Толкование на подвижнические слова Аввы Исаии.

Слово шестое. О добродетелях.

Три добродетели всегда охраняют ум, и потому они ему необходимы: естественное стремление, мужество и неутомимость.

Духовное делание христианин совершает посредством ума. Но для того, чтобы человек смог своим умом, «владычественным души», соединиться с Богом, требуется, говорит авва Исаия, три вещи: естественное стремление, мужество и неутомимость. Он не говорит ни о смирении, ни о любви, ни о молитве. Удивительно. Почему же он ставит на первое место именно эти добродетели?

Естественное стремление — это природное свойство человека, его способность стремиться к чему-то усилием воли, то есть знать, чего он хочет, чего ищет, и направлять свои силы, знание, волю к этой цели, так чтобы устремляться к ней своим естеством. Кто-то склонен к сребролюбию или зависти. А у христианина есть естественное стремление — склонность направлять свой ум к Богу. Но это стремление должно быть действием всей его человеческой природы, а не только ума. Чем поможет тебе ум, если ты не чувствуешь единения с Богом всем своим существом и не стремишься к нему всецело? Знай, что нет другого подлинного способа обожения, кроме этого.

О мужестве как добродетели встречаются рассуждения уже в сочинениях иудеев и древних философов, говорится о ней и во всех основных аскетических книгах, под влиянием, конечно, древней традиции разделения добродетелей. Но в данном случае мужество должно предшествовать всему остальному. В любой момент человек должен суметь показать свою готовность ко всему, терпение, а также представить свидетельство, то есть доказать, что и сейчас, и в будущем он будет поступать по доброй воле.

Но к чему бы он ни стремился, он сразу столкнется с противниками, которые никогда от него не отступят. Сначала с бесом, потом с миром, затем с людьми, а прежде всего со своим «я», которое он тащит на себе до того часа, пока не предстанет пред Богом во время Второго пришествия. Наше «я» — это наш смертельный враг. Так что христианин постоянно встречает ловушки, скорби, труды, неожиданности, неблагоприятные обстоятельства. Путь для него не уготован и не вымощен. Он сам должен сделать «стези прямыми», устроить все, что нужно.

Человек, у которого нет мужества, в опасности тотчас теряется, паникует. Сорок лет ты в постриге, живешь в пустыне и спустя эти сорок лет впадаешь в какой-то грех, искушение — и теряешься. С младенчества ты был чистым, был девственником, никогда не знал искушения. Но в пятьдесят, шестьдесят, семьдесят лет, как рассказывают об этом отцы, с тобой случается искушение — и ты впадаешь в блуд. Ты паникуешь, теряешься, говоришь: «Что со мной? Я отрекся от Христа. Я Его предал». Но что это такое? Преддверие неудачи. Нет, тебе нужно стоять мужественно во всех обстоятельствах, которые тебе встретятся. Ведь чаще всего в духовной жизни те обстоятельства, с которыми мы сталкиваемся, противоположны нашим ожиданиям.

Порой мы по наивности искушаем Самого Бога, прося Его дать нам то, что мы сами считаем нужным. Например, мы молимся так: «Господи, прошу Тебя, покажи мне, правильно ли мое решение, так чтобы я это понял из того, что встречу того-то, или мне удастся то-то, или меня послушается тот-то». Бог, однако, никогда не внимает человеку, который, несмотря на свою ничтожность, хочет на Него повлиять. Бог дает то, что Он предвидит по домостроительству, благодаря Своему всеведению и любви.

Итак, мужественный человек готов ко всему. Вот, ты ждешь мира, а приходит буря. Ждешь удачи, а приходит неудача. Ждешь здоровья, а приходит болезнь. Ложишься в больницу — и тебе становится еще хуже. Делаешь операцию — и становится в три раза хуже. Нужно ожидать всего. Мужество означает такое чувство: «Господи, я стою здесь, пред Тобою, делай со мной то, что Ты хочешь. Я не жду ничего. Я жду только скорбей, потому что без них не бывает рая».

Как вы понимаете, монашеская жизнь — это борьба, подвиг, защита, а точнее, нападение, потому что защищающийся ничего не выигрывает, выигрывает только нападающий. И поэтому необходимо великодушие и мужество. Человек, который отступает и не имеет терпения, который при всяком препятствии и затруднении, при всяком огорчении и болезни, при всякой клевете, опасности и искушении сомневается: а может быть, не нужно, а может, Бог этого не желает, а может быть, я устану, а может, не достигну цели, — ничего не сможет сделать.

Наконец, еще одна добродетель — неутомимость. Это добродетель человека, которого невозможно одолеть, который не прекращает стремиться к цели своей жизни. Если вообще любое занятие требует труда и усилия, то тем более духовная жизнь. Итак, неутомимость означает: мы неустанно совершенствуем то, над чем трудимся, вернее сказать, неустанно, непрерывно и неослабно устремляем взор на Самого Бога.

Когда человек расслабляется, когда устает и впадает в леность, уныние, тогда все враги находят место и время, чтобы вторгнуться в его жизнь и уничтожить все, чего он достиг. Поэтому для умного делания прежде всего необходимы эти три добродетели.

Есть три добродетели, увидев в себе которые ум удостоверяется, что достиг бессмертия: это рассуждение, способность отделять одно от другого, предвидение всего заблаговременно и несогласие ни с чем чуждым.

Три добродетели удостоверяют нас в том, что мы достигли бессмертия, и первая добродетель — это рассуждение. Человек, не имеющий рассуждения, всегда ввергает себя в искушения, в которых ни Бог ни сам он не может себе помочь. Нерассудительность ведет человека к разочарованию и усталости. Например, я беру на себя пред Богом подвиг больший, чем от меня требуется, чтобы заслужить большую мзду, или же подвиг меньший, чем требуется, из страха, как бы мне не утомиться. Одного этого достаточно для того, чтобы далеко отбросить меня от Бога, потому что потом я столкнусь со страшной действительностью, которую мой эгоизм не давал мне принять.

Человек должен делать то, что говорит ему Бог, а не то, что решает делать он сам. Итак, рассуждение требуется всякую минуту: «различение духов», людей, различение результатов, к которым приведет тот или иной путь. Например, я доверительно отношусь к кому-то на протяжении трех лет, потому что считаю его святым человеком. На третий год я убеждаюсь, что он совершенная противоположность тому, что я о нем думал. Несмотря на это я продолжаю ему доверять. Куда он меня заведет? Он слеп перед Богом, слеп и я, значит, мы оба упадем в яму. Здесь необходимо рассуждение, то есть я должен, сохраняя спокойствие, остановиться, не принимать никакого решения, потому что, когда я сужу другого, нет уверенности в правильности суда. Нужно изложить свою проблему другому человеку, достойному всякого доверия, или же двум, смотря по ситуации, и пусть они мне скажут, что делать. Иначе я или впаду в отчаяние, или же моя любовь к тому, кого я считал святым, и мои отношения с ним подтолкнут меня к другому безрассудному поступку, заставят меня продолжать с ним общаться.

Однако лучшим залогом правильности суждения и рассуждения является послушание, которое отводит от нас обоюдоострый меч лукавого демона, то есть не что иное, как наше «я». Ум, не имеющий рассуждения, повергает нас или в одержимость, или в болезненное самолюбие.

Авва Исаия продолжает говорить о других добродетелях: способностиь отделять одно от другого, предвидение всего заблаговременно и несогласие ни с чем чуждым. Вначале он говорит нам о трех добродетелях, но потом называет и четвертую. Способность отделять одно от другого означает способность держаться на некотором расстоянии от других людей, так чтобы.

Жить свободно и не зависеть от других. Отделять себя от других означает: если я в миру, то буду отделять себя от своего отца, матери, жены, детей, родных, друзей, от всего, что я люблю. Ведь когда человек наслаждается присутствием людей и общением с ними, он часто не чувствует, что он их любит, что привязан к ним, что он их раб, но считает себя свободным. Только когда он отдалится от них, то поймет, насколько связано его сердце.

Когда я живу с отцом и матерью, то я, быть может, делаю им замечания, обличаю их поведение, не позволяю им вставать между мною и Богом и как будто бы свободно иду по своему пути. Но как только я от них удалюсь, я уверюсь, что во всем от них зависим и что я отношусь к ним с самой нежной любовью, что я порабощен ими и те их слова, которым я не придавал никакого значения, теперь я вспоминаю, понимаю и открываю для себя их пользу. Таким образом, я не могу с уверенностью знать, кого я люблю и кого не люблю, что служит мне и чему служу я сам. По этой причине мне нужно оставить все, что вне Бога, и прежде всего — людей.

Монах должен держать дистанцию с живущими по соседству, с правителями, с посетителями монастыря, потому что все они становятся причиной потерь и промедления в его жизни. Затем он будет держаться на расстоянии и от тех, кто живет с ним в монастыре. Конечно, ему не следует отделяться от братства в целом, но его жизнь должна свободно протекать пред Богом, потому что у каждого свои мысли и свое мнение. Если я захочу связывать свою жизнь с жизнью и мыслью ближнего, то я всегда буду отставать, всегда буду о чем-то беспокоиться, всякий будет говорить мне свое мнение и я ничего не смогу сделать. Если я решусь начать более духовную жизнь, то меня назовут эгоистом: один мне будет говорить, что я делаю мало, другой — что делаю напоказ. Я ничего не смогу понять. Нужно быть свободным от мысли и жизни ближнего.

Только один человек налагает на меня узы — это мои старец.

Ближний препятствует мне не только тогда, когда я впускаю его в свою жизнь, но и тогда, когда он сам вмешивается в мои дела. Нужно добиться того, чтобы не только быть независимым от его влияния, но и не позволять ему вмешиваться в мою жизнь. Приходит кто-нибудь и говорит мне: «Знаешь, вот так не делай, а то попадешь в ад». Я должен ему ответить: «Прошу тебя пойди и скажи это моему старцу». Если я всякому позволю давать мне советы, оказывать влияние на мою жизнь, то я запутаюсь, буду страдать, измучаюсь и стану мучеником без всякого венца от Бога.

Всяк сверчок знай свой шесток, а всякий монах — свою келью. Никакому монаху не должно быть дела до твоей жизни. Кто бы ни проник в твою личную жизнь, ему нужно сразу напомнить о его месте. У царя есть свое место, у капитана — свое, и у монаха — тоже свое. Место монаха — это его стасидия в храме, келья и подстилка для сна, все это — символы гроба. Ни на что другое у монаха прав нет, и прежде всего если это касается жизни другого человека. Только в браке жизнь одного супруга соединена с жизнью другого и каждый из них не владеет своим телом и душой, но ими владеет другая половина. А монах свободен.

Но люди или из-за своей пустоты, или, возможно, из-за порочной жизни, или из-за своих трудностей, искушений, глупости, гордости, или из-за безысходности, из-за того состояния, в котором они находятся (потому что они не занимаются настоящим духовным внутренним деланием, не ведут истинной духовной борьбы), всегда устремляют внимание на других. Они беседуют, спрашивают, советуют, просят о том или другом. Будь ко всему этому готов, но не давай им никаких прав, а равно и не досадуй, потому что люди никогда не перестанут быть для тебя испытанием.

Как правило, в той же мере, в какой Бог любит монахов и в какой Он соделал их ангелами, они склонны к тому, чтобы стать демонами и упасть. После грехопадения люди стали настолько немощными, что «делают не то, что хотят», но то, о чем даже не помышляют. К тому же разнообразные проблемы, с которыми они сталкиваются, и неудовлетворенность своей духовной жизнью из-за того, что они не живут подлинно по-христиански, заставляют их всегда заниматься наблюдением за ближним, потому что таким образом у них появляется некое развлечение, доставляющее им удовлетворение. Вместе с этим они обнаруживают, что ближние не хороши, и тем самым покрывают собственный неправильный образ жизни. Они обнаруживают, что ближние хуже их, и таким образом обманывают самих себя. Жизнь таких людей изображена в пословице: «Смейся надо мной, а я над тобой, так скоротаем время». И они, вместо того чтобы стремиться к небу, идут на пляж. Но и за таких людей распался и воскрес Христос, пришел и воспринял их природу, для того чтобы ее обожить и даровать ей первоначальное райское состояние. Бог не возгнушался принять грешного, ничтожного, падшего, зловонного человека. Напротив, Он готов назвать его Своим сыном, призвать в Царство Небесное и принять в Свои объятия даже в последний момент его жизни.

Если долготерпение Божие столь велико, то человек не может не быть подражателем Самого благостнейшего Бога, не может вести себя иначе, чем Он. Будем же по мере сил подражать любви Божией. Как бы ни поступали с нами ближние, наше уважение к их личности должно быть совершенным, наша любовь полной, наше доверие — рассудительным. Пусть наши отношения будут такими, как между членами единого тела. Малейшее уклонение от такого образа мыслей и таких чувств, например презрение, противоречие, злоба, оскорбление, осуждение, отбрасывают от Бога не ближнего, а нас самих. При этом нас нисколько не оправдывает то, что мы встречаем плохое отношение со стороны ближнего, пусть даже он причинил или продолжает каждый день причинять нам величайшее зло. Мы «отделяем» от других свою жизнь, живем сами по себе так, как говорит нам наш старец. Он, старец, пусть бьет нас, кричит на нас, делает с нами что хочет. Это, конечно, не означает, что мы несвободны.

Если, например, я увижу, что кто-то гневается, и он скажет мне: «Принеси мне вот ту вещь», то я не должен тогда вспоминать, что я обособлен от него, отделен. Если я поступаю таким образом, то это лукавство, а не духовное стремление держать дистанцию с людьми. Нет, именно тогда я ему и послужу, чтобы дать место гневу. Если человек меня оскорбит, а я скажу ему: «Прочь отсюда!» или: «Да как ты смеешь!» — это тоже не духовное отделение. Такое поведение показывает, что я помраченный образ Божий, а не настоящий и чистый. Когда другие будут нападать на меня, я буду ощущать внутреннюю свободу: независимо от того, что думают или делают другие, я должен двигаться вперед. Когда они будут нападать на меня, я буду спокоен, ласков, бесстрастен, меня не будет волновать, оскорбляют ли меня, обходятся ли со мной грубо, лишь бы я сам не стал для них преткновением.

Другая добродетель — это предвидение всего заблаговременно: мы не должны действовать прежде, чем мысленно увидим результат, потому что мы, люди, обычно делаем всё либо по увлечению, либо из-за пленившего нас помысла. Как часто бывает, что мы решаем что-то купить, а потом выбрасываем купленную вещь! Такое поведение показывает, что у нас нет рассуждения. Как это грустно! Во всем мы должны предвидеть результат, потому что по плодам, говорит Господь, познаётся человек, а не по его поступкам. Может так случиться, что я вступлю в бой, отдам свою кровь и саму жизнь за Христа, а результата никакого не будет. Потому что Бог скажет мне: «Где твой плод? Что ты сделал?» Итак, необходимо рассуждение.

Слова «предвидение всего заблаговременно», как я думаю, авва Исаия связывает со способностью отделять одно от другого, что преимущественно указывает на отношения между людьми. Общение с людьми — это вообще страдание, как мы все это понимаем.

А потому и действовать мы должны предусмотрительно. Если мы поступаем не так, то у нас не может быть благодати Божией, и мы впадаем в прегрешения, которые нас изменяют и лишают дерзновения пред Господом. Речь идет не о том, что мы не будем совершать ошибок и грешить — ведь мы люди, — но о том, что мы не должны грешить, то есть ошибаться, второй раз. Мы должны делать что-либо не потому, что так нам подсказал наш рассудок, или другие люди, или Бог (как мы могли бы подумать), но потому, что так нам подсказал, внушил и к этому нас принуждает наш опыт, наша жизнь, наше послушание старцу.

Я вижу, как ты ругаешься, подхожу и обличаю тебя с той мыслью, что в этот момент я становлюсь как бы присутствующим возле тебя Христом, что ты, вероятно, послушаешься меня и я стану твоим спасением. Но, скорее всего, поскольку ты разгневан и бранишься, ты отругаешь и меня, и я стану виновником того, что ты согрешишь дважды. Тогда я, наверное, скажу: «После первого и второго вразумления, отвращайся», но в действительности меня, а не тебя покидает Бог, потому что это я не имел благоразумия и подтолкнул тебя к греху, именно я виновен пред Богом. Итак, мы должны предвидеть результаты обстоятельств, своих действий и слов.

Приведем еще один пример. Ты живешь в монастыре и хочешь поменять келью, потому что она сырая, в то время как в другой келье большую часть дня бывает солнце. Зачем тебе ее менять? Что означает сырость в келье? Если в ней сыро, то ты можешь умереть. Но если ты умрешь, ты попадешь в рай гораздо быстрее. Это ли повод менять келью? Или ты говоришь: «Давайте уберем эту вещь, потому что она черная и напоминает об аде». Нет, мы не будем это убирать, потому что черный цвет напоминает и о рясе, о посвящении себя Христу.

Обо всем, даже о движениях, которые мы готовимся сделать, о письме, которое собираемся написать, мы должны подумать: что выйдет из того, что я сейчас предприму? Человек должен быть, так сказать, страстным только в своей любви к Богу, но в высшей степени бесстрастным и бездейственным по отношению к чему угодно другому. Для того чтобы начали действовать его ум, сердце, помысел, должно быть какое-то основание, — и результаты их действия нужно предвидеть. Не будем действовать бесплодно. Бесплодная смоковница — просто бездушное создание — была проклята Богом, тем более будем прокляты мы, имеющие ведение, ум и Бога, Который может нас сохранить.

Несогласие ни с чем чуждым. Чуждые — это прежде всего демоны, скрывающиеся за естественными свойствами человеческой природы, которыми они сами и управляют. Мы же соглашаемся с лукавым, потому что считаем эти свойства своими. Демон использует, к примеру, Священное Писание и его заповеди, побуждает нас проводить ночи в бдении, поститься. Он дает самые лучшие советы в лице магов, прорицателей, в виде гороскопов, а равно и под видом здравого смысла. Разумность — это естественное свойство человека, и демон ее использует. Использует он также стремление человека к Богу, к подвигу, любви, долулеганию, миссионерству — к чему угодно.

Естественное свойство человека — любовь к матери и отцу. Как только я узнаю, что заболела моя мать, я прихожу в смятение. Например, мать перенесла желудочное кровотечение, а вызвал его не кто иной, как сатана, для того чтобы, оставшись незамеченным, заставить меня посетить мою мать.

Болезни — нечто естественное, и лукавый ими тоже пользуется. Скрываясь за ними, он сам и вызывает эти болезни у нас. Для него это не составляет никакого труда. В любой момент он может вызвать у нас все что угодно, даже слепоту, даже изменение присущих нам внешних черт, может исказить наше лицо и движения. Если он вызывает изменение свойств нашего ума, то сколь более — черт лица. Однако мы видим не затаившегося лукавого, а то или иное изменение. И мы бежим к врачам, советуемся, идем на край света, чтобы найти выход из положения, но за всем этим может скрываться ужасная усмешка лукавого демона. Он так хитроумен! Не будем же поддаваться этому лжецу, который уродует нашу жизнь, а мы этого даже не замечаем.

Чуждый — это также и ближний, который становится опасным для моей жизни. Тогда он бывает хуже сатаны, потому что ближнего мы еще и видим своими глазами. Как только я замечу, что он не помогает мне в духовной жизни, но иногда ведет себя со мной так, а иногда иначе, я должен разорвать всякую связь с ним.

Чуждый — это и посетитель, часто приходящий в монастырь. Мы смотрим на него будто бы через призму любви, понимания, сострадания, помощи, но в действительности все это ловушки, расставленные для того, чтобы мы погрешили в духовной жизни. Ты думаешь, что какой-то человек в тебе нуждается, ждет твоего совета, письма, денежной помощи. Но всякая твоя связь с людьми ведет к прельщению твоего ума и сердца, к удалению от Бога. У него есть Бог, Который о нем заботится. Ты или монах, или не монах. Если бы ты был мирянином, ты мог бы, проявив милосердие и любовь, принять человека в свой дом, усыновить его или сделать своим приемным отцом, а если это девушка — жениться на ней или дать ей приданое. Но сейчас, когда ты монах, ты не имеешь права как-либо вмешиваться в жизнь других людей. Все люди для тебя совершенно чужие. Единственный «твой» — это твой Христос.

Мы подошли к третьему небольшому поучению. В первом говорилось о предварительных условиях духовной жизни, во втором — об отношениях с ближними, а сейчас авва скажет о том, что три добродетели помогают уму человека, его умному деланию, духовной связи с Богом.

Есть три добродетели, которые всегда доставляют свет уму: неведение лукавства ни в каком человеке, благотворение делающим тебе зло и перенесение всего находящего на тебя без смущения. Эти три добродетели рождают другие три, которые больше их: неведение лукавства в человеке рождает, любовь/ благотворение делающим тебе зло дает мир; перенесение случающегося с тобой без смущения приносит кротость.

Какой прекрасный анализ души! Вот это поистине психоанализ!

Итак, три добродетели доставляют свет нашему уму, открывают нам путь к духовной жизни. Первая — неведение лукавства ни в каком человеке. Не нужно вникать в личную жизнь ближнего, потому что, где ни копнешь, ты обнаружишь землю, грязь, грех. Мы же в этом согрешаем, поступая так или из любопытства, или якобы из любви: «А может быть, Бог предназначил мне спасти эту несчастную душу?», или из опасения за себя: «Что он за человек? А может, он непорядочный? Вот это он зачем сказал?» Когда ты отделяешь свою жизнь от его жизни и у тебя есть старец, то какое тебе дело до того, как поступает другой? Тебе он сделать ничего не может. Ты знаешь то, что видишь. Если он вдруг окажется не таким, тогда спроси своего старца, как тебе к этому человеку относиться. Если ты в какой-то момент увидишь, что он ведет тебя ко злу, заставляет тебя спотыкаться, отстрани его, сохрани свою духовную свободу.

Познание лукавства человека — это познание, которое тебе не помогает. Прежде всего, нарушается здравомыслие, потому что ты задаешься вопросом: «Неужели все люди такие? Неужели нет ни одного порядочного?» Как будто бы естественный вывод, но в действительности — нелепый, потому что разве можно сомневаться, что «Тот, Кто в нас, больше того, кто в мире»? Если Христос больше, значит, у Христа больше людей и Христос побеждает. Но, если врата кажутся нам тесными, это означает, что мы видим всех этих людей грешниками.

Но сила Божия заключается именно в том, что тех, кто кажется или является грешниками, Христос делает людьми рая. Одного — через покаяние, другого — через любовь, третьего — через болезнь, четвертого — через потерю семьи, всех Он делает Своими. А я остаюсь при своем нелепом убеждении, что все они грешники. Если все люди грешные, кто тогда наполняет Царство Небесное? Они и наполняют. Лукавый нас обманул, исказил наше существо, но приходит сила Божия, изменяет нас, дает нам «сердце новое и дух новый» и, вот, делает все новым. Бог «небо новое творит» — так неужели не сможет сделать новой мою жизнь?

Итак, познание человеческого лукавства, то есть зла, которое делают ближние, малого или большого, меняет наш разум, ослабляет наши силы, потому что входит в противоречие с Богом. Наконец, мы постоянно сталкиваемся с какими-нибудь искушениями.

Ты узнаёшь, что некий монах ушел со Святой горы и купил квартиру, и говоришь: «Да монах ли он вообще?» Спустя шесть месяцев, год, спустя двадцать, даже сорок лет, когда вдруг у тебя появится какое- то затруднение в отношениях со старцем или ты ощутишь муки совести, переживешь падение, заунываешь, столкнешься с каким-то событием в монастыре, ты скажешь: «Видишь? А если бы у меня был сейчас какой-нибудь домик, то я избавился бы от всей этой суматохи». Однако ты бы об этом не подумал, если бы не знал, что когда-то тот монах купил квартиру. И хотя ты его осудил, сейчас ты сам решаешь сделать то, что сделал он сорок лет назад. И ты уходишь из своего монастыря, чтобы купить домик, опасаясь, как бы тебя не прогнал игумен. Вот как влияет на нашу душу поведение ближнего!

Неведение лукавства в человеке помогает нам хранить ум собранным, а сердце — непоколебимым. Ибо монашеская жизнь предполагает сосредоточение ума: все перспективы мы сводим в одну точку, сужаем горизонт наших интересов, так что остается открытым только горизонт небесный. Поэтому и девство для монаха — это не просто отсутствие греха: я должен не только не грешить с женщиной, но и не видеть, не слышать ее (поэтому мы уходим в пустыню, поэтому в монастыри вход женщинам воспрещен), я не должен ни читать о женщинах, ни смотреть на их изображения, пусть даже это естественно. Святой Афанасий Метеорский никогда не произносил слова «женщина», но говорил «праща».

Итак, духовная жизнь — это отстранение от всякого мысленного представления и зрительного образа, от всякой мысли и переживания. Конечно, я могу сохранить свое девство среди женщин, среди мысленных представлений, размышлений, но тогда исполнятся слова Василия Великого: «Я и жены не знаю, и не девственник». Девство — это не просто физическое состояние. Это, главным образом, непоколебимая, прочная и неповрежденная связь с Богом, которую, впрочем, весьма легко разорвать, и тогда я перестаю быть непорочной невестой Христовой, становлюсь человеком мирским. Каким же чутким должен быть человек в духовной жизни!

Поэтому не нужно мне знать, что делает ближний. Если кто-то придет и начнет разговор о других людях, я закрою ему рот или встану и уйду. А если он придет поговорить со мной о своей боли, то я скажу ему: «Разве у тебя нет старца? Расскажи об этом своему старцу». И если он ответит, что у него нет старца, я скажу ему: «Найди себе старца. Я не духовник». Если же ты духовник, то скажи ему: «Прости меня, я монах. Я больше не могу с тобой общаться, потому что я в монастыре, а ты в миру. Иди, найди себе духовника, который сможет тобой руководить». Иными словами, избегай греха ближнего. Чем меньше ты поддаешься влиянию порока, гнездящегося в ближнем, тем больше помогаешь человеку.

Неведение лукавства в человеке рождает любовь к людям. Ведь как только ближний скажет тебе что-то плохое, тут же его авторитет падает в твоих глазах и твоя любовь иссякает, хотя бы ты и думал, что ему помогаешь. Таковы уж мы, люди. Но прежде всего авва имеет в виду любовь к Богу. Наша любовь к Богу и людям совершенно пропадает, как только мы начинаем вмешиваться в их личную жизнь. Этим должен заниматься тот, кто несет соответствующее служение, но никак не я, монах.

Благотворение делающим тебе зло дает мир. Если я буду делать добро тем, кто причиняет мне зло, то это приведет меня в мирное состояние. Ибо в конечном счете все люди чинят нам препятствия. Со своим словом, взглядом, походкой, радостью, печалью они встают на нашем пути. Потому необходимо быть в страхе и трепете, чтобы случайно не начать бороться с теми препятствиями, которые они перед нами ставят, и чтобы не поколебался мир нашего зама и сердца, то есть чтобы нам не разлучиться с Богом. Необходимо быть в страхе и трепете, чтобы случайно не презреть брата, чтобы случайно не подумать, что это он виновник моих бед, потому что в этом — мое отпадение от Бога. Святой Исаак Сирин подчеркивает: ни в каком прегрешении никогда не виноват ближний, всегда виноват ты. Не виноват перед тобой ближний в том, что ты устал, согрешил, впал в неверие, изменился к худшему. Ты видишь, что кто-то ест руками, и возмущаешься такой невоспитанностью. Это ясно показывает, что ты даже не начинал еще духовную жизнь. Твой подвиг еще в самом начале.

Для того чтобы миновать все эти рифы, нужно делать добро тем, кто тебе досаждает. Сколько можешь, расточай добро. Ты в миру? Можешь найти человеку работу. Живешь на келии? Можешь подать милостыню. В монастыре? Милостыню ты подавать не можешь. Но ты можешь, когда тебя проклинают, благословлять, когда бьют в правую щеку, сказать: «Ударь и в другую». Прояви свою любовь соответственно тому, какой путь указывает тебе Сам Господь.

Перенесение случающегося с тобой без смущения приносит кротость. Перед этим мы говорили о мужестве. Однако в нашей жизни постоянно происходит что-то неожиданное. Ты приходишь в монастырь в поисках духовной жизни и встречаешь непорядочных людей — неожиданность! Просишь келью с той стороны монастыря, где нет сырости, получаешь ее, но оказывается, что море вызывает у тебя аллергию, так что ты не можешь найти покоя ни днем, ни ночью. Помысел тут же тебе говорит: «Вставай и беги отсюда». Неожиданность! Я сближаюсь с тобой, полагая, что ты хороший человек, но обнаруживаю, что у тебя тяжелый характер, — неожиданность!

Все время мы встречаемся с чем-то неожиданным, потому что у нас есть стремления и желания. Неожиданности противоположны нашему стремлению и желанию, поэтому и кажутся нам неожиданностями, а не потому, что таковы по существу. Ведь человек, любящий Бога, всего ожидает и всегда говорит: «Да будет воля Твоя». Разразится ливень, буря, град, гроза? «Да.

Будет имя Господне благословенно». То, что больно задевает нашу плоть, мы и считаем неожиданным.

Для того чтобы всякий раз не волноваться и не огорчаться, для того чтобы не быть в непрестанной борьбе и тревоге, ожидай всего, тогда ты сможешь терпеть все находящее. Всегда говори: «Добро пожаловать, болезнь; добро пожаловать, негодяй — нет, добрый человек Божий, ангел Божий; добро пожаловать, неудача; добро пожаловать, мучение». Это приносит кротость, без которой никакой духовной жизни быть не может.

Есть четыре добродетели, которые делают душу непорочной: молчание, соблюдение заповедей, утеснение себя и смиренномудрие.

Что значит «непорочный»? Непорочный — это, конечно же, чистый. Но чистота человека связана с незнанием, которое означает отдаление от другого человека. А знание — это установление связи.

Я узнаю, что затонул корабль, на котором работал такой-то человек. И тут же задаюсь вопросом: что же с ним стало? Вот это и есть установление связи. Если бы я этого не знал, то меня ничто не связывало бы с этим происшествием из мирской жизни. Значит, непорочность — это чистота, а потому она имеет отношение к незнанию, которое заключается в отстранении. Отсюда непорочный в конечном счете означает «святой, отделенный от людей».

Четыре добродетели делают душу непорочной. Во-первых, молчание. По своей сути молчание — это внутреннее отстранение от слов, желаний, от всего, что скрывается внутри моей души, а внешне молчание проявляется в удалении от людей. Во-вторых, соблюдение заповедей. Нарушение заповедей приносит смятение, а смятение заставляет меня искать поддержки. А где я ее ищу? Конечно, среди людей, вещей, суждений, состояний, теорий.

В-третьих, утеснение себя и смиренномудрие. Утеснение, а дословно с греческого «тесное место», не означает здесь скорбь, в каком смысле мы сейчас употребляем это слово, но имеет смысл «живу умеренно», «устанавливаю для себя тесные рамки». Утеснение означает «добровольно сужаю круг потребностей», так чтобы жить без малейшего удобства. Мне хочется спать? Но я не буду пить кофе. Появились сладости? Не буду их просить. Пусть у меня не будет желания немедленно иметь все, что мне нужно, все, что доставляет мне покой. Я купил макароны в Салониках и тут узнаю, что в Афинах макароны гораздо лучше. Не буду заказывать в Афинах. Ведь это расширяет круг моих потребностей, а мне нужно научиться жить стесненно, без обилия вещественных благ, без требований, без передвижений. Чем больше я расширяю свои запросы, тем больше моя душа приобретает связей, то есть перестает быть отстраненной от людей и вещей, и теряет свою непорочность, свое общение с Богом.

Утеснение означает не иметь книг, обходиться в жизни немногими вещами, быть, насколько возможно, умеренным в одежде и пище. Есть у меня десерт из сливок. Зачем мне тогда еще и десерт со сладким рисом? Достаточно первого. Не буду давать себе простора: ни в отношениях с людьми, ни в суждениях, ни во мнениях, ни в знаниях. Буду жить, насколько возможно, стесненно и сдержанно, «порабощая тело» и самого себя. Делая более узким круг своих потребностей, я остаюсь один, я и Бог. Это и есть непорочность, святость.

Впрочем, к сожалению, нужно признать, что все мы, люди, склонны искать удобств, что совершенно противоположно непорочности по Богу.

Ум всегда имеет нужду в следующих четырех добродетелях: молиться Богу, припадая к Нему непрестанно; отвергаться себя пред Богом; оставить попечение о всяком человеке, чтобы не судить его, и быть глухим к внушениям страстей.

Ум нуждается в этих добродетелях, чтобы всегда воспарять к Богу. Если при малой боли в ухе я пью лекарство, если, как только заболит у меня сердце, я пью лекарство, если при всякой духовной, душевной или телесной боли я туг же стараюсь от нее избавиться, тогда я почувствую пустоту, если у меня будет отнято все, что приносит мне покой. Проблемы, трудности, недостаток общения с людьми тоже создают во мне пустоту. Как ее заполнить? Именно эта пустота и есть условие для того, чтобы меня наполнило Божество. Куда войдет Бог, если во мне нет свободного места? В заполненное место ничто больше не помещается, не поместится и Бог.

Итак, ум нуждается в четырех добродетелях. Во-первых, молиться Богу, припадая к Нему непрестанно. Во-вторых, отвергаться себя пред Богом, занимать последнее место. Ты живешь в монастыре? Живешь в миру? Занимай последнее место. Чем больше ты стремишься показаться первым среди других, чем больше выделяешься, тем больше тебя принижает и смиряет Бог. Старайся жить незаметно, и Бог тебя прославит.

В-третьих, необходимо оставить попечение о всяком человеке: не беспокоиться ни о каком человеке, не вдаваться в различные попечения ради людей. «Что будет с тем? А что случится с этим? Почему этот бедняга в таком состоянии?» Оставь его Богу, старцу, игумену. Не вмешивайся, потому что это самое что ни есть дьявольское предприятие. А если ты считаешь, что это любовь и интерес к человеку, то тем более попадешь в сети лукавого. Чтобы не судить его. Не только не пекись о другом, но и не суди его, потому что нет ничего хуже осуждения.

В-четвертых, уму необходимо быть глухим к внушениям страстей, стань глухим к тому, что говорят тебе страсти. Чтобы достичь бесстрастия, необходима такая борьба и соблюдение стольких условий, что, хотя мы и говорим, что будем все это исполнять, но на самом деле никогда на это не решаемся. Ведь нам это дорого обойдется, и потому мы на это не соглашаемся. Например, я принимаю решение спать на полу и тут же слышу внутренний голос: «Ты так спать не сможешь: поворочаешься на своей подстилке, помучаешься час-другой, а потом будешь вынужден долго отсыпаться, чтобы восполнить потерянный сон, тогда как на кровати ты сразу уснешь и тебе хватит двух часов». Эта мысль кажется здравой, но на самом деле нам ее подсказывает наша страсть.

У тебя болит желудок. И снова ты слышишь тот же голос: «Нужно полечиться. Ты тратишь время на свой желудок, заботясь о нем, почему бы не посвятить это время Богу? Сделай операцию — и после ты будешь готов все свое время отдавать Богу. Кроме того, деньги, которые ты тратишь на лекарства, ты отдашь нищим». Снова проявляется страсть человека, желающего жить без боли.

Я устал и говорю: «Выпью-ка немного вина, чтобы взбодриться». На самом деле хочет моя страсть, чтобы я выпил вина, а не здоровье того требует. Так что все, о чем я думаю, чем живу, что люблю, к чему стремлюсь, может быть велением страстей.

Я молюсь два, три, четыре раза, но Бог не отвечает мне, во мне не происходит никаких изменений, у меня нет радости, и я говорю: «Может быть, надо уже прекратить?» Эту мысль мне внушает страсть славолюбия. Если я придам хоть малейшее значение своему помыслу, то он продолжит: «Да, не исключено, что правы те, кто говорят, что Бога нет. Впрочем, нет, это слишком, Бог есть. Но вот те, которые утверждают, что Бог трансцендентен и не имеет никакой связи с человеком, правы». Все это тебе кажется вполне естественным, но на самом деле ты становишься добычей помысла, точнее, лукавого демона, страсти.

Страсть может проявиться в любой момент. Давайте будем ее выявлять, чтобы знать, откуда начинается то, что с нами происходит. А начинаем мы видеть внутри себя страсти тогда, когда молчим и не вступаем с ними в разговоры.

И спытаем же себя, возлюбленные, исполняет ли каждый из нас по силе своей Его заповеди или нет.

Удивительно динамично начинает авва Исаия эту тему! Ясно видно, что ведется какая-то борьба, в которой мы или участвуем, как настоящие борцы, или же сидим в сторонке на трибунах и наблюдаем. Исследуем же себя: действительно ли мы борцы на том пути, что открыл для нас Бог, или, быть может, мы даже и не начинали и не думали начинать духовную брань?

И во все мы должны исполнять их по своей силе: малый по своей малости, великий по своему величию.

Никто не может сказать: «Я не могу подвизаться, ничего не могу делать». Никто не может считать, что он потерпит неудачу в борьбе; только тот, у кого нет желания бороться, способен так себя вести. А значит, все мы должны идти по тому пути, на который нас ставит Бог, лишь бы у нас было смирение, чтобы принять себя и свои способности такими, какие они есть, принять то, что мы малы лги велики. Тогда соответствующим будет и наш плод.

Часто мы уверены, что наши силы пред Богом велики (конечно, по благодати Божией, как мы думаем). В таком случае Бог требует от нас, соответственно нашему расположению, высокой духовности и множества подвигов. Безусловно, в таком случае Он оставляет нас одних, для того чтобы мы сами себе доказали, действительно ли мы такие, как думаем, или нет. Однако независимо от того, что чувствует человек по своему смирению или гордости, есть и объективная истина, в том смысле, что один имеет малые способности, а другой болыийе. Один может два таланта обратить в четыре, а другой пять — в десять.

Если мы с подозрением и противлением отнесемся к этому правосудию Божию, весьма часто для нас необъяснимому, то мы уже побеждены, потому что воля и мудрость Божия неисследимы. Несомненно то, что каждый получил от Бога свой дар, а значит, и отдача может быть огромной, но каждый принесет соответственно тем возможностям, какие ему даровал Господь: малый по своей малости, великий по своему величию.

Как часто мы пытаемся или желаем сделать то, что выше нашей меры! И когда почувствуем, что нас не считают способными сделать что-то великое, сопротивляемся. Это — полнейшее поражение, оно показывает, что мы не входим в храм Господень предстать Богу Отцу со смирением, как ничего из себя не представляющие.

Всякий может в полноте исполнять все, что необходимо именно для его спасения: я одно, ты другое. Когда я хочу получить дарования или силу такие же, как у ближнего, то огорчаюсь, отчаиваюсь и терплю неудачу. Но когда я полагаюсь на Бога, тогда то, что я делаю, пусть даже с человеческой точки зрения оно кажется очень малым, весьма велико пред Богом.

Те, кто опускали свои дары в сокровищницу, были богаты, но Богу была более приятна бедная вдова ради двух ее лепт, потому что Он смотрит на наше произволение. Не дадим же в своем сердце места унынию, но будем исполнять свои служения соразмерно своей нищете.

Множество богачей опускали в сокровищницу несметные богатства, но Господь похвалил вдову, которая дала всего две лепты. Он с благоволением взглянул на нищую вдову, которая принесла такой ничтожный дар. Господь испытывает наше произволение и наблюдает за тем, как мы ведем в своем сердце борьбу с унынием, то есть противостоим ли мы угрюмости, разочарованию, своему непостоянству, состоящему в том, что мы решаем одно, а делаем другое, говорим одно, а поступаем в итоге по-другому, считаем, что мы на что-то способны, а в действительности это не так. Бог смотрит на произволение. Чего ты желаешь,

В чем думаешь добиться успеха, то и делай. И именно то, что ты делаешь с полной свободой воли, дорого Богу. Будем исполнять свои служения соразмерно своей нищете. Немощный, самый неспособный, ничтожный может стать тем, на кого будет взирать Бог, лишь бы он пребывал в этом подвиге. Авва Исаия начинает свою речь так, будто запевает военный марш, трубит в горн, для того чтобы заставить нас почувствовать, что только если я нищий, я могу предстать пред Господом и совершить чудо. И это чудо не что иное, как чудо моего обожения.

Мы проходим период пения постной Триоди, поприще духовной брани. В это время отцы умащают нас, как маслом борца, размышлениями о празднуемых событиях, для того чтобы приготовить нас к достижению величайшего преуспеяния, к насыщению зрением лица Божия, что будет дано нам в полноте в день оный.

Само существование постной Триоди свидетельствует о духовности нашей Церкви, о ее благодатном предназначении, надмирном и одновременно столь человеческом характере, а также о той эсхатологической перспективе, которую она перед нами открывает. Кому удается на опыте пережить все то, что передано в постной Триоди, тот не может не стать духовным человеком.

Празднованием Недели о мытаре и фарисее Церковь ставит перед нами важный вопрос: как отбросить собственную праведность и предстать пред Богом с сознанием, что ты грешник? Смысл не просто в том, чтобы человек был смиренным и не превозносился, но в том, чтобы он мог предстать пред Богом таким, каким он является на самом деле, как ничто, предстать как истинная ипостась. Тогда Божественная ипостась Слова помогает человеку обрести единство с Богом, и человек получает право на то, чтобы Бог был его Богом.

Давайте посмотрим, что говорит по этому поводу авва Исаия, речь которого очень проста, но в то же время полна силы и Духа.

Четыре добродетели после Бога помогают юности: поучение на всякий час, неутомимость, бдение и умение не мерить себя.

Авва Исаия рассматривает жизнь истинного монаха в разных ее проявлениях через призму собственного духовного восприятия. В час духовного подвига монах не измеряет свои добродетели и не говорит: «Сейчас я исполняю такую-то или такую-то добродетель». Он живет очень просто и даже, мы бы сказали, без размышления и рассуждения, но непременно.

С пролитием крови. Все остальное устраивает Сам Святой Дух. Мы должны только любить и страдать. Когда наши любовь и боль преломляются подобно лучу света, мы находим в них все перечисленные добродетели, как цвета радуги.

Здесь авва Исаия обращается к юности, потому что жизненные плоды зависят по большей части именно от этого времени. Что человек посеет в молодости, то и пожнет, когда придет в возраст. Молодость — период, который Бог дает человеку для того, чтобы он смог создать свое духовное будущее, вечность. Если молодость была бессмысленной и расслабленной, то старость будет болезнью и трудом, без особой радости.

После Бога юности помогают четыре добродетели. Значит, Бог ничего не может сделать, если юный, да и вообще любой человек, не имеет этих четырех добродетелей: поучения, неутомимости, бдения иумения не мерить себя.

О некоторых из них авва Исаия уже много раз говорил нам. Как мы успели убедиться, он смотрит на все с практической точки зрения. Он не пишет научное руководство, но, как отец, старается достучаться до нас, повторяет то, что считает нужным и что он вынес из личного опыта борьбы со страстями и полученного в молодости воспитания.

Первая добродетель — поучение на всякий час. Когда отцы говорили «поучение», они в первую очередь имели в виду чтение Псалтири, основное чтение монахов, да и вообще всей Церкви, а также чтение Священного Писания, святоотеческих книг, церковных канонов, и вообще всякое усладительное духовное занятие как созерцание, как перспектива, которая открывается уму и душе человека.

Следовательно, поучение — это, собственно, то, куда всякий миг смотрит человек, куда направлен его ум. Это добровольная и вначале весьма мучительная борьба за то, чтобы заставить ум не блуждать туда и сюда, но непрестанно поучаться в Боге. Иными словами, мы не должны думать, что Бог — предмет поучения в какие-то определенные моменты, часы ночи или дня, нет, Он пребывает в непрестанном общении с человеком везде: на послушании, при передвижении, в радости и печали, в здоровье и болезни, в восхождении и нисхождении. Тот, кто поистине любит Бога и желает жить с Ним, поучается на всякий час. И действительно, поучение — это совместное шествие и совместное жительство с Богом.

Вторая добродетель — это неутомимость, преодоление лени. Здесь авва бичует смертоносную болезнь нерадения. Он не говорит просто о том, чтобы мы не поддавались нерадению, но побуждает нас приобрести неутомимость ума и энергичность души, так чтобы мы могли сопротивляться всему, что встречается на нашем пути, и действовать. Может быть такое, что человек спит, но все чувства у него бодрствуют, как и наоборот — глаза открыты, а человек спит.

Неутомимость означает, что органы чувств человека пребывают в состоянии бодрствования, так что он может в любой момент уловить смысл происходящего и начать действовать; то есть я знаю, что сейчас нужно промолчать, сейчас сказать, сейчас помолиться, сейчас ответить, и не страдаю от вялости и расслабленности. Неутомимость — это бдительность человеческого духа, состоящая в том, чтобы все делать в подобающее время, а достигается это главным образом за счет сосредоточенности ума и молчания. Без этого человек — «ленивый раб». Итак, необходимо как поучение, так и неутомимость, то есть жизнь в постоянном бодрствовании.

И бдение. Другая добродетель, помогающая юности, — бдение, под которым подразумевается как ночное правило, так и бдение в более общем смысле. Как не бывает животного без ног или растения без корня, так и духовной жизни не может быть без бдения. Отдавать ночь чему угодно, кроме поучения в Боге, — это все равно что бросать семена на ветер и растить пустоту.

Бдение неотъемлемо от жизни юного. Если человек в юности не пребывает в бдении и не преодолевает в себе лень, то когда же он будет это делать? Вспомните преподобного Никодима, который в конце своей жизни жаловался, что не может удержать свой ум: он уставал и терял молитву. Старость никогда не приходит одна, она приносит с собой всевозможные трудности. Собранность ума в юности делает старость достойной и придает человеку огромную стойкость.

Четвертая добродетель — не мерить себя. Не рассматривай того, где ты сейчас, чего достиг, что сделал. Не исследуй, достиг ли ты своих идеалов и исполнил ли свои желания. Прежде всего, не сравнивай себя с другими. Ты не кто иной, как мертвец, грешник, не положивший еще и начала покаянию. Когда ты так на себя смотришь, тогда ты счастлив. Эти четыре добродетели — фундамент, на котором утверждается юность, с их помощью она может преуспеть. И если хоть одной не будет, юность поистине не сможет жить.

Когда человек постоянно себя мерит, он впадает либо в гордость, либо в уныние. Когда он не совершает бдения, то тщетны все его труды. Когда он не имеет неутомимости, то он мертв. Когда у него нет поучения на всякий час, то силы его души обращены вовне, он становится экстравертом. Если мы не ощущаем утешения от общения с Богом, если у нас нет никаких чувств, слез, радости, чувства близости Бога к нам, если для нас не существует Бога, то все это потому, что у нас нет поучения и всего того, о чем тут говорилось. Когда ты следуешь всему сказанному, немедленно получаешь ясное чувство, что ты приобрел Бога, ощущаешь, что держишь свой дух в своих руках и распоряжаешься им как хочешь. Значит, твой путь открыт ко Господу.

Четыре вещи оскверняют душу: когда кто-либо ходит по городу и не хранит взора, дружит с какой-либо женщиной, дружит с людьми, славными в миру, и любит общаться с родителями по плоти на равных.

Слова об осквернении души сразу напоминают нам о совершенной чистоте, непорочности и безупречности монаха — воздержании не просто от греха, но даже и от поводов к греху.

Итак, четыре порока оскверняют душу монаха. Первое — когда он ходит по городу и не хранит своего зрения. Когда ты находишься в городе, то не можешь сохранить зрение неоскверненным. Тут не имеется в виду, что ты позволяешь себе свободно все разглядывать и грех буйствует в тебе. Предполагается, что у тебя есть искреннее расположение сохранить себя чистым, но, что бы ты ни делал, ты оскверняешься, потому что не можешь от всего отгородиться. Ты видишь предметы, чуждые тебе и пусть даже не греховные, но мирские, не принадлежащие вечности, ради которой ты подвизаешься и к которой предназначен. Твоя душа рассеивается, подвергается бомбардировке: через твои глаза, как через окна, проникает смерть. Так ты поневоле теряешь чистоту и непорочность своей жизни. Оттого и существует такая монашеская добродетель — не выходить из обители.

Сегодня, пожалуй, редкий монах не выходит из монастыря, но, как вы понимаете, выход в мир — это неприятная необходимость, которой надо по возможности избегать. Бывает, впрочем, что монах выезжает в город по влечению сердца, в поисках отдохновения для души, не научившейся жить с Богом и потому нуждающейся во всей этой мирской суете, чтобы уйти от сложностей в своих отношениях с Богом.

Выход в город, если он не вызван какой-то неумолимой и неизбежной необходимостью, всегда вредит: он питает духовно немощного человека и в любом случае не к лицу монаху, вынужден ли он пойти по послушанию или идет по своей воле. С монашеской точки зрения невозможно совместить монашество и город. Причиной выхода в город может быть или действительная необходимость, и тогда это Божие попущение, или наша собственная потребность, и тогда это оставление или наказание Божие. Например, я заболел и вынужден поехать к врачу. Вообще, то, что я вынужден выйти в мир, — это лишение Царства, опустошение, разорение, независимо от того, чувствуем мы это или нет. По крайней мере, давайте будем иметь смирение, чтобы это признавать.

Дружит с какой-либо женщиной. Душа оскверняется и дружбой с женщиной. Здесь имеется в виду женщина, которая находилась в той же пустыне, где жили подвижники. Когда человек имеет общение с женщиной, и особенно когда он дружит с женщиной, то есть привязан к ней, проявляет к ней интерес (или она к нему), тогда перед ним предстает иной идеал, чем тот, что он изначально себе начертал. Его сердце, желает он того или нет, находит предмет для наслаждения, потому что женщина — это нечто утонченное, благородное, чувствительное, нежное, прекрасное, нечто совершенно противоположное тому, что нужно иметь перед собой мужчине, а особенно монаху, жизнь которого должна быть суровой, должна быть смирением и страданием.

Женщина — это сердце, которое отдает себя. Не будем забывать, что она создана Богом для того, чтобы.

Украшать жизнь мужчины, дарить ему дружбу, любовь, облегчение — все противоположное тому, ради чего’ монах уходит из мира. Суровость его жизни смягчается, уединение, которого он ищет и которое должен иметь, прекращается. Женщина — это утешение и помощь. Так монах, призванный быть ангелом, неким духовным образом совокупляется с женщиной и теряет непорочность своей души.

Кто-то, может быть, способен спокойно жить среди женщин и не согрешать. Но это не означает, что тесное дружеское общение с женщиной не оскверняет его душу, даже когда женщина пребывает в подвиге чистоты, воздержания и девства. И потому единственной женщиной, которую всегда любили монахи, была Пресвятая Богородица, не только здесь, на Святой горе, но и во всей вселенной. Об этом сказано тысячу раз и написано во всех книгах.

Душа также оскверняется у того, кто дружит с людьми, славными в миру. Монахи всегда имели склонность быть в добрых отношениях со славными земли. Авва Исаия — пустынник, подлинно добродетельный монах, и потому он желает говорить правду. Славные мира рассеивают человека, облегчают ему жизнь, заботятся о нем, могут даже защищать его, а следовательно, он не остается один на один с Богом. Они вносят в жизнь монаха то, чего у него никак не должно быть, — покровительство и человеческую защиту или, напротив, превратности, смотря по тому, с какими людьми человек встретится. Меняются обстоятельства, как это всегда бывает, и тогда монах теряет внутреннее равновесие и спокойствие.

Четвертый порок, которым оскверняется душа, состоит в том, что монах любит общаться с родителями по плоти на равных. Слова «на равных» означают, что в отношениях между родителями и монахом присутствует некое равенство, дерзновение, смелость, поддерживается постоянная связь в сердце и уме через общение, переписку и посещения.

Родители — это первое, что оставляет монах. Продолжая любить своих родителей и интересоваться ими, монах прелюбодействует, потому что родители становятся женой для монаха или мужем для монахини. Придет время, когда духовная природа монашеской жизни отомстит такому человеку. Монах оставит свою пещеру, оставит своего Христа и начнет интересоваться родителями. Отношения с родителями связывают человека, одновременно разрывая его связь с Богом, потому что Бог не терпит двух связей одновременно. А монах будет испытывать превратности, беспокоясь о своих родителях, их болезнях и трудностях до самой их смерти. Да и после их смерти он будет рассказывать о том, как они умерли, как ошибся врач и убил его мать или отца.

Связь с родителями и любовь к ним — это в полном смысле слова прелюбодеяние. Достаточно вспомнить, что и мирским людям Христос заповедует почитать родителей, но не говорит о такой любви, которая налагает узы. Первейшее условие для счастливой жизни в браке или в безбрачии — полностью оставить родителей, не оглядываться на них. Если я говорю, что у нас с родителями естественные отношения и я ими не увлекаюсь, то это попытка оправдаться. Сердце уже связано, и я просто этого не понимаю или не могу смиренно признать, что пребываю в грехе. И потому даже при самых естественных отношениях не оправдывайся и не позволяй себе иметь подобную связь с родителями, потому что их для тебя больше не существует.

Четыре вещи усиливают блудную страсть в теле: неумеренный сон, насыщение пищеи, болтливость и украшение.

Четыре вещи вызывают греховное возбуждение в теле. Какие же? Неумеренный сон — это когда человек много спит. Действительно, долгий сон питает плоть, и человек не может проводить жизнь в чистоте. Монах в таком случае становится ленивым, теряет неутомимость, о которой мы говорили ранее, теряет бдение, теряет поучение. Долгий сон вредит любому человеку, который хочет чего-то достигнуть в жизни.

Насыщение пищей — это есть досыта. Отцы заповедуют есть лишь столько, сколько необходимо для поддержания жизни, и всегда чувствовать голод. Голод это условие памятования о Боге. Напротив, сытость чрева — признак человека, который живет без Бога, расслаблен в духовной жизни и не имеет в себе духовной или иной созидающей силы. Он не живет естественно и спокойно, а потому пытается восполнить свою пустоту многоядением. В особенности если еда ему нравится: здесь грех уже очевиден.

Болтливость. Болтливый человек нередко говорит неподобающие слова и всегда словоохотлив. А тот, кто склонен к разговорам, пусть он и не имеет блудных помыслов (хотя они могут быть сокрыты тысячью покровов), непременно до них дойдет. Склонность к разговорам — это одно из самых мучительных явлений в жизни людей, желающих посвятить себя Богу, оно обнаруживает черствость сердца и отсутствие богообщения.

Когда ты чувствуешь, что перед тобой находится кто-то великий, то ты ничего не говоришь, а только смотришь на него и слушаешь или отвечаешь на вопросы. Одно то, что я разговариваю, показывает, что я не созерцаю перед собой Бога, передо мной нет перспективы, уводящей меня к небу. Разговоры, как некие знаки, скрывают под собой все грехи, тайные и явные, потому что и ум, и сердце, и способность суждения у человека приходят при этом в расстройство. Когда ты разговариваешь или слушаешь разговоры других, ты входишь в тесное соприкосновение со всем миром, который ты сам или твой собеседник перед тобой воздвигает. Тогда твоя душа опустошается, ты утрачиваешь дух и остается одна плоть, неспособная возместить утерянное. Что в таком случае она будет делать? Преисполнится злосмрадия.

Украшение. Украшение — это попечение, забота о самом себе, об окружающей нас обстановке, о любой своей вещи; желание, чтобы все было красивым. В особенности, это забота о своей внешности, состоящая в том, что мы моемся, причесываемся, ухаживаем за одеждой, — хотя мы говорим, что нас к этому обязывает время или место, на самом деле это свидетельствует о том, что в нас живет мирской дух. Итак, пресыщение, чрезмерно долгий сон, болтливость и украшение умножают блуд в теле.

Четыре порока помрачают душу: ненависть к ближнему, уничижение его, ревность и ропот.

Одно следует за другим, потому что авва Исаия хочет показать взаимосвязь этих страстей и то, каким образом они помрачают душу. С самого начала своих поучений он говорит: чтобы человек мог вести духовную жизнь, иметь свет в своей жизни, его отношения с окружающими должны быть безупречны. С того момента, когда он перестает просто, естественно и легко забывать о себе и отдавать себя ближнему, а значит, когда теряет опытное переживание того, что ближний — член его собственного тела, он не может оставаться в богообщении. Поэтому душа помрачается, когда расшатываются ее отношения с людьми.

Но из-за чего они расшатываются? Из-за ненависти к ближнему. Словосочетание «ненавижу ближнего» в первую очередь выражает действие и означает: «бью, отвергаю, нападаю на него», передает агрессивное расположение души. Вместо того чтобы ощущать с ближним естественную связь, иметь его в своем сердце, я чувствую ненависть, то есть изгоняю ближнего из моего сердца и жизни. Итак, слово «ненавижу» означает, что я смотрю на ближнего, как на чужого, выбрасываю его из своего сердца, не считаю его частью своего бытия; это расстройство зрения, которое выражается в том, что в глазах человека все двоится. Вместо того чтобы увидеть в ближнем себя, я воспринимаю его как совершенно чужого мне. Может быть, это естественно для мирских людей, но для нас, составляющих тело Христово, это неестественно.

Ненависть — один из самых тяжких грехов, потому что она является следствием сильной страстности и показывает, что человек уже много лет служит греху и страстям и его сердце ожесточилось настолько, что стало, так сказать, ненормальным и не только не может полюбить, но и ненавидит. Много слез нужно пролить, чтобы избавиться от ненависти. Для этого недостаточно простой решимости или однодневной борьбы. Когда я кого-то ненавижу, невозможно сказать: «Я решил перестать его ненавидеть». Я могу сказать, что решил его не бить, не вредить ему, но для того, чтобы перестать ненавидеть, необходимо внутреннее очищение. Ненависть к ближнему говорит о сильной и глубокой страсти, потому она и помрачает душу.

Уничижение. И унижение ближнего тоже помрачает душу. Очевидно, что уничижение здесь имеет глубокий смысл — суд над ближним. Когда я сужу ближнего, я всегда представляю его малым, ничтожным, ничем. Столь велик эгоизм человека, что перед его судом не может устоять никто, даже Бог, тем более человек. Считать ближнего ниже себя, и в особенности как-либо выражать такое к нему отношение, — тяжелейший грех.

Ревность. Другая форма отношения к людям, при которой нарушаются мир и единство, — это ревность во всех ее проявлениях. Я ревную кого-то по причине любви, считаю его своей собственностью и соединяюсь с ним неразлучно. Это не единение в теле Христовом, а низведение тела Христова до человеческих отношений. И кроме того, это самое настоящее внутреннее прелюбодеяние.

Если мы возьмем слово «ревность» в смысле «ревную человека и отталкиваю его», тогда ревность — это проявление внутренней слабости и извращенной любви. В таком случае я люблю человека эгоистично и только ради себя самого, думаю, что имею какие-то права на его жизнь, а у него передо мной есть обязанности, что он должен передо мной отчитываться в том, куда идет и что делает.

Ревность, таким образом, — это расстройство наших отношений из-за чрезмерной душевной энергии. Ревность — это всякое обращение к ближнему, начинающееся с чего-то чрезмерного, с рвения, пыла, разгорячения. Значит, мой интерес, любовь, забота о том, чтобы спасти ближнего, помочь ему избавиться от греха, стать чадом Божиим, может оказаться рвением. Такой пыл — это неестественное внутреннее разгорячение, неестественное духовное соединение.

Ревности противоположен ропот, который также вызван душевной слабостью. «Ропщу» означает «протестую, отказываюсь, жалуюсь, я расстроен, не удовлетворен». Свой ропот я проявляю среди моих близких, в письмах, молитве. Например, я прошу чего-то у ближнего, или чего-то от него жду, или требую, но он мне этого не дает, потому что и он поглощен своей борьбой и желаниями, своими мыслями, грехом, радостью, распущенностью или святостью, добродетелью. Тогда я впадаю в ропот, поскольку для меня нет места в его мыслях. Он молится, а я считаю, что он оставляет меня в одиночестве. Он обо мне заботится, а я думаю, что он делает это в недостаточной мере или не от любви.

Ропот — это неудовлетворенность, которую мы чувствуем в своей жизни, и рождается он от нашего ущемленного самолюбия. Ревность происходит от гипертрофированного самолюбия, а уничижение ближних — от самодовольства и убежденности, что мы сильны и без Бога, отчего мы смотрим на ближнего как на существо низшее, ничтожное. Ненависть — это расподобление, изгнание ближнего из нашего бытия.

Четыре порока опустошают душу: переходы с места на место, любовь к рассеянной жизни, любовь ко всему вещественному и легковесность.

Рассуждения аввы Исаии отличаются глубиной и вместе с тем необыкновенной широтой, у него всесторонний взгляд на вещи. Он был человеком очень простым, мы бы сказали — простецом, но в то же время обладал мудростью, мыслил действительно по-святоотечески.

Четыре порока опустошают душу. Опустошать — значит делать необитаемым, сухим, безотрадным, непригодным для жилья, лишенным Бога, бесплодным. Переходы с места на место — это великое искушение для монахов во все времена, как и разговоры. И то и другое всевает в нас сатана, потому что в наших душах есть для этого подходящая почва. Когда кто-либо переходит с места на место: идет ли он в город, или уходит глубже в пустыню, или переходит из кельи в келью, или от одного человека к другому, чтобы поговорить, — то это все равно что сеять и сразу выдергивать: такой человек ничего не соберет. Ясно, что переходы с места на место не позволяют ни в чем преуспеть.

Любовь к рассеянной жизни. Душа становится пустой и тогда, когда любит рассеиваться, увлекаться разнообразными работами, имеет разнообразные интересы, желания, когда у нее постоянно возникают новые идеи и планы. Рассеянная жизнь означает, что в центре всегда стоит наше «я», а не Бог, а все остальные — вокруг. Не может Бог пребывать в том человеке, который рассеивается, потому что Он хочет, чтобы очи человека неотрывно смотрели на Него.

В монашеской жизни рассеянность иногда вменяется в мученичество. Это случается тогда, когда кто-либо вынужден рассеиваться и не может этого избежать из послушания. Но и при этих условиях нельзя считать рассеянность чем-то добрым. Напротив, это шаги лукавого беса, его сети, ему удалось ступить своей ногой в монастырь. Однако здесь авва говорит о любви к рассеянной жизни, о том случае, когда монах сам к ней стремится. Это разрушает душу. Ведь когда ты погружен в разнообразные заботы, потому что исполняешь свой долг, ты получаешь благословение или Бог удостаивает тебя освободиться от рассеянности. Но когда ты сам ее желаешь и потому находишь себе занятие, Бог тебе помогать не будет. Ты по собственной вине предаешься рассеянности? По собственной вине и теряешь Бога.

Душа становится пустой и от любви ко всему вещественному и легковесности. Вещество, мы бы сказали, это нечто несуществующее, оно просто содержит в себе определенные элементы, которые заполняют, спаивают и делают прочным некоторое пустое пространство. Легковесность. Мошка — это маленькое кусающееся насекомое. Из-за того что мошка маленькая, ее трудно заметить. Если на тебя нападает лев, ты защищаешься. Но когда прилетает мошка, то она тебя кусает, а после этого кожа, покрасневшая от укуса, чешется и ты чувствуешь зуд по всему телу.

Легковесность — это мелочи, которым мы не придаем никакого значения. В особенности под легковесностью надо понимать пустословие, то есть незначительные слова, которыми мы бросаемся. Вот ты сидишь и бросаешь одно колкое, ироничное, насмешливое словечко. Ты сделал маленький укус. Как часто мы бросаемся такими словами! «Имже несть числа». Еще легковесность — это разговоры о маловажных вещах, что показывает внутреннюю пустоту человека. Итак, легковесность — это пустословие, поверхностность, неуважение к самому себе, несерьезность, неспособность вызвать у людей впечатление твоей твердости, уверенности, высоты духа. В тебе нет ничего веского, напротив, тебя подхватывает и несет ветер.

Значит, слово «легковесность» указывает на людей поверхностных, близоруких, не имеющих перспективы в жизни, не желающих серьезно трудиться, чтобы преуспеть. Это люди без мечты, без неба. Легковесность — это занятия вещами, которые не выдерживают суда Господня. И потому люди легкомысленные, шутники, те, которые легко завязывают знакомства, говорят на разные темы и отвечают на вопросы, оказываются бесплодным полем.

Четыре вещи усиливают гнев: когда кто-либо дает и принимает, держится своей воли, желает учить и признает себя разумным.

Гнев, этот душевный недуг, вспыхивает из-за отсутствия в человеке внутреннего единства, а растет он, когда кто-либо дает и принимает. Сюда можно отнести обмен вещами, деньгами, мыслями, общественные связи. Если мы даем и принимаем, то это показывает, что внутри нас есть желания, и это развивает вожделевательную силу человека. И потому, когда тебе не дают того, что ты просишь, или когда у тебя самого что-то постоянно просят, ты теряешь покой и гневаешься.

Держится своей воли. Гнев возрастает и от того, что ты хочешь отстоять свою волю. Нет более сильного и вместе с тем более безрассудного стремления, чем желание настоять на своем. Воля — это самый большой враг человека. А поскольку у любого из тех, кто меня окружает, есть своя воля, то, если я стремлюсь настаивать на своем, я буду постоянно ссориться с ними, и между нами никогда не будет настоящего единства.

Желает учить. Если мы желаем учить ближнего, давать ему советы, исправлять его, то это всегда ведет к столкновению с ним и развивает во мне безумный эгоизм. Кроме того, желание учить — это присвоение себе свойства Божия, потому что у нас нет права на учительство: ближний не принадлежит нам, чтобы мы могли его учить.

Признает себя разумным. Если я думаю, что я сам по себе разумен, способен глубоко мыслить, то это развивает во мне страсть гнева. Кроме того, так думать о себе — это наивно.

Есть три вещи, которые с трудом приобретает человек, а они хранят все добродетели, — сокрушение, плач о своих грехах и то, чтобы иметь перед глазами смерть.

Три делания: сокрушение, плач о грехах и память смертную — человеку трудно приобрести. Трудно не потому, что они трудны сами по себе, но потому, что мы делаем их трудными, они вступают в конфликт с нашим «я». Но эти три делания хранят все добродетели.

Сокрушение — это опора для сердца, это радосто-печаль, которая появляется благодаря обращенности человека внутрь себя и собранности его ума, а также от осознания им того, каков он пред Господом. Сокрушение — это естественная тишина души, в которой Бог может увидеть Себя. Плачущих, или сокрушенных, ублажает Сам Господь.

Плач о своих грехах проявляется в человеке преимущественно внешне, и это занятие непрекращающееся,

Потому что мы всегда грешим. И когда мы это сознаём, и когда не сознаём, и когда считаем, что согрешили, и когда считаем, что не согрешили, — истина состоит в том, что мы согрешили и всегда продолжаем грешить. Значит, самое важное, что мы должны сделать для того, чтобы познать Бога, — это плакать о своих грехах.

То, чтобы иметь перед глазами смерть. Когда ты видишь, как кто-то рядом с тобой находится в агонии, мучается, ты знаешь, что он умрет. Так и тебе нужно знать, что ты умрешь непременно. Все отцы тысячами разных способов подчеркивают, что тот, кто не думает о грядущей смерти, обманывает себя, потому что пренебрегает истинным рождением, которое его ожидает. Он похож на младенца в утробе, который не думает о том, что ему нужно родиться, или думает, что он вообще никогда не родится. Размышление о смерти — это рост и завершение развития «эмбриона». Не думать о смерти — это все равно что отказываться выйти из утробы и войти в страну света, Царство Божие.

Три вещи властвуют над душой, пока она не достигнет великой меры, и они не позволяют уму пребывать в добродетелях: пленение, леность и забвение.

Три страсти властвуют над душой, пока она не достигнет великой меры, и не позволяют человеку стяжать добродетели и соучаствовать в жизни ближнего: пленение, леность и забвение. Эти страсти есть некое обобщение тех зол, о которых до сих пор упоминалось.

Пленение — это все, что господствует надо мной, все, что вообще привлекает мою мысль и сердце, то есть это интерес к чему-либо, увлечение этим, страсть. Леность означает то, что я не стараюсь деятельно вести духовную жизнь, а забвение — то, что я забываю о Боге, забываю о том, что стоит прямо передо мной.

Приступим же, возлюбленные, к своему труду с усердием и сознательно, исполняя слово, которое гласит: «Любящий Меня заповеди Мои сохранит».

Итак, дорогие мои, отнесемся к своему пути серьезно, пусть наш труд будет усердным и сознательным. Приступить сознательно означает, что мы должны точно знать, что мы делаем, зачем мы это делаем, какую цель преследуем. Мы должны знать, что сами мы ни на что не способны, все совершает только Бог. Мы можем только приложить свои усилия, для того чтобы освободиться и избавиться от всего, принадлежащего миру. Будем делать это изо всех сил, со всем усердием и заинтересованностью, будем прилагать к этому все свои усилия и старания, дарующие нам Бога: «Употребляющие усилие восхищают Царство Небесное». Будем делать также и со скорбью, которой обретается Сам Господь.

Так мы исполним слово Божие: «Если любите Меня, соблюдите Мои заповеди». Ведь та любовь, которая ни в чем не проявляется или не представляет собой полного и бесповоротного обращения к Богу с усердием и сознательно, — это не любовь, но обман и обольщение сердца.