивает приятельницу:

— Да знаете ли, лейтенант, это мы толковали об одном господине из Асти, который приезжал сюда пару лет назад, его потом, по слухам, взяли и отправили в Германию.

— Поделом ему, — улыбается лейтенант. Раскланиванья, прощания. По пути домой мама сквозь зубы выговаривает болтливой соседке, что такие времена стоят, в которые надо сначала подумать, а потом говорить, ни за что ни про что, гляди, — человека к стенке поставят.

Граньола. Он приходил во двор молельни. О нем шептались, что вроде бы он как-то связан с гарибальдийскими отрядами Сопротивления, и вроде даже он там самый главный начальник, добавлял кое-кто, и что Граньола сильно рискует, живя в деревне, а не в партизанском лесу, потому как ничего не стоит, только захоти, — выловить его и на месте ликвидировать.

Граньола играл со мною в паре в «Маленьком парижанине», после чего проникся ко мне симпатией. Научил меня играть в «тридцать семь». Со взрослыми, как мне казалось, он чувствовал себя скованно. А со мной болтал целыми часами, употребляя на меня весь невостребованный педагогический талант. В свое время он ведь был учителем. Полагаю, начни он высказывать свои идеи в школе — его бы ославили антихристом… Доверял только мне, мальчику-подростку? Кто знает?

Он показывал мне запрещенные листовки. В руки давать — нет, не давал, потому что, если кого с такой бумагой ловили, — сразу ставили к стенке. От Граньолы я узнал о массовом расстреле в Ардеатинском рву в Риме.

— Для того чтобы это не повторилось, — говорил мне Граньола, — наши товарищи уходят на горы, в леса. Немцам скоро капут!

Он рассказывал, что неведомые мне политические партии, издававшие эти листовки, существовали еще до установления фашизма и сумели уцелеть в подполье, многие эмигрировали за границу, где партийные вожди работали простыми каменщиками на стройках, а если их находили ищейки Муссолини — забивали на улице палками.

Граньола что-то преподавал в промышленном училище, ездил туда каждое утро на велосипеде, возвращался после обеда. Потом ему пришлось оставить преподавание, то ли потому что он целиком посвятил себя партизанской деятельности, то ли, по параллельной версии, его отстранили как туберкулезника. Граньола имел совершенно чахоточный вид, пепельное лицо с болезненно-алыми скулами, запавшие щеки и изнуряющий вечный кашель. У Граньолы были испорченные зубы, он хромал и был почти горбат, то есть спина у него была согнутая, лопатки торчали и воротник пиджака далеко отстоял от шеи. Любая одежда топорщилась на нем как холст. В театре ему предлагали роли злодеев или колченогих стражей заколдованного замка.

Глава 16. Над полями ветер завывает. Часть третья. ΟΙ ΝΟΣΤΟΙ[318]. Таинственное пламя царицы Лоаны.

Примечание к рисунку[336].

Примечание к рисунку[337].

О Граньоле было известно, что это кладезь знания, и не раз его приглашали преподавать в университет, а он — говорили у нас — не соглашался, чтобы не бросать своих учеников.

— Чушь, — объяснил мне впоследствии Граньола. — Ямбо, меня пускали работать только в среднюю школу, да и то внештатником, потому что из-за этой вонючей войны я даже не защитил диплом. В двадцать лет меня отправили перешибать хребет Греции, там мне размозжили ногу, ничего страшного, хромота в общем незаметна, то есть почти, однако в болотах ко мне прицепилась паскудная хвороба, и с тех самых пор я харкаю кровью. Попадись мне в руки это лысое чучело, я его бы не убил, потому что я слабак. Мне слабо людей убивать. Но надавал бы ему таких пинков в задницу, чтоб он помнил всю свою оставшуюся жизнь, подлый ублюдок, обманщик и иуда.

Потом я спросил, что он делает в молельне, если каждому известно, что он полный атеист. Он ответил: это единственное место, где можно поговорить с людьми. И что он не атеист, а анархист. Я в те годы не имел еще понятия, что такое анархист. Граньола объяснил: это люди, стремящиеся к свободе и чтобы не было хозяев, королей, государства и попов. — И в особенности государства чтобы не было, а то вон коммунисты устроили в России такое государство, где начальство указывает, когда и кому по нужде ходить.

Он рассказал про Гаэтано Бреши, казнившего короля Умберто за расправу с рабочими в Милане. Вообще этот Бреши уехал в Америку и мог бы там жить спокойно, но тянули жребий, и ему выпал этот жребий, и ему купили билет в один конец, и он поехал в Италию и казнил короля. Потом его самого убили в тюрьме, а сказали, будто повесился от угрызений. Но у анархистов не может быть угрызений после поступков, совершенных во имя народа. Граньола рассказывал, что анархисты бывают и очень мирными, и эти мирные анархисты постоянно переезжают из страны в страну, потому что за ними гоняются все полиции на свете, а они знай себе поют: Addio Lugano bella, Cacciati senza colpa Gli anarchici van via (Ты прощай, Лугано bella, Нас безвинно изгоняют, Анархистам опять далёко, далёко дорога легла.).

Затем он опять пошел ругать коммунистов за то, что те воевали против анархистов в Каталонии. Я спросил, отчего он, если он против коммунистов, водится с гарибальдийцами. Ведь гарибальдийцы коммунисты? Он отвечал, что, во-первых, не все гарибальдийцы коммунисты, а многие из них социалисты и даже анархисты и, во-вторых, главным врагом в настоящий момент является нацифашизм, поэтому сейчас не время копаться во всяких тонкостях.

— Сначала — соединенными силами победим, а счеты между собой мы сведем позднее.

Еще Граньола добавил, что он приходит в молельню, потому что это хорошее место. Попы вообще — сорное семя, но среди попов, как и среди гарибальдийцев, есть исключения.

— В особенности в наши времена, когда мальчишек бог знает куда может занести, до прошлого года вам всем втемяшивали в головы, что главное в жизни — книга и ружье. В молельне вас хотя бы не бросают на произвол судьбы и вдобавок внушают, что надо быть порядочными, хотя, конечно, немножко слишком сильно пристают с допытываньями об онанизме, но поскольку вы все равно делаете ровно то, что вам хочется, не беда — ну ладно, покаетесь, как положено, на исповеди. Вот я и прихожу помогать дону Коньяссо управляться с оравой мальчишек. А во время мессы пережидаю себе тихонечко в заднем ряду. Тем более что Иисуса Христа я, должен сказать, уважаю, хотя господа бога — абсолютно нет.

Как-то в воскресный день, когда в два часа пополудни в молельне было пусто, хоть шаром кати, я рассказал Граньоле о своей коллекции марок, а он сказал, что когда-то тоже собирал, но после возвращения с фронта у него совершенно отбилась охота, и он выбросил марки, осталось самое большее двадцать штук, и он очень охотно мне их подарит.

Я пошел к нему домой и получил потрясающие марки, и в частности — две выпущенные на островах Фиджи, которыми я с вожделением любовался в каталоге Ивера и Телье.

— А у тебя есть собственный Ивер и Телье? — переспросил он восхищенно.

— Да, только он старый.

— Так ведь старый — самый лучший…

Марки островов. Вот почему я с таким трепетанием сердца застыл над ними, обнаружив их в Соларе. Получив в дар от Граньолы, я торжественно внес их в дом, дабы разместить на отдельном листе. Это было зимой. Папа приехал из города накануне, но после обеда уже отбыл в город опять, и снова было неизвестно, до какого дня он уехал и вообще приедет ли.

Глава 16. Над полями ветер завывает. Часть третья. ΟΙ ΝΟΣΤΟΙ[318]. Таинственное пламя царицы Лоаны.

Я был в кухне главного корпуса. Только ее и топили той зимой. Только на нее хватало дров. Свет был тусклый. Не потому чтобы в Соларе сильно соблюдали комендантские постановления (кому бы понадобилось бомбить наш хутор?), а потому что лампочку загораживал специальный экран, увешанный низками бисера, совершенно идеальными для подарков фиджианским папуасам.

Я сидел за столом и возился с коллекцией, мама что-то подшивала, а сестра копошилась в углу. Радио передавало «миланскую» версию радиоспектакля «Семейство Росси», пропагандистскую постановку: члены семьи за столом разговаривают о политике, убежденно провозглашая, что союзники — это наши враги, партизаны — никчемные парни, укрывающиеся от призыва, и что Север защищает честь Италии бок о бок с немецкими товарищами по оружию. Это передавали по четным дням, а по нечетным в тот же эфир шла «римская» версия этого спектакля, семейство Росси обитало уже не в Милане, а в Риме, в тот момент оккупированном союзниками, и беседовало за трапезой на тему «до чего было лучше, когда было хуже», завидуя соотечественникам-северянам, до сих пор свободным и имеющим возможность защищать честь страны под знаменами Оси. Мать скептически поматывала головой с таким видом, что у нас не оставалось сомнений — ничему этому она не верит. Однако передача была сделана интересно. И вообще не было никакого выбора: или слушать что передают, или выключать радио.

Ближе к вечеру, однако (и тут подтягивался в кухню даже дед, который весь день стоически мерз в своем кабинете с грелкой на полу под ступнями), часто удавалось настроиться на Би-би-си из Лондона.

Начиналось бряцанием литавр — зачин Пятой симфонии Бетховена, — а потом звучало чарующее «Добрый вечер» полковника Стивенса, с выговором как у Лорела и Харди.[338] Голос его был для нас привычен, пожалуй, не меньше, чем тембр Марио Аппелиуса в официальных фашистских передачах, с обязательной завершающей фразой: «И да разразит всех британцев небесный гром». Стивенс не требовал, чтобы небесный гром разразил итальянцев, наоборот, он призывал итальянцев радоваться вместе с ним всем военным неприятностям Оси, будто бы желая сказать:

— Ну вот, видите, во что вас втравил, бедолаг, этот ваш дуче?

В передачах Стивенса звучали отнюдь не только новости с фронта. Он описывал нашу жизнь, он описывал, как порядочные люди по ночам ловят Би-би-си из Лондона, преодолевая страх, что на них донесут, а может быть, даже и посадят в тюрьму. Он рассказывал нам о нас же, и мы ему безоговорочно верили именно поэтому. Он говорил, что так же, как мы, поступают и прочие — и соседи, и аптекарь, и даже (если верить этому Стивенсу) капитан карабинеров, который на самом деле все знает и понимает.

Если Стивенс до такой степени достоверно ухитрялся описать нас самих, ему можно было доверять и в других вопросах. Все, в том числе и мы, дети, понимали, что у Стивенса тоже пропаганда, но эта некрикливая пропаганда без героической риторики и без призывов отдать свою жизнь была гораздо привлекательнее. По сравнению с тоном Стивенса все те слова, которыми нас потчевали ежедневно во времена фашизма, начинали казаться невыносимо высокопарными.

Не знаю почему, но этот господин, который был и остался для нас только голосом по радио, — в моем воображении походил на Мандрейка. Воплощение элегантности, фрак, аккуратно подстриженные усики и чуть-чуть больше седины, чем в волосах знаменитого мага, способного переколдовать любой пистолет в банан.

Когда отговаривал свое полковник Стивене, в эфир выходили таинственные, как марка страны Монсеррат, шифровки для партизанских отрядов: Сообщение для Франки. Счастливчик несчастлив. Дождь уже не идет. Борода моя седа. Джакомоне приветствует Магомета. Орел парит, и солнце опять сияет.

И вот я сижу и не могу наглядеться на мои драгоценные Фиджи, как вдруг — среди ясного неба — примерно в полодиннадцатого вечера в небе слышится громкий гул, гаснет свет, мы подскакиваем к окнам поглядеть, как будет пролетать Пипетто. Мы слышали его каждую ночь приблизительно в одно и то же время, по крайней мере принято было так считать. Принято было считать его не то английским разведчиком, не то американским транспортным самолетом, посылаемым для доставки почты, продовольствия и оружия партизанам в горах, а те скрывались в непосредственной близости от нашего дома, на самых ближних отрогах Ланг.

Ночь беззвездная, безлунная, в долинах не видно огней, над головой пролетает Пипетто. Никто не видел его, никто не знал, на что он похож, был только звук — только это жужжание посреди ночи.

Пипетто пролетел, и вечер катится к концу, как прочие вечера, и радио передает последние песни. В такую ночь, вероятно, бомбят Милан, а люди, для которых Пипетто прилетал, ползут и задыхаются по отвесному обрыву, спасаясь от своры поисковых овчарок. Но радио развратным голосом саксофона перед случкой выводит На Капо Кабана, вблизи океана, там женщины невозбранно… царят… парят… Так прямо и вижу изнеженную певицу (а может, я действительно видел ее фото в журнале «Новелла»?). Она плавно нисходит по белой лестнице, по ступенькам, красавцы из кордебалета в белых смокингах приподымают цилиндры и обожательно склоняются к ковру. Из Капо Кабана (именно так, а вовсе не из Копакабаны) обольстительница шлет мне шифрованный сигнал, экзотичнее даже почтовой марки островов Фиджи.

Вечер кончается, с ним и передачи под разнообразные гимны славы и марши побед. Но выключать сразу не следует. Мама знает, что не надо выключать. После того как составилось полное впечатление, будто радиопередачи стихали до следующего утра, раздается грустный и сердечный голос и призывно поет:

Tornerai Da me Perché in cielo sta scritto che Tornerai. Tornerai, Tu lo sai Ch'io son forte cosí, perché Credo in te.
Буду ждать, И ты вернись. Знаем мы с тобой — Мне судилось Верно ждать, А тебе лишь надо знать: Я умею ожидать, Как никто другой.

Я потом, помнится, прослушал ту же самую песню с пластинки в Соларе, но она была ординарным любовным романсом и звучала примерно так: — А тебе лишь надо знать: Я умею обнимать, Друг мой дорогой. Следовательно, то, что я слышал по вечерам, было военной переделкой, рассчитанной на то, чтобы отзываться особой надеждой в солдатских сердцах. Это было особым обещанием каждому, что его дождутся, так думали и те, кто, может быть, именно в эту минуту замерзал в лютой степи или стоял перед расстрельной ротой. Кто пускал в эфир эту пластинку темными вечерами? Ностальгирующий сотрудник радио? Перед тем как замкнуть рубку на ключ и уйти домой? Или кто-то из начальства отдавал такой приказ? Это нам было неизвестно. Но именно этот обволакивающий теплый голос прощался с нами перед отходом ко сну.

Почти одиннадцать часов, время закрывать мой альбом с марками. Время идти спать. Мама уже накалила в печи кирпич. Кирпич завернут в ветошь и положат в кровать под простыню. На него так приятно ставить ноги. И вдобавок меньше зудят на пальцах волдыри. Эти волдыри на пальцах рук и ног — повально у всех мальчишек (голодание, авитаминоз, гормональные бури).

Собака воет в долине в сторожке пастуха.

С Граньолой мы обсуждали все на свете. Я рассказывал ему о прочитанном, он реагировал удивительно живо.

— Жюль Верн, — провозглашал он, — гораздо лучше этого Сальгари, потому что у Жюля Верна все научно. Гораздо проще вообразить, как Сайрус Смит изготавливает нитроглицерин, нежели как этот дурацкий Сандокан разрывает себе до крови ногтями грудь лишь потому, что ему приглянулась пятнадцатилетняя дуреха.

— Тебе не нравится Сандокан? — спросил я.

— По-моему, он немножечко фашист.

Я сказал ему, что читаю «Сердце» Де Амичиса, а он на это начал уговаривать меня выкинуть «Сердце» в помойку, потому что Де Амичис фашист.

— Ну подумай только сам, — горячился он. — Все должны быть против бедного Франти, который из такой разнесчастной семьи; все против него, и все выслуживаются перед этим фашистюгой учителем. Кто там самый положительный? Гарроне, бессовестный подлиза? Маленький ломбардец-разведчик, который должен погибнуть, потому что сукин сын королевский офицер посылает ребенка поглядеть, не наступают ли враги? Сардинский барабанщик, который тоже несовершеннолетний и которого гонят в самое пекло боя, а когда бедолаге отрывает ногу, то полковник-поганец рухает ему на грудь с распростертыми объятиями и трижды целует в сердце? Покалеченных, кстати, надо поскорее тащить в лазарет, а не целовать в сердце. Это положено знать любому идиоту, даже полковнику королевской пьемонтской армии. Кто там еще? Отец Коретти, который предлагает сыну пожать его руку, еще теплую от рукопожатия короля-душегуба? К стенке всех, к стенке! Такие субчики, как этот твой Де Амичис, они и проторили дорогу фашизму.

Он рассказал мне, что за люди были Сократ и Джордано Бруно. И Михаил Бакунин, по поводу которого я никак не мог сам уяснить, кем он был и что утверждал. Он рассказывал мне про Кампанеллу, Сарпи, Галилея, как их держали в тюрьме и пытали священники за то, что те проводили в жизнь принципы науки, и как некоторым пришлось даже перерезать себе горло, как Ардиго,[339] потому что хозяева и Ватикан их затравили.

Поскольку в «Новейшем Мельци» я прочел в статье про какого-то Гегеля: «Выдающ. нем. фил. пантеистической школы», я захотел справиться у Граньолы.

— Гегель не был пантеистом, а твой Мельци остолоп. Пантеистом, если уж на то пошло, можно называть Джордано Бруно. Пантеист утверждает, что бог во всем, даже в том мушином кале, который вон налип на окна. Тоже радость, понимаешь, существовать во всем. Это вроде как и не существовать. И вдобавок имей в виду — по мнению Гегеля, не господь бог, а государство должно было быть везде и во всем. Так что Гегель был фашист.

— Да он же жил сто лет назад!

— И что из этого? И Жанна д'Арк была фашисткой чистой воды. Фашисты существовали всегда. Начиная с времен… Начиная с времен господа бога. Вот возьми господа бога. Фашист тоже.

— Но ты же атеист и говоришь, будто бога нет?

— Кто это говорит? Отец Коньяссо, который ничего ни в чем не понимает? Я утверждаю, будто бог есть. К сожалению. И, к сожалению, этот бог — фашист.

— А почему фашист?

— Слушай, ты еще маловат для богословской лекции. Давай поговорим о том, что ты определенно уловишь. Перечисли мне десять заповедей, тех, что в молельне тебе вколачивают в голову.

Я перечислил. — Вот, — сказал Граньола, — а теперь разберемся. Из этих десяти заповедей четыре, повторяю, только четыре предписывают что-то хорошее. Да и тут, если разобраться, можно повозражать… Все же с этими четырьмя мы в принципе готовы согласиться: не убий, не укради, не лжесвидетельствуй и не желай жены ближнего. В последнем случае заповедь правильная, для джентльменов. Нельзя наставлять рога друзьям. Да и свою семью разрушать нельзя. Я согласен. Анархисты в будущем отменят семью, но всему свое время. Невозможно всего добиться сразу. Допустим. Эти четыре правильные заповеди — это только диктуемый здравым смыслом минимум. Да и то… не обманывать… так ведь все на свете обманывают. Пускай даже и в благих целях… Допустим. Я согласен насчет убийства. Убивать действительно не следует никого и никогда, совершенно никого, ни при каких обстоятельствах…

— Даже когда король пошлет на войну?

— Именно когда король пошлет на войну. Священники тебе скажут, что если посылает король, то ты не только можешь, но и должен убивать. Ответственность же не на тебе, а на короле. Тем они оправдывают войну, в то время как войне, конечно, нет оправдания, в особенности если на войну тебя шлет лысое жирное чучело. В заповедях не указывается, что на войне убивать можно.

— А дальше?

— Другие заповеди? Я Господь Бог твой… Это не заповедь, а то бы их было одиннадцать. Это так, для затравки. Но с подковыркой, ежели вдуматься. Моисею вдруг явился… бог весть кто, его и не видно было даже, а только слышно. После чего Моисей пошел к народу и заявил: вы обязаны слушаться, эти заповеди от бога. На основании чего он это решил? На основании высказывания «Я есмь Господь Бог твой». А если это вовсе не бог говорил? Представь, я тебя задержу на улице и скажу, что я переодетый карабинер, с тебя штраф десять лир, по этой улице проход запрещается. Если ты достаточно умен, мне ответишь: а кто докажет, что ты действительно карабинер? А может, ты сам по себе мастак стрелять по десятке с прохожих? Покажи удостоверение. Бог не показывал. Все начиналось с лжесвидетельства.

— То есть не бог дал заповеди Моисею?

— Нет, я как раз думаю, что он их дал. Но бог при этом использовал некорректную аргументацию. И он использует некорректную аргументацию всегда. Ты должен-де верить в библию, потому что она вдохновляется богом. Но кто доказывает, что библия вдохновляется богом? Сама библия. Понятно, где фокус? Продолжим. Первая заповедь гласит: да не будет у тебя иного бога, кроме меня. Значит, господь препятствует людям думать, ну там не знаю, об Аллахе, о Будде или, может быть, о Венере, хотя, честно сказать, иметь в качестве бога такую дусю я лично был бы вовсе не против. Господь препятствует людям верить и в философию, и в науку, и не велит людям думать, что человек произошел от обезьяны. Нет, да не будет никого, кроме него. И до свидания. Что же касается прочих заповедей, все прочие заповеди абсолютно фашистские. Они придуманы, чтобы заставить нас с тобой принимать общество таким, какое оно есть. Помни день субботний, чтобы святить его… Что ты на эту тему скажешь? Подумай…

— На эту тему… Ходить на мессу по воскресеньям, что же дурного?

— Да это тебе так толкует дон Коньяссо, который, как все попы, в библии не смыслит ни уха ни рыла. Приди в себя! В том примитивнейшем племени, которое таскал за собой Моисей, «чти день субботний» значило — соблюдай всевозможные ритуалы, а ритуалы были нужны, чтобы дурить народ. От человеческих жертвоприношений до шабаша лысого мерзавца на площади Венеции! Почитай отца твоего и матерь твою… Молчи, ты можешь не пояснять, что хорошее дело — нормально относиться к родителям. Да, хорошее. Для детсадовцев. Для тех, кем нужно руководить. А на самом деле «почитай отца и мать» означает — поддакивай старшим по званию, не противодействуй порядку, не пробуй переменить жизнь. Понятно? Не годится отрубать королю голову. Даже такому бездарному королю, как этот шибздик Савойя, который предал солдат и сгубил цвет офицерства. Теперь понятно, почему не укради и не убий не такие уж милые рекомендации? Эти правила запрещают сопротивляться диктатурам. Запрещают трогать собственность. Но погоди, давай разберем дальше! Давай разберем три следующие заповеди. Что такое «не прелюбы сотвори»? Твой Коньяссо и его компания всячески убеждают, что предосудительно самого себя теребить между ног. О! Такое великое дело, скрижали завета, растрачиваются на такую ерунду, как рукоблудие? Кстати, что прикажете делать вместо этого? Вот мне что делать, если я таков как есть, родился некрасивым да еще и охромел, и настоящей женщины в жизни в руках не держал? Мне самое ничтожное облегчение запрещается, по-вашему?

Слушая Граньолу, я не все ловил: откуда выходят дети, мне уже объяснили, но что приводит к появлению в этом месте детей, я все еще не слишком хорошо себе представлял. Относительно рукоблудия меня активно просвещали товарищи, но сам я задавать вопросы робел. Перед Граньолой, однако, мне не хотелось ударять лицом в грязь. Так что я слушал насупленно, бессловесно.

— Сказал бы этот господь бог, ну, положим: можете чикаться, но только пускай от вашего чиканья рождаются дети. Такие слова были бы обусловлены реальной причиной, в то время мир был серьезно недонаселен. Ладно бы так. Но посмотри на заповеди. С одной стороны, не желать супруги ближнего своего, а с другой — не рукоблудить. Да куда же деваться? Когда и с кем можно чикаться? Что за дикие запреты? Законы хороши тогда, когда они подходят для всего мира. Римляне не были господом богом, но уж если они издавали законы, эти законы до нынешнего дня применимы. А ваш господь выдумал такие десять заповедей, которые о чем угодно говорят, кроме действительно важных вопросов. Ты ответишь, что «не прелюбы сотвори» означает — не разрешено чикаться, если люди не женаты. А кто докажет, что смысл именно такой? Кто знает, что имели в виду евреи под этим словом «прелюбы»? У них масса самых разных категорических запретов, скажем — ни свинину не ешь, ни даже говядину, ежели только не от специального мясника, и, как мне рассказывали тут недавно, даже креветок евреям пробовать не разрешается! Запрет на запрете! Ведь что подпадает у наших фашистов под запреты? Да что угодно. Быть холостяком запрещено, вводят налог на холостяцтво. Красный флаг поднимать запрещено. И так далее… Последняя из заповедей — не пожелай чужого добра. Что они хотели этим сказать? Мало им известной заповеди «не укради»? Какая разница, желаешь ли ты велосипед твоего богатого одноклассника? Ты ведь не воруешь этот велосипед? Отец Коньяссо говорит, что эта заповедь воспрещает завидовать. Конечно, зависть очень плохая вещь. Но бывает зависть черная и зависть белая. Одна история, если ты, призавидовав его велосипеду, начинаешь хотеть, чтоб он налетел на кочку и переломал себе руки-ноги. Иное дело, ежели тебе нравится его велосипед и ты ищешь приработок, работаешь по вечерам, чтобы себе купить такой же. Белая зависть — приводной ремень всего мира. Есть еще зависть-справедливость: невозможно смириться с тем, что у одного есть абсолютно все, в то время как другие голодают и дохнут. Во имя этой высокой социалистической зависти мы готовы бороться за новый мир, в котором богатства будут распределены справедливо. Ваша последняя заповедь противопоставлена новому миру. Она гласит: не желай больше, чем тебе дано, уважай собственность. В мире кому-то от рождения достаются две хлебные нивы, а другому от рождения выпадает махать заступом за малую плату. Тот, который с заступом, не должен сметь желать хозяйскую ниву. В противном случае государству конец, произойдет революция… Последняя заповедь контрреволюционна! Так что попомни, дорогой. Не убий, не укради, ясное дело. Но в смысле желания чужого добра! Чувствуй себя в этом отношении свободно! Можешь желать того, чего тебя какие-то чужие дяди лишили! Взойдет светило справедливости. Именно поэтому наши друзья уходят в горы. Они готовятся покончить с лысым гадом, которого привели к верховной власти помещики и фрицы, в точности как и Гитлера. Гитлер завоевывает мир, чтобы Крупп мог продавать побольше пушек и Железных Берт. Хотя что можешь ты понимать, парень, в этих разговорах. Тебя же вырастили, требуя ежедневно повторять «Обещаю верно служить великому дуче».

— Да нет, я понимаю, хотя, может быть, не все, но понимаю.

— Дай бог, конечно.

Тою ночью мне привиделся во сне дуче.

…В другой раз мы гуляли на природе. Я подумал — Граньола мне прочтет ботаническую лекцию, как во время других прогулок. Вместо этого Граньола то и дело мне показывал на мертвые предметы. Высохший коровий назем под копошением мух. Лоза, задушенная пероноспорой. Златогузки шествуют поколонным строем, чтобы обгрызть все листья и иссушить дерево. Картофель, пораженный фитофторой, — его можно только выбросить. Остов какого-то издохшего животного в канаве, настолько разложившийся, что практически невозможно распознать — куница это или заяц. Курил он при том одну «Милит» за другой, приговаривая — идеально для чахоточных, дезинфицирует легкие.

Глава 16. Над полями ветер завывает. Часть третья. ΟΙ ΝΟΣΤΟΙ[318]. Таинственное пламя царицы Лоаны.

— Нашим миром, парень, правит Зло. Зло с большой буквы. Не только Зло, убивающее ближнего за два гроша, не только Зло, воплощенное в эсэсовцах. Зло в абсолютном смысле. По милости которого у меня в легких болезнь и гниль, на поле гниют урожаи на корню и град побивает виноградник у крестьянина, у которого ничего, кроме виноградника, за душой нет. Ты задумывался, для чего в мире присутствует Зло и в особенности смерть? Почему для людей так желанна жизнь, а между тем и бедных, и богатых, всех людей косит смерть, некоторых в раннем детстве? Слышал ты о гибели Вселенной? Я читал: вся наша Вселенная, целиком, со звездами, с Солнцем и с Млечным Путем, похожа на электрическую батарейку. Сияет, светится, но на все это расходует энергию и постепенно, поминутно иссякает. Когда все истратится, она закончится. Зло всех зол состоит в факте, что и Вселенная приговорена к смерти. Так что: хорош ли мир, в котором правит бал смерть? Может, лучше было бы иметь мир без смерти?

— Было бы лучше, — философствовал я…

— Конечно. Есть теория, что мир получился вообще по ошибке, то есть наш мир — болезнь Вселенной, которая и до того имела определенные проблемы, и вдруг в ней вдобавок ко всему выскочила, как прыщ, наша Солнечная система вместе со всеми нами. При этом Солнцу, Млечному Пути и звездам неведомо, что предстоит умереть, поэтому они не волнуются. Но из той же болезни мира возникли и мы с тобой. К великому прискорбию, мы умники и понимаем: дело кончится смертью. Мы жертвы смерти, и вдобавок мы это знаем. Вот радость-то, поразмысли.

— Но ведь это атеисты говорят, что мир никем не создан. А ты сказал, что не атеист.

— Атеистом я не являюсь, поскольку не способен поверить, что все, что я вижу вокруг себя, все сущее, деревья и плоды, Солнечная система и наше мышление, — получились по простой случайности. Слишком уж интересно все получилось. Наверно, кем-то все это было задумано. Господом, не иначе.

— Ну и?..

— Ну и как, объясни мне, соотнести господа и Зло?

— Я подумаю.

— Ишь ты. Подумает. Как будто до тебя уже не думали множество веков самые умные на свете люди, из всех кто жил и вообще думал…

— Ну, и до чего додумались?

— До фиги с маслом. Решили, что Зло было занесено и мир восставшими ангелами. То есть как? Бог все полагал, всем располагал, но не обратил внимания, что у него тем временем восстали ангелы? Зачем же он их запрограммировал на восстание? Не будут же на фабрике проектировать такие покрышки для грузовиков, чтобы они лопнули на втором километре? Добро бы был растяпа. Так ведь нет. Сотворив ангелов, бог загордился. Глядите, вот это класс, и даже ангелов лепить умею… Потом дождался, пока они восстали, ну прямо весь извертелся в нетерпении, когда же они наконец полезут на рожон. Тогда и вринул их всех в ад. Ну и ехидна этот твой боженька.

Другие философы предложили альтернативу. Зло не бытует помимо бога, Зло только в боге, присуще ему как болезнь, и бог проводит вечность в вечных попытках отделаться от Зла. Бедняга. Если дело, конечно, обстоит так… Хотя вот мне, например, известно, что у меня чахотка. Так я не стану производить на свет детей, плодить убогих: чахотка наследуется. Зачем же бог, который знает, что нездоров, производит на свет мир, в котором, крути не крути, будет царствовать Зло? Что за поганство? Это у кого-нибудь из нас может случайно получиться чадо из-за простого недосмотра, от неисправного гондона, а у бога-то все должно быть схвачено, так что он мир создает по полному своему хотению.

— А если он просто не уследил, бог? Не уследил и обделался…

— Думаешь, ты пошутил? Так вот знай, что именно к тому сводились теории некоторых мудрецов. Что господь не уследил за миром, вроде как не уследил за мочеиспусканием. И в результате недержания божией мочи… вследствие, вероятно, аденомы простаты…

— Что такое простата?

— Бог с ней. Будем считать, что я привел какой-то другой пример. В общем, мир из-под него вытек, он же ведь бедный больной бог, зараженный Злом, и это его в какой-то степени извиняет. Теперь мы по уши в дерьме, но богу в общем не слаще нас. Раз так, ты видишь — трещат по швам все замечательные байки, которые тебе втюхивали в молельне. Что бог есть благо, что он есть совершеннейший и сотворивый небо и землю. Он сотворил небо и землю, кто спорит. Но именно потому, что крайне несовершенен. Сработал звезды, которые, того гляди, потухнут.

— И все-таки! Допустим, бог создал мир, в котором всем нам предназначено умереть, но он это сделал, чтобы мы проходили испытание. Если мы его выдержим, потом нас поместят в рай, и уж тогда мы будем наслаждаться нескончаемым счастьем.

— Или наслаждаться нескончаемым адом.

— Если поддавался искушениям дьявола.

— Ты говоришь как богословы, как все эти крючкотворы, дошлецы. Они то же самое толкуют. Зло в мире есть, однако господь бог преподнес нам самый расчудесный подарок, а именно свободную волю. Мы можем свободно выбирать между тем, что повелевает господь, и тем, что нашептывает дьявол, и если мы в конце концов отправляемся в ад, то вовсе не потому, что нас создали как рабов, а потому что нас родили свободными людьми, а мы неправильно использовали свободу и виноваты сами во всем.

— Конечно.

— Что конечно? Да с чего ты вообще взял, будто свобода — такая ценность? То есть не путай. Наши товарищи в горах сражаются за свободу, свободу от других людей, хотевших превратить нас в машины. Свобода — да, это ценность, свобода человека от человека. Ты не имеешь права повелевать мне думать так, как желательно тебе. И наши товарищи свободно решали, идти ли им на холмы или прятаться в долу. Но вот насчет свободы, которую дает бог… Что это за свобода? Свобода попадать или в рай, или в ад, без промежуточных вариантов! Ты от рождения обязан играть эту карточную партию. А проиграешь — расплачиваться будешь целую вечную вечность. А если я вообще не желаю играть в карты? Лысый черт, в котором при множестве мерзостей хоть крупицы какие-то были, запретил к черту карточные игры. В игорных домах людей подло соблазняют, там они теряют все, что заработали. Говори не говори, что они свободно шли в игорный дом. Лучше, чтобы не было таких соблазнов… А господь, в отличие от Муссолини, создает людей вполне свободными и очень слабыми, чтоб они были свободны бедокурить. Это, по-твоему, подарок? Если я тебя сейчас сброшу вниз с обрыва и скажу: не беспокойся, у тебя имеется полная свобода уцепиться за какой-нибудь бурьян на склоне и спасти себе жизнь, а если все же свободно предпочитаешь, ты волен превратиться и рубленый бифштекс по рецепту, как едят в городе Альба… Ты в ответ: зачем ты сбросил меня? А я: проверить, добродетелен ли ты. Точно как Боженька. Тебе-то было вовсе не интересно проверять свою добродетель. Тебе хватало счастья — просто не падать в обрыв.

— Мне трудно следить… Какой из этого вывод?

— Вывод простой, хотя его еще не выводили. Вывод, что господь зол. На чем основывают священники утверждение, будто бог добр? На том, что он нас создал. Но именно это — зло. У бога зло — не болезнь. Он сам есть зло. Может, бог и не был таким с самого начала… миллиарды лет назад. Он мог превратиться в зло со временем, как дети иногда дуреют в летний зной от скуки, не знают, чем им себя занять, и к вечеру начинают обрывать крылышки мухам. А исходя из предположения, что господь зол, проблема зла становится решаемой.

— Все злы? И Иисус?

— Нет-нет! Иисус единственное доказательство, что мы, род людской, умеем бывать и добрыми. Скажу уж откровенно, я не уверен, что Иисус был сыном бога. Как у такого зловредного родителя вышел настолько путевый сын, я объяснить не могу. К тому же я не убежден, что Иисус существовал. Возможно, мы его выдумали сами. Но именно это и чудо. Как нам пришла в голову такая отличная идея. Может, существовал? Был самым лучшим из нас, людей? Из великодушия всем внушал, будто он божий сын, чтобы уверить, что господь добр? Но посмотри, в Евангелии сказано, что и Христос в конце концов убедился, как зол господь. Он так боялся, он из Гефсиманского сада его просил: пронеси мимо меня эту чашу! Фигушки, господь ему — ноль внимания. Когда его распинали, Иисус кричал: Отец, почему ты меня оставил? А тот отвернулся в другую сторону. Но Иисус показал, что может сделать человек, чтобы исправить Господню злобу.

Если бог зол, попробуем быть добрыми хотя бы мы, прощать друг друга, не сотворять зла, заботиться о больных и не мстить за обиды. Поможем друг другу, учитывая, что бог нам не помогает. Это ведь грандиозная идея? Насчет Иисуса? Правда же? До чего, поди, обозлился бог. Это его главный враг был — Иисус. Куда там дьяволу. Иисус главный друг таких бедолаг, как мы.

— Уж не еретик ли ты вроде тех, кого жгли…

— Я единственный, кто сумел угадать истину. Чтоб меня не сожгли, я ее никому не рассказываю. Только тебе. Поклянись, что не станешь никому говорить.

— Клянусь. — И я перекрестил сомкнутые губы.

Я заметил у Граньолы под рубашкой кожаную ладанку.

— Что там у тебя, Граньола?

— Скальпель.

— Ты учился на медицинском?

— Я учился на философском. Скальпель мне подарил военврач моего полка в Греции. Перед тем как ему умереть. Он сказал: «Мне уже не пригодится. Пузо мне раскроило не этим, а гранатой. Вместо скальпеля сейчас бы хорошую иголку и нитку… Хотя такую прореху не зашьешь. Держи мой скальпель. Будешь меня поминать». Вот я и ношу его с собою всегда в мешочке.

— Зачем?

— Затем что я слабак. Я такое делаю и такое знаю, что если эсэсовцы или чернобригадовцы до меня доберутся, начнутся пытки. Под пыткой я могу заговорить. Я боюсь боли. Подведу товарищей. Поэтому, когда меня будут брать, я перережу себе глотку этим вот скальпелем. Это не больно. Секунда. Шурхх… и готово. Как я всем сразу вставлю! Фашистам — потому что не скажу ничего; священникам — потому что укокошу себя, а это грех; и богу — потому что умру, когда сам решил, а вовсе не тогда, когда решает он. Всем вставлю!

От рассуждений Граньолы мне было муторно, не потому, что я считал их неверными, а именно потому, что они казались мне верными. Не посоветоваться ли с дедом? Но кто мог знать, как дед отнесется к этому? Может, они с Граньолой не поняли бы друг друга, хоть оба были антифашисты? Дед сумел свести свои счеты с Мерло и с дуче, и при этом действовал победительно-весело. Дед сумел спрятать четверых парней в капелле, одурачить Черные бригады, вокруг пальца обвести врагов. Дед мой носа не казал в церковь, но это не означает — был атеистом. Был бы атеистом, не строил бы вертепы к каждому Рождеству. Если дед и верил в бога, то в веселого, расположенного посмеяться вместе с дедом над Мерло, который выблевывал кишки и душу, — дед избавил бога от нужды откомандировывать Мерло в ад, потому что после такого маслица его, сто процентов, дальше чистилища не отправят. Мерло, точно, теперь заработал себе возможность, так сказать, смыл грех. Граньола же существовал в кислом и яростном мире, управлявшемся зловредным богом, и улыбка у него появлялась, как я видел, только когда он рассуждал о Сократе и Иисусе. Оба, кстати, они умерли насильственной смертью, так что улыбаться, по-моему, там было нечего.

И все же Граньола был не злой. Он любил всех. Претензии у него были только к богу. Кстати, думаю, нелегко было с этими претензиями жить. Все равно что кидаться камнями в носорога. Тот вообще не замечает, кто и что там в него кидает, а ты лопаешься от злобы, багровеешь, и рано или поздно тебе угрожает инсульт.

Когда мы с товарищами развязали Большую Игру?[340] В мире, где наши взрослые то и дело стреляли друг в друга, детям тоже хотелось пострелять. Мы выработали решение двинуться войной на парней из Сан-Мартино, деревушки на горе, на обрыве над Диким Яром.

Дикий Яр был еще страшней, чем описывала Амалия. Вскарабкаться туда нечего было мечтать. Почва сыпалась на каждом шагу. Это на тех местах, где не было колючек. И даже где они были. Купы желтой акации, кусты ежевики росли здесь и там, то и дело мерещилась тропинка, ты воодушевлялся — а это обманная плешь, под зеленью не земля, а пустота, наступи — загремишь метров на двадцать или двадцать пять. Если даже долетишь живым и неполоманным до низу, шипы тебе глаза выколют, в куски порвут. И вдобавок во рву, если верить слухам, кишмя кишели гадюки.

Парни из Сан-Мартино боялись Дикого Яра как огня. В частности из-за кромешниц. Люди, державшие напоказ блаженного Антонина, эту могильную мумию, от одного вида которой сворачивалось молоко у кормящих матерей, — не могли не верить в кромешниц. Понятно, что эти парни были идеальными неприятелями для нас, мы думали — они все фашисты. Это по большому счету не соответствовало действительности. Но двое парней из деревушки ушли в Черные бригады, у них оставались младшие братья в Сан-Мартино, и эти младшие братья были главарями тамошней шайки. В общем — в Соларе принято было думать, что обитателям Сан-Мартино ни в коем случае нельзя доверять.

Фашисты или не фашисты, лютыми они были как собаки. И это неудивительно, если жить в таком проклятущем месте, надо же чем-то себя занимать. В школу они ходили к нам в Солару. Мы их сторонились, будто цыган. Нам всем давали из дому завтраки — хлеб с вареньем. Им же спасибо если давали по червивому яблоку. В общем, у них была потребность каким-то образом утверждать себя. Они швыряли в нас камни, выбрав мишенью ворота молельни. Они заслуживали хорошей трепки. Мы решили идти походом на Сан-Мартино и атаковать врагов, пока они играют в мяч на площади перед церковью.

В Сан-Мартино вела прямая дорога без единого поворота, так что с площади перед церковью можно было издали разглядеть, если кто-нибудь приближался. Врасплох их было нипочем не застать. Дуранте, сельский паренек, головастый и чернявый наподобие абиссинца, высказал мысль, что врасплох их можно застать, если зайти из Дикого Яра.

Для подъема по Дикому Яру требовались специальные тренировки. Мы потратили на них все лето. В первый день нам удалось залезть на десять метров. Требовалось запоминать каждый шаг, каждый поворот. Спускаться, ступая в собственные следы. На будущий день — тот же путь плюс еще десять метров. Из Сан-Мартино тренирующихся не видно. Времени в распоряжении сколько хочешь. Отработать до автоматизма. В итоге перемещаться по склону уже не как люди, а как животные, например ящерицы или ужи.

Двое вывихнули лодыжки, один чуть не разбился насмерть и ободрал кожу с ладоней, тормозя голыми руками. Но в конце концов мы — одни на свете — научились залезать на Дикий Яр. Мы рискнули дойти до верха, лезли час и с пыхтением и одышкой добрались-таки до макушки и вынырнули из терновника прямо в центре Сан-Мартино, под сложенной из камня стенкой, отделявшей здания от пропасти. Против окончания нашего маршрута, ровно в той точке, стенка прорезалась брешью — еле-еле протиснешься. А от бреши уходила узкая улочка: дверь священникова дома, еще две-три чьи-то двери и в конце проулка выход прямо на открытую площадь перед церковью.

Мы влетели на площадь как раз в тот час, когда тамошняя шайка в полном составе играла в жмурки. Удачнее не придумаешь. Один вообще с завязанными глазами, все прочие прыгают вокруг. Мы выметали боезапас. Одному угодили в середку лба, другие понеслись хорониться в церковь, к тамошнему священнику. Мы пришли к выводу, что с них хватит. Назад по улице, в расщелину, вниз по Яру. Священник еле успел увидеть наши головы, ныряющие в кусты на отвесном склоне, и проводил нас угрозами. Дуранте в ответ возгласил: «Выкуси!» — и смачно хряснул кулаком по полусогнутому локтю.

С тех пор сан-мартинская шайка поумнела. До них дошло, что мы умеем закарабкиваться с Яра. Теперь они там ставили часовых. Мы, разумеется, все равно подбирались прямо под загородку. Почти под загородку. Последние два-три метра были открытыми, заросшими какой-то шипастой дрянью, цеплявшейся за ноги на ходу, и часовой успевал поднять крик. В конце улицы у них был склад сухих лепешек из грязи. Они швырялись в нас с высоты еще до того, как мы начинали штурм.

Жаль было — потратили кучу сил, чтобы научиться атаковать с Яра, и все напрасно. Тогда Дуранте сказал:

— Научимся подниматься в тумане.

Поскольку подошла осень, в наших окрестностях туманов было сколько душе угодно. В туманные дни Солара полностью исчезала из виду, исчезал и дедов дом на холме, и единственное, что еле-еле виднелось, — колокольня Сан-Мартино. Если влезть на колокольню, создавалось полное впечатление, будто летишь на дирижабле поверх кучевых облаков. В эти и подобные дни можно было запросто подойти под самый бруствер. Туман доходил до упора, до стены. Не могли же сан-мартинцы простаивать на стене целые дни, впериваясь. А особенно в темные часы ночи.

В те же дни, когда туман разыгрывался по-настоящему, он переползал через бруствер и заваливал всю церковную площадь.

Лезть по Дикому Яру в туман — это было совсем не то же, что лезть при ясном солнце. Все до наимельчайших мелочей надо было заучить, помнить, какой камень где. И где надо ступать особенно осторожно, потому что там начинаются густые волчцы. Пять шагов направо (пять, не шесть) — будет оползень. Дойдешь до ребристого валуна, слева от него начинается тропинка-обманка, пойдешь по пей — слетишь в провал. И так далее.

Так что для начала разучивался отрезок пути при свете, а потом тот же отрезок неделями отрабатывался вслепую, за шагом шаг. Я попробовал нарисовать план пути, как рисуют в приключенческих романах, но почти никто из моих друзей не умел читать карту. Что с них взять. Я впечатал карту прямо в мозг. Мог дойти наверх с завязанными глазами. В сущности, добираться ли наверх в туман, добираться ли с завязанными глазами — это было совершенно одинаково.

Когда все усвоили дорогу, мы потренировались еще несколько дней после захода солнца, чтобы убедиться — споро ли мы поднимаемся к заветной площади и поднимемся ли в дневное время, когда враги еще не разойдутся по домам.

После многих репетиций мы назначили первую атаку. Как туда добирались — не помню, факт, что мы добрались. Сан-мартинцы торчали на площади, которую еще не успел завалить туман. В таком месте, как Сан-Мартино, или торчи на площади, или укладывайся спать, наевшись сухарей с молоком.

Мы выскочили на площадь, накидали им грязевыми лепешками, сколько они заслуживали, сумели разогнать всех по домам и ловко убрались восвояси. Спускаться было хуже, чем идти наверх, потому что, оскальзываясь при подъеме, ты можешь ухватиться за куст, а заскользив при спуске — катишься и катишься и в лучшем случае останавливаешься перемазанный кровью и в порванных штанах. Спускаться было тяжело, но мы успешно спустились к себе в Солару, победившие и удовлетворенные.

После этого боя мы не раз повторяли свои бесшабашные набеги, сан-мартинцы с наступлением темноты часовых убирали, опасаясь больше всего на свете потусторонних «masche» — кромешниц. А мы, мальчики из молельни, никакого страха перед кромешницами не испытывали, зная, что начни лишь читать авемарию — и кромешница замрет и вообще закаменеет навсегда.

Прошло несколько месяцев. Нам порядком надоело. Подниматься на Дикий Яр сделалось малоинтересно.

У меня в семье никто знать не знал об этих походах, в противном случае не миновать бы мне неописуемой выволочки. В те вечера, когда набеги были ночными, я сообщал семье, что у меня репетиция. Что мы готовим постановку комедии в кружке при молельне. Среди мальчишек же наши подвиги были известны и знамениты, и мы хорохорились, поскольку нам, и только нам, во всей округе было под силу совершать восхождения на эту дикую гору.

Однажды в воскресенье после обеда в Солару въехали два грузовика, в кузовах — немцы, обыскали, перерыли все и вся, опять влезли в кузовы и духом — по дороге, ведущей на Сан-Мартино.

С самого утра лежал густой туман. А дневное марево гаже ночного, потому что день не ночь, всякому нужно куда-то идти, добираться. Не слышно было даже звона колоколов, серая дымка как будто глушила вместе с видимостью еще и звуки. Даже продрогшие воробьи на дереве чирикали буквально как через вату. В тот день были похороны, однако похоронная карета не сумела отыскать дорогу на кладбище, могильщик спускался сказать, что сегодня он никого захоранивать не будет, потому что, неровен час, обдернется и сам вместе с гробом провалится в могилу.

Двое наших потрусили следом за немцами, разобраться, какого рожна им занадобилось, и увидели, что немцы с большим трудом доехали до начала подъема в гору, с зажженными фарами, которые светили самое большее на метр. Потом остановились и заглушили движки. Было понятно, что на гору Сан-Мартино въехать сейчас невозможно, особенно на полуторках. Ведь ни по правую, ни по левую руку — ни зги не видно, а там поворот на повороте. Пешком они тоже не пошли. По всему видно, что сильно незнакомые им места. Но им уже, видимо, кто-то объяснил, что на Сан-Мартино ведет только эта единственная дорога и ни подняться, ни спуститься никаким другим путем нет возможности. Поэтому они перегородили дорогу барьерами и заняли позиции — зажженные фары, взведенные курки. Им явно требовался кто-то, кого ожидали оттуда, с горы. Один из них по полевому телефону вызывал подкрепление. Кто-то слышал, как он голосит по-немецки «volsunde, volsunde». Граньола тут же объяснил, что они, по-видимому, вызывают поисковиков с ищейками — Wolfshunde (это по-немецки «волкодав»).

Немцы стояли под горой и ждали, а около четырех часов, все через тот же густой туман, кто-то скатился вниз на велосипеде. Это был приходский священник церкви Сан-Мартино, знавший дорогу, как свои собственные карманы, и тормозивший педалями. Фрицы не начали стрелять в него, потому что, как узналось впоследствии, они поджидали не священников, а казаков. Священник пояснил им, больше руками, чем словами, что кто-то сильно заболел в пастушеском доме около Солары и нужно соборовать его (у кюре была привязана к раме бутылка масла). Германцы пропустили его. Священник докатил до молельни и уединился с нашим Коньяссо.

Коньяссо в политику не впутывался, но все же досконально ведал, кто, кого и когда, и с первого слова сан-мартинского священника понял, что надо посвятить в срочное дело Граньолу с его товарищами.

Те срочно явились, и было устроено заседание вокруг стола для игры в подкидного. Я всунулся последним, меня не заметили, и я весь сжался, чтобы меня не нашли и не выгнали. И я услышал рассказ сан-мартинского священника.

В немецких войсках были казачьи отряды. Многие наши не слышали о том, но Граньола, выяснилось, слышал. Их всех сперва захватывали в плен на русском фронте, и, так как казаки имели основания не любить Сталина, многие из них давали себя перевербовать (за деньги, или в силу ненависти к советской власти, или чтобы выйти из концлагеря, или в надежде наконец покинуть советский рай). Они вступали в вооруженные силы Рейха добровольцами. Потом их посылали на восточный фронт, скажем — в Карнию, где они изумляли всех грубостью и жестокостями. Одна «Туркестанская» дивизия воевала в окрестностях Павии. У нас в Италии этих солдат звали «монголами». Некоторое число красноармейцев, думаю, никаких не казаков, а просто русских, бежавших из плена, влилось у нас в Пьемонте в партизанские отряды.

Война, что всем уже было очевидно, подходила к концу, и те восемь казаков, о которых толковал нам в тот памятный день священник, вдруг обнаружили у себя совесть и определенные моральные принципы. Перевидав множество спаленных деревень и перевешанного гражданского населения… и не только; увидав и как расстреливают их же собственных однополчан, если те отказывались казнить стариков и детей, казаки решили, что в рядах СС они оставаться больше не намерены.

— Вдобавок, — вставил Граньола, — в случае, если немцы проиграют эту войну, а они уже ее почитай проиграли, американцы с англичанами, арестуй они этих голубчиков на службе у немцев, как решат вопрос? Они их выдадут Советскому Союзу. Союзники же, понимаешь. И будет им полный капут. Конечно, казакам желательно устроить так, чтобы союзники отправили их куда угодно, лишь бы подальше от этого фашиста Сталина.

Так вот, продолжал священник, эти восемь парней слышали про партизан, воюющих единым фронтом с англичанами и американцами, и взяли курс на эти отряды. Они знают, что партизаны бывают разные, и решили пробираться не к гарибальдийцам, а к бадольянцам. Сбежав из армии, они отправились в сторону Солары, потому что им кто-то говорил, что бадольянцы здесь недалеко. Пройдя бог знает сколько километров по бездорожью, передвигаясь по ночам, казаки наконец дошли; однако эсэсовцы двинулись по их следу, и удивительно, что казаков не взяли сразу по дороге. Подумать только, побирались у крестьян, хоронились днями в домах и не встретили ни одного доносчика! По-немецки они что-то понимают. Итальянский же язык только один из них немного знает.

Глава 16. Над полями ветер завывает. Часть третья. ΟΙ ΝΟΣΤΟΙ[318]. Таинственное пламя царицы Лоаны.

Примечание к рисунку[341].

Уходя от СС, они забрались в Сан-Мартино, откуда рассчитывали выйти к партизанам, а если нет — то дорого продать свою жизнь. В Сан-Мартино им был нужен какой-то Талино, который, по их сведениям, был знаком еще с кем-то там, а тот с бадольянцами. Талино принял их, но укрыть у себя не мог, с ним рядом жила семья фашистов, в крошечном бурге шила в мешке не спрячешь. Так что Талино отвел парней к священнику. Священник пустил их в квартиру не по убеждениям и не по доброте, а от страха. Священнику нечем было их даже и кормить. Он трясся, понимая, что немцы вот-вот подымутся и начнут искать в каждом доме, не минуя и священников дом.

— Ребята, понимаете, — бормотал священник. — Вы читали манифест Кессельринга. Если их найдут у нас, деревню сожгут. Если парни будут отстреливаться, жителей потом расстреляют как заложников.

Да, мы читали манифест, да и без манифеста было известно, что СС выполняют что обещали и бургов они уже пожгли не один.

— Ну и?.. — это Граньола.

— Ну и, учитывая туман, который господь ниспосылает днесь ради нашего спасения, учитывая, что немцы не знают этих мест, кто-нибудь из вашей Солары пусть заберет этих восьмерых молодцов и отведет их к бадольянцам.

— А почему кто-нибудь из нашей Солары?

— In primis, если уж хотите знать, что если связаться с нашими сан-мартинскими, неприятностей не оберешься. Растреплют языками. В нынешние времена чем меньше треплют языками, тем лучше. In secundis, потому что немцы патрулируют дорогу и по ней сегодня не пройти. Остается путь по Дикому Яру.

Услышав эти слова от священника, все решили, что он рехнулся, какой может быть Яр, да еще и в такой туман, пусть займется этими парнями их друг Талино, в общем, общество зашумело в таком примерно роде. Но проклятущий поп, сообщив мимоходом, что Талино исполняется восемьдесят и что он не спускается из Сан-Мартино даже по самым погожим дням, добавил (полагаю, мстя за все те неприятности, которые доставила ему наша ребячья шайка):

— Единственные, кто умеет подниматься по Яру в самый непроглядный туман, это ваши пострелята. Научились они, чтоб делать пакости. Пусть же теперь эти пакости послужат на пользу. Спустите казаков вниз по обрыву, их сведет кто-нибудь из ваших орлов.

— Черт, — сказал священнику Граньола. — Допустим даже, что мы спустим их, — и что? В понедельник их отыщут не у вас, а у нас, и дома пожгут не в вашем бурге, а в нашем?

В группе были Стивулу и Джиджо, те самые мужики, которые ходили вместе с дедом и Мазулу угощать Мерло дедовой касторкой, и как-то зналось, что они тоже были связаны с теми, из Сопротивления.

— Ничего, — сказал Стивулу, из двоих он был бойчее. — Бадольянцы сейчас в Орбеньо, в те края не добраться ни эсэсовцам, ни Черным бригадам, слишком туда лезть высоко, и оттуда пулеметами простреливается вся долина, а пулеметы у них от англичан. Стреляют — чистое удовольствие. От нас до Орбеньо, если поведет Джиджо, а он знает местность, на грузовике кума Берчелли, а кум как раз поставил на машину противотуманные фары, доедем за пару часов. Ну, скажем, за три. Да, по темноте за три. Сейчас пять. Джиджо будет в Орбеньо примерно в восемь. Передаст все бадольянцам. Те спустятся вниз и будут ждать на повороте от нашего тракта к Виньолетте. Грузовик кума вернется сюда примерно в десять. По темноте — ну, считай, в одиннадцать. Будет ждать в лесу у подножия Дикого Яра. Около часовенки с Мадонной. Кто-то после одиннадцати залезет на гору, заберет тех из дома священника, спустит их, посадим в грузовик и еще до наступления утра передадим их бадольянцам.

— Вся эта гонка ради каких-то мамелюков, калмыков, что, будем дырявить свою шкуру и спасать ихнюю? Они до позавчера в СС служили! — произнес кто-то рыжий, по-моему, звали его Мильявакка.

— Парень, они уже там не служат, — отозвался Граньола. — К тому же восемь отборных, прекрасно обученных солдат в отряде совсем не помеха.

— В отряде бадольянцев, — не отставал Мильявакка.

— Что бадольянцы, что гарибальдийцы, и те и другие воюют за свободу. Сказано же, считаться будем потом, когда придет время. Давайте спасать казаков.

— Давайте. Они ведь граждане СССР, а это родина победившего социализма, — прорезался некий Мартиненго, который, видать, не сильно вник в нюансы происходящего. С другой стороны, куда ему. В то время трудно было что-нибудь понимать. Кругом сплошные перебежчики. Один из пашей Солары, Джино, сначала состоял в Черных бригадах и был среди самых заядлых, потом переметнулся к партизанам и стал наезжать к своей девушке в Солару, имея на шее красный платок. Но так как он был преизрядный балбес и приперся к девушке, когда вовсе не следовало, Черные бригады его поймали и расстреляли на утренней заре на окраине города Асти.

— В общем, за дело, пошли, — сказал Граньола.

— Есть одна закавыка, — сказал Мильявакка. — Вот и преподобный говорит, что по этой стенке лазать насобачились только ребята. А парнишку в эту тухлую историю не хотелось бы впутывать. По любым причинам, да еще и потому — неровен час разболтает.

— Нет, — сказал Стивулу. — Вот тут трется господский Ямбо, вы не видели, поди, а он тут трется с самого начала, и, значит, дело ему известно. Господин его дед, коли узнает, что я сказал, не жить мне… Но по правде говоря, Ямбо по Яру гуляет как по собственной квартире, мальчуган он разумный, болтать не будет, я могу за него поручиться. Его дедушка и родители, по идее, с нами заодно. От них бед не жди.

Тут меня прошиб холодный пот, я залепетал, что меня заждались дома к ужину.

Граньола отвел меня в сторонку, и я услышал много всего хорошего. Что во имя свободы и во имя спасения восьми человек. Что в моем возрасте можно уже начинать быть героем. Что в конечном итоге я по Яру ходил туда-сюда массу раз и этот не отличается от прочих. Только вот с восемью казаками на буксире нужно будет двигаться немного аккуратнее. Пусть же немцы караулят внизу на дорожке, как последние разбалдуи. Им про Яр, поди, даже и не говорили. Что со мною пойдет он сам, хотя и болен, но существует такое слово — надо, против которого не поспоришь. Что мы пойдем не в одиннадцать часов, а в полночь, когда в моем доме все лягут и я свободно выберусь. А утром выйду к родителям из своей спальни как ни в чем не бывало. В общем, гипнотизировал меня всеми средствами.

В конце концов я поддался. Я думал про себя, что про такое геройство когда-нибудь я всем смогу рассказать. Настоящее партизанство. Почище Гордона в Арборской гати. Посерьезнее Тремал-Найка в Черных Джунглях. Отважнее Тома Сойера в пещере. Поведу через чащи, где завяз бы даже «Патруль слоновой кости». В общем — вот наступает мгновенье славы, за Родину, за настоящую Родину, не за подмененную! Без патронташа и без «стена», без маскарада, я геройствую голыми руками. Точно Дик Фульмине. В общем, все мои чтения кружили и пели в голове. А если и выпадет мне умереть, то наконец я увижу травинки, толстые, будто столбы.

«Мальчуган разумный», я обсудил ряд технических деталей с Граньолой. Тот говорил, что надо устроить связку из всех казаков, то есть нужна длиннейшая веревка, и будем сходить как альпинисты. Я возразил, что это нельзя, потому что на спуске, если хоть один соскользнет, он утянет за собой всех, поэтому веревок нужно иметь десять. Каждый будет соединен с предыдущим и с последующим. Но если уж одному из нас не повезет и он начнет соскальзывать, веревку придется отпускать, пускай лучше один, чем все десять.

— А ты соображаешь, — сказал на это Граньола.

Я возбужденно спросил, будет ли он вооружен, на что он:

— Нет. Во-первых, потому что я неспособен убить и комара. Затем еще, потому что если, не дай господь, приведется стрелять, то для стрельбы у нас будут казаки. И в-последних, если, даже говорить не хочется, меня схватят, то пускай уж лучше я буду при этом без оружия. Попасться с оружием — прямая дорога на виселицу.

Мы пошли к священнику и проинформировали его, что согласны и что пусть он к часу ночи готовит своих казаков па выход.

Приблизительно в семь я явился домой ужинать. Встреча была назначена у мадонниной часовни ровно в полночь. Чтоб дойти до часовни, требовалось сорок пять минут бодрого ходу.

— Есть часы у тебя? — спросил Граньола.

— Часов нет, но с одиннадцати, как улягутся, я сяду в столовой и начну следить за временем по ходикам.

За ужином голова горела, после ужина я делал вид, будто слушаю радио и смотрю марки. Напряжение усугублялось тем, что папа в этот вечер оставался дома. Из-за тумана он не рискнул возвращаться в город и отложил выезд на утро. Однако в спальню он ушел довольно скоро после ужина, а с ним и мама. Занимались ли еще мои родители любовью? Им было за сорок. Этот вопрос возник у меня только сейчас. Сексуальная жизнь матери и отца, полагаю, пребывает для всех заповедной. Первичная сцена — бредни Фрейда. Так и будут родители показываться детям! Еще чего! Но вдруг припомнилась обрывистая полуфраза мамы, с подругами, где-то в самом начале войны, то есть ей незадолго до того исполнилось сорок (и с сильно наигранным оптимизмом она заявляла: «Подумаешь. Жизнь начинается после сорока»). Так вот, фраза: «О, мой Дуилио в былое время своего не упускал…» Это когда? До рождения Ады? А после этого они не совокуплялись? «Кто знает, чем утешается Дуилио в городе один, с секретаршей», — пошучивала мама в доме деда. Но, похоже, она и впрямь шутила. Интересно, бедный папа, под беспрестанными бомбежками, сиживал там с кем-нибудь рука в руке?

В одиннадцать, дом весь погрузился в молчание, я сидел в столовой, в темноте. Время от времени чиркал спичкой, чтобы разглядеть ходики. В четверть двенадцатого встал и отправился в туман, в гору, к мадонниной часовне.

Главное чувство — страх. Тогда? Или ныне? Роятся образы. Может быть, рядышком со мной кружат кромешницы? Может, они взаправду поджидают в ближнем лесочке, который я не могу разглядеть через туман? Обольстительные (какие там беззубые старухи! они в платьях с шлейфами!) и страшные — у них пулеметы, они стреляют, распыляют меня в симфонии алых брызг. То, что я видел, не имело ни основания, ни смысла, ни взаимосвязанности…

Граньола заругался, что я опаздываю. Тут я заметил, что он дрожит. А я уже не дрожал. Теперь я был совершенно в своей стихии.

Я-то знал дорогу вдоль и поперек, а вот Граньола каждый шаг стонал, что, ой, падает, и я его подбадривал. Я был командующим. Знал, как пройти по дороге через джунгли, даже если по соседству туги Суйод-хана. Вытанцовывал ногами сложный ритм, как будто партитуру разыгрывал. Полагаю, именно таким образом играет пианист — руками, разумеется, не ногами. Я шел уверенно. Граньола, тащившийся за мной, все спотыкался. Кашлял. Приходилось оборачиваться, брать за руку. Туман был плотен и густ, но в полуметре друг друга видно. Натягивалась веревка, из непроницаемого водного пара выникал Граньола. Туман разреживался, Граньола вырисовывался разом, будто Лазарь, ухитрившийся размотать свои погребальные бинты.

Подъем длился час или больше, но к назначенному сроку мы успевали. Я только предупредил Граньолу, чтоб он обходил с осторожностью ребристый валун. Если после него шагнуть не прямо, а с уклоном налево и если под ногами начинала поскрипывать галька — ты на обрыве.

Глава 16. Над полями ветер завывает. Часть третья. ΟΙ ΝΟΣΤΟΙ[318]. Таинственное пламя царицы Лоаны.

Мы добрались до верху, протиснулись в щель, наверху в Сан-Мартино тоже не было видно ни зги. Вперед, ты за мною, прошептал я Граньоле, тут будет проулок. Двадцать шагов. Дверь священникова дома — вот тут.

Постучали как было условлено. Три стука, пауза, еще три. На пороге священник, багрово-серо-бледный, как чертополох, который вырастает в летний зной по обочинам проселков. Восемь казаков были все как один вооружены, словно налетчики, и напуганы, словно дети. Граньола стал говорить с тем из них, кто знал по-итальянски. Говорил тот, кстати, довольно правильно, хоть и с диким акцентом, но Граньола, в традиционной манере обращения к иностранцам, не спрягал глаголы, а использовал неопределенную форму.

— Ты идти перед друзьями. Ты идти за мной и за бамбино. Ты говорить друзьям, как я говорить. Они делать, как я делать. Ты понял?

— Понятно, понятно. Мы готовы. Можно идти.

Священник, неведомо каким чудом не обмаравшись, открыл входную дверь и выпустил нас на улицу. Но именно в эту минуту издалека, от места, где наш проулок втекал в центральную площадь, послышались немецкий говор и потявкивание.

— Ядрен господь, — сказал Граньола, священник не отреагировал. — Фрицы уж тут. Они с собаками. Собакам на туман плевать, по нюху идут. Что мы теперь, к дьяволу в хвост, будем делать?

Главный казак сказал:

— Я знаю, как там у них. Один патруль с собакой, четыре патруля без собаки. Пойдем. Может быть, встретим тех, у которых собаки нет.

— Rien ne va plus,[342] ставки сделаны, — ответствовал на это культурный Граньола. — Тогда идем медленно. Стреляете только по моему приказу. А вы принесите полотенца, любые тряпки и любые веревки. — Потом он пояснил мне: — Проходим улицу и слушаем на углу. Если там нет никого, проскочим в расщелину — и ходу. Если там ждут с собаками, мы пропали. Тогда, конечно, стрелять и по фрицам, и по псам, но кто знает, сколько там фрицев. Если псов при фрицах нет, пропустим их, налетим сзади, свяжем и заткнем тряпками рты, чтобы не кричали.

— И оставим там лежать?

— Вот еще. Одурел ты. Придется брать с собою в Яр. Оставлять опасно.

Он наскоро повторил все это казаку, тот пересказал своим.

Кюре вынес нам полотенца и шнуры для подпоясыванья священнических риз. — А теперь идите, идите поскорее, с благословения Божия.

Мы добрались до угла. Слева раздавались голоса немцев. Ни лая, ни повизгиванья.

Мы ждали, притаясь. Две тени неторопливо приближались, слышался разговор, похоже — чертыхание, потому что дороги им было не разглядеть.

— Их только двое, — дал понять остальным Граньола знаками. — Дадим пройти, а потом — на них.

Два немца, которых послали прочесывать местечко с нашего боку, тогда как прочие с собаками шныряли по площади, двигались на ощупь, натыкаясь на дома, с винтовками наперевес, и даже проглядели угол, за которым мы стояли, и прошлепали мимо. Казаки абсолютно бесшумно повисли им сзади на плечи, это они умели: доля минуты, и немцы с кляпами во ртах уже лежали носами в землю, а казаки довязывали им руки за спиной.

— Сделано, — подытожил Граньола. — Теперь бери, Ямбо, бери их винтовки и побеги скинь эти винтовки с того бруствера вниз, в провал, а вы идите и тащите этих фрицев за нами, идите осторожно следом за мной.

Я трясся, но выполнил. Теперь уже командовал Граньола. Сквозь дырку мы прошли без приключений. Граньола раздал всем веревки. Однако тут возник вопрос, как же быть дальше. У всех, кроме первого и последнего, в обеих руках полагалось быть по концу веревки. Как можно одновременно держать веревки и волочь двух связанных немцев? До первых кустов мы добрались, в кустах Граньола стал наново организовывать всю нашу связку. Те двое, которым выпало конвоировать немцев, привязали свои веревки к ремням пленных, правой рукой держали фрицев за шивороты, а в левых держали концы веревок для связки с товарищами. Как только мы снова выступили в путь, один немец повалился и дернул вниз конвоира, цепочка разорвалась. Казаки дружно процедили сквозь зубы шипящие звукосочетания, которые, вероятно, у них на родине являли собою дьявольские ругательства.

Поднявшись после падения, немец тут же начал улепетывать, двое казаков погнались за ним и чуть не упустили — никто не знал, куда можно ступать, а куда опасно, по счастью, беглый немец сам споткнулся и рухнул лицом в песок. Каска скатилась. Начальник казаков дал нам понять, что каску следует подобрать и надеть обратно, не то собакам дадут нюхнуть каску и те отыщут нас всех по следу. Лишь в эту минуту мы глянули на второго немца: он был без каски.

— Так, в бога и в душу всем, — прохрипел Граньола. — Каска осталась в переулке, собаки возьмут его след как пить дать!

Как пить дать. Точно: сошли только несколько метров, и сверху улсе стали явственно слышаться голоса и лай собак.

— Они в переулке. Они нашли каску, собаки понюхали и показывают, куда мы прошли. Спокойствие. Не терять спокойствия. Во-первых, пока они еще найдут дыру. Во-вторых, пока они еще спустятся. Собаки по этой горе не умеют. Они — не Ямбо. Ямбо, веди нас скорее с горы. Давай-ка, живо.

— Я живо. Но мне очень страшно.

— Тебе совсем не страшно. Это только нервишки. Вдохни поглубже и давай, давай, действуй.

Я был готов обмараться хуже священника, но сознавал: все зависит от меня. Стиснув зубы, я подумал, что, несомненно, предпочел бы быть Жирафоной или обезьяной Йойо, а не Романо-легионером; коровой Кларабеллой, а не Микки-Маусом в доме с призраками; господином Пампурио в роскошной квартире, а не Флэшем Гордоном в Арборской гати. Однако карта легла иначе. И я рванул что было духу с горы по Дикому Яру, проговаривая едва ли не вслух каждый очередной шаг.

Пленники мешали, тормозили и задерживали. С тряпками во рту, они, сопя, то и дело останавливались перевести дух. Ушло не менее пятнадцати минут, чтоб подобраться к ребристому валуну. Я точно знал, что мы у камня, и я нащупал его руками еще до того, как наступить. Теперь полагалось, разворачиваясь, спрыгивать с камня налево, потому что направо, очень близко рядом, за узкой полосой гальки, была открытая пропасть. Голоса с верхотуры доходили все более четко. Мы не знали, потому ли это, что немцы принялись орать во всю глотку, науськивая собак, или потому, что они уже прошли через дырку и начинают спускаться.

Наши пленники услышали немецкий крик, принялись биться, упираться, притворно падали, пытались укатиться неведомо куда, перекатываясь с боку на бок, — совершенно обнаглели. Они рассчитывали, что мы не станем по ним стрелять, чтобы себя не выдать. Они рассчитывали, что, куда бы они ни закатились, псы их отыщут. Терять им было нечего, а те, кому терять нечего, — хуже всех опасны.

Послышались автоматные очереди. Не умея сойти, немцы начали стрелять. Хорошо, что Дикий Яр уходил отвесно вниз почти по полной вертикали. Немцы не знали, каким путем пошли мы. Они стреляли куда попало. Они не знали, что Яр имеет уклон чуть ли не сто восемьдесят градусов. Палили перед собою. Мы слышали, как пули свистели прямо над головой.

— Ну ходу, ходу, — понукал Граньола. — Здесь мы не простреливаемся.

Вероятно, первые немцы начали все-таки спускаться, догадавшись, что пулей убегающих не достать. Псы вели их. Стреляли теперь они книзу. Определенно в нашу сторону. Пули ложились в кусты на склоне. Надо сказать, довольно-таки от нас близко.

— Не беспокоимся, — сказал на это казак. — Я знаю Reichweite ихних Maschinen.

— Дальность полета пуль? — спросил Граньола.

— Дальность. Если они ближе к нам не подойдут, пули нас не заденут. Но нам надо поспешить.

— Граньола, — произнес тогда я громко, не удерживая слез, больше всего мечтая попасть снова к маме. — Я вполне могу быстрее, ну а вы-то, вы-то? Вы не можете тащить с собой этих двоих. Какой толк, что я поскачу вперед как коза, если вы из-за них не держите скорость. Давайте оставим их тут, а не то, честное слово, я сейчас побегу вперед со всех ног — и делайте что хотите!

— Если мы их оставим тут, они в два счета развяжутся и позовут товарищей, — пробурчал Граньола.

— Я их убью прикладом. Не шумно, — прошептал казак. При мысли, что этих бедняг хотят убить, я оледенел.

Снова вступил Граньола и рыкнул в ответ: — А что за толк от этого, сучья плешь. Оставим их лежать, собаки нанюхают, и фрицы поймут, куда мы пошли. — Он был так взвинчен, что перестал ставить глаголы в инфинитив. — Разве что сбросить в тот обрыв, в обратную сторону с горы, не в нашу, пускай собаки вынюхивают, сколько хотят, тот склон, выиграем десять минут, может, и больше. Ямбо, там вправо, ты говорил, в нескольких шагах от ребристого валуна, край откоса? Давайте тащите их туда. Ты говорил, что кто двинется по этой тропинке, может, как нечего делать, слететь с горы в овраг? Ну, этого нам и надо. Пусть валятся со своими собаками. И покуда немцы разбираются с этим бардаком, мы будем уже в долине. Кто падает, тот обязательно разбивается насмерть, я из твоих слов понял?

— Нет, я… из моих слов… насчет обязательно я не уверен. Переломается, это точно. Ну, если голову стукнет о камень, то вряд ли выживет…

— Ты, чертов сын, сначала говоришь одно, а потом другое. Вот сбросим, а они живехонькие докатятся до низу обрыва, развяжутся, всполошат округу и воплями упредят своих, чтоб остальные не упали!

— Значит, бросать их надо мертвыми, — подытожил казак, который знал, как устроены вещи в этом пакостном мире.

Я стоял рядом с Граньолой и мог видеть его лицо. При бледности, какая была всегда, мне сказали бы, не поверил, что еще можно вдвое побледнеть. Глаза были закачены к небесам, как в экстазе. Профырчали, фр-фр, какие-то пули, пролетая на уровне голов, один из немцев ткнул что есть силы локтем в бок охранника, оба рухнули наземь, и казак взвыл от боли, потому что пленный немец двинул его головой по зубам, по всей видимости, фриц шел на любое, чтобы если не освободиться, то хотя бы нашуметь. Тут Граньола принял новое решение. Он сказал:

— Мы или они. Ямбо, если идти направо, через сколько шагов будет этот самый обрыв?

— Через десять. Десять моих. Твоих, думаю, восемь. Тронешь землю ногой. Это будет начало откоса. По откосу до кромки еще ровно четыре шага. Твоих для верности — не больше трех шагов.

— Делаем вот что, — произнес Граньола, повернувшись к старшине казаков. — Я иду вперед, двое ваших вслед за мной волочат фрицев. Пусть их держат крепко сзади за плечи. Остальные стоят и ждут нас.

— Что ты хочешь? — переспросил я его, стуча зубами.

— Заткнись, молчи. Тут война. Ты тоже жди. Это приказ. Понял?

Они ушли в правую сторону от валуна, в дымные пары. В fumifugium. Ждать пришлось несколько минут. Скатывались камни, и послышался глухой шум. Граньола с казаками возвратились из тумана уже без немцев.

— Можно идти. — Это Граньола. — Теперь по-быстрому. Он на ходу сжал мне руку в локте. Он сильно трясся.

Я посмотрел на него. На нем был надет свитер с высоким воротом. Поверх свитера на груди видно было ладанку, ножны для скальпеля. Он вытаскивал, значит, эту ладанку из-под свитера.

— Что ты сделал? — спросил я в слезах.

— Ты не думай про это. Это было правильно. Собаки унюхают кровь и стащат с обрыва прочих. Наше спасение. Иди, иди же скорее.

Видя мои глаза: — Они или мы. Двое или десять. Это война. Иди, иди же.

Через полчаса, подгоняемые остервенелым лаем собак за спиной, но с другого склона горы, убегая от этого лая, мы достигли наконец долины. Вот и дорога. Невдалеке грузовик Джиджо ждал нас в лесочке. Граньола махнул казакам: полезайте в кузов. — Еду с ними, сам их передам бадольянцам, — сказал он. Мне в глаза он не смотрел. Было видно, что торопится услать меня скорее. — Ты иди к себе домой. Был молодцом. Заслужил медаль. Об остальном не думай. Выполнил долг. Никакой вины. Вина не на тебе, а на мне ляжет.

Я вернулся мокрый, в поту, хотя и с холода, в полном изнурении. В своей комнате я уж готов был провести остаток ночи без сна, однако вышло еще хуже, я отключался на минуту-другую, дяди Гаэтано тут же выскакивали из нутра шкафа и танцевали с перерезанным горлом. Подскочила температура. Я должен исповедаться, должен, должен, должен, твердил я себе в забытьи.

Но главный ужас обнаружился, когда наступило утро. Поднявшись вовремя, чтоб попрощаться с отцом, я вел себя странно, и мама не могла никак понять, отчего я такой. Так, слово за слово, мы дотянули примерно до середины утра, и тут явился Джиджо и вызвал деда и Мазулу. Когда он прощался с ними через некоторое время, я ему махнул, он по пути свернул в виноградник и в разговоре сразу мне все выложил.

Граньола довез казаков до бадольянцев, затем на той же машине с Джиджо поехал обратно в Солару. Бадольянцы сказали, что ночами опасно перемещаться без оружия. Они прослышали, что под Солару подтягиваются чернобригадовцы, в подкрепление немцам, поэтому главное — осторожность. И выдали Граньоле карабин.

От развилки на Виньолетту, в два конца, туда и обратно, поездка заняла три часа. Они вернули машину на подворье кума Берчелли. И двинулись пешком в Солару. Вроде дело было сделано. Ни звука не было слышно. Они себе топали по дороге. Туман был сильный, но начинало светлеть, светало. Оба приходили в себя после ночных подвигов, говорили не таясь, громко, хлопали друг друга по плечу. Хлопали и не заметили, что во рву засада. Так и вышло, что чернобригадовцы взяли их тепленькими на ближнем подходе — в двух километрах от бурга. Тепленькими и с ружьями. Что ни пой… и что было петь. Их швырнули в машину, назад, между сиденьями, чернобригадовцев было пятеро, двое сели вперед, другие двое сели внутрь прямо к ним, еще один высматривал дорогу с подножки.

Их даже не связывали, двое чернобригадовцев с автоматами на коленях сидели над ними, а они были там вповалку как два мешка.

Как вдруг до Джиджо дошел какой-то странный звук, будто порвали холст, и в лицо ему брызнула липкая влага. Видно, фашисты тоже услышали хрип, засветили фонарь — и все увидели Граньолу с перерезанным горлом и со скальпелем в руках. Фашисты принялись метаться и богохульствовать, машину остановили и с помощью того же Джиджо вытащили Граньолу на обочину. Граньола был мертвый, или почти мертвый, повсюду кровь. Подошли те трое — один с подножки, двое из кабины. И все ругались друг с другом. Что надо было доставить живым. Что его разговорили бы в комиссариате. Что их теперь сдадут в арест за то, что не связали задержанного при транспортировке.

Пока они ругались над трупом Граньолы, они, наверно, упустили из виду Джиджо. Тогда он сказал себе — сейчас или никогда. Он прыгнул вбок, через ров, где, ему помнилось, водоямина под кочкой. Те выпустили вслед очередь, но он уже скатывался кубарем в канаву, а оттуда в ближайший лес, в глушь. В тумане легче было бы отыскать иглу на сеннике. Фашистам не было расчету поднимать большой хай, лучше им было поздорову свалить подальше тело Граньолы и двигать в свой комиссариат, создавши видимость, будто бы ночью никого не задерживали, тогда никто с них ничего и не спросит.

Так что утром, когда машина Черных бригад отбыла в расположение немцев, Джиджо с ребятами отправился на место событий, они пошарили по канавам и рвам и быстро нашли Граньолу. Соларский священник не согласился отпевать покойника в церкви, как анархиста и самоубийцу. Но дон Коньяссо сказал, что отпоет в молельне, потому что господу виднее, как с кем поступать. Виднее, чем его священникам.

Граньола был мертв. Он спас казаков, отправил домой меня, потом умер. Я превосходно понимал, как это было. Он мне неоднократно рассказывал это — превентивно. Он был слабак и боялся, что, если его возьмут и станут пытать, он выдаст, подставит под удар товарищей. За них и умер. Вот эдак. Шурхх… Как резал пленных немцев. Немедленно — возмездие. Сильный номер слабака. Расплатился за единственное насилие. И избавился от угрызения, которое не имел сил терпеть. Вдобавок всем вставил — фашистам, немцам и господу — одновременно. Так просто. Шурхх.

А я был жив. И не мог себе простить этого.

И тут поплыли воспоминания, будто раздернулся туман. Лежу и вижу: партизаны с победой входят в Солару. 25 апреля слышим, что освободили Милан. Люди высыпали на улицы. Партизаны стреляют в воздух. Партизаны въезжают в город, облепивши крылья драных полуторок. Через несколько дней, я вижу, по аллее конских каштанов на велосипеде катит к нам в Солару незнакомый военный в оливково-зеленой униформе. Отрекомендовывается: бразилец. Он с веселым видом приехал посетить нас, как экзотическую местность. Как, бразильцы тоже воюют в армиях союзников? Нам это было до тех пор не известно. Странная война. Drôle de guerre.[343].

Проходит какая-то неделя, вступает первое подразделение американцев. Все они негры. Натягивают палатки посередине двора молельни. Мы сразу становимся друзьями. Главный мой друг — капрал, католик, у него в кармане мундира уложен образок Святого Сердца.[344] Он дал мне газеты с комиксами про Лила Абнера и Дика Трейси. Он дал мне несколько жвачек. Я жевал эти жвачки бесконечно, вынимая перед сном изо рта и храня в стакане, как старушки вставную челюсть. Капрал дал мне понять, что хотел бы попробовать спагетти. Я в восторге, приглашаю его домой, Мария собирается сготовить аньолотти и соус из мяса зайца. Но только мы заходим в дом, мой капрал замечает, что в саду — другой черный, этот другой — в звании майора. Капрал ретируется в смущении.

Американцы искали хороших квартир для своего комсостава, обратились и к моему деду, и семья предоставила американскому командованию хорошую комнату в левом флигеле, ту самую комнату, которую впоследствии Паола переоборудовала нам под спальню.

Майор Мадди, полноватый, с улыбкой как у Луи Армстронга, кое-как приспособился беседовать с дедом. Он знает несколько фраз по-французски, на том единственном языке, который полагалось знать у нас в качестве иностранного. Он обменивается французскими любезностями с моей мамой и с другими дамами, посетительницами, приходящими на чай глянуть на освободителя. Ходит даже та фашистка, что ненавидела арендатора. Все у столика в садике, на столе лучший сервиз, рядом — далии. Майор Мадди говорит «мерси боку» и «уи, мдам, муа осси эм ле шампань».[345] Он ведет себя с заторможенной вежливостью чернокожего, наконец-то принятого в доме белых, и вдобавок в состоятельном доме. Дамы перешептываются: видите, он галантен, а нам-то их изображали как пьяных хамов.

Поступает сообщение о капитуляции Германии. Гитлера нет в живых. Война оканчивается. В Соларе празднуют на всех улицах, обнимаются, пляшут под аккордеон. Дед принимает решение — немедленно переезжать в город, невзирая на то что лето только начинается. Но мы за эти годы накушались деревни досыта, даже через край.

Я отхожу от собственной трагедии. В толпе счастливых сограждан несу по улицам не видимые никому образы двух зарезанных, скидываемых в тумане в жуткую пропасть немецких военнопленных и образ Граньолы, девственника и мученика, расставшегося с жизнью во имя страха, во имя дружбы и во имя принципов.

Я так и не нашел в себе смелости сходить к дону Коньяссо исповедаться… В чем, кстати? Что ли в том, чего я не совершал и даже не видел, а только угадывал? Не имеючи за что просить прощения, и не будешь прощен. Достаточно, чтобы чувствовать себя проклятым — бессрочно.