Просвещенные.

ИНТЕРВЬЮЕР: Что вы имели в виду, когда написали: «Перевод убивает, чтобы хоть кто-то выжил. Манилу невозможно перевести». Кому могут быть адресованы эти слова?

К. С.: Я имел в виду, что изустную традицию места невозможно воплотить в тексте, не утратив существенных деталей. Манила — это колыбель, это память, это кладбище; моя Мекка, моя церковь, мой бордель; торговый центр, писсуар, дискотека. И это не то чтобы метафора. Это самый непроницаемый город в мире. Возможно ли передать все это? Начинаешь писать о тропической логике его устройства, о родственных связях, о горьком послевкусии испанского владычества, и читатели принимают тебя за магического реалиста. Тогда ты пишешь о золоченых олигархах и вездесущих репортерах, о низкооплачиваемых офицерах в солдатской форме, о влиянии денег, журналистских удостоверений и винтовок и делишь героев не на плохих и хороших, а лишь на голодных и опасных; и читатель недоумевает — это что, Африка? Как нам выйти из чужого ряда? До сих пор нам это не удавалось. Но мы должны это сделать. И чтобы это получилось, необходимо научиться правильно себя переводить. С вашего позволения, я изложу свои мысли на этот счет.

Из Интервью В The Pans Review, 1988 Г.