Толкование на подвижнические слова Аввы Исаии.

Слово восьмое. Изречения: делание плача.

Человек, даже когда он хочет жить духовной жизнью в уединении, так или иначе вступает в общение с братьями, живущими с ним рядом. Авва Исаия рассматривает этот вопрос и его разрешает. Мы говорим, что любим Бога, но забываем о том, что Бог существует со Своим телом, то есть со всеми теми, кто нас окружает. Существование людей, близки они нам или далеки от нас, неотделимо от Самого Бога.

Поскольку наша связь с людьми никогда не прерывается, то, как правило, именно тут нас и подстерегает великое падение, потому что мы начинаем судить, критиковать окружающих или чего-то от них требовать. Это наш зловонный труп, изорванное рубище нашей души, которое мы бросаем в разные стороны и которое по-настоящему смердит.

Ближнего Бог поставил перед нами, как Свой образ, для того чтобы весь его облик помогал нашей душе простираться ввысь, помнить о небе. Но в итоге ближний становится для нас камнем соблазна. Камень не виноват: он лежит на своем месте, но мы сами идем и пинаем его, идем и разбиваем о него голову.

Наши отношения с людьми нацелены (хотя мы этого не понимаем) на то, чтобы сделать других такими же, как мы, или такими, какими, по нашему мнению, они должны быть. Мы желаем, чтобы они отреклись от себя, превзошли самих себя, преодолели свои немощи, преуспели и стали святыми, а вместе с ними преуспели и оказались бы святыми и мы. Но этого не может быть. При таком отношении к человеку он предстает перед нами не как образ Божий или Божий раб, но как наш собственный раб, который должен быть таким, каким мы хотим его видеть. Это требование нашего сердца, проявление нашего эгоизма обыкновенно выражается в том, что мы принимаем на себя роль учителя, указывая другому, каким он должен быть и что он должен делать.

По этой причине авва Исаия наше пред стояние пред Богом, наше подвижничество и покаяние связывает с ближними, и в особенности он разбирает вопрос, можно ли их учить и исправлять.

Еще сказал о том, учить ли ближнего заповедям Божиим: «Откуда я знаю, принял ли меня Бог, чтобы сказать другому: «Сделай это или то», когда я сам нахожусь под покаянием из-за моих грехов?».

В то время как заповедь говорит о том, чтобы мы исполняли закон Божий сами, мы требуем, чтобы его исполнял ближний, и, таким образом, вносим в строй жизни путаницу.

Но могу ли я сам быть уверенным в том, что я принят Богом, и потому, следя за жизнью ближнего, диктовать ему, как он должен поступать? Ведь я нахожусь под покаянием из-за своих грехов. Если я и могу что-то совершить в этой жизни пред Богом и моими братьями, то это не что иное, как принести покаяние.

Ведь если человек хотя бы раз падет, он подлежит покаянию и не может быть уверен в своей, участи, пока не узнает, что ему даровано прощение.

Ты, говорит авва, никогда не падал? Но даже если ты пал всего один раз в жизни, покаяние — твоя участь навечно, ты плачущий, ты мытарь, который должен склонить главу и не сметь ни на что даже взглянуть. Итак, поскольку ты согрешил и не уверен в том, простил ли тебя Бог, постольку у тебя нет никакой гарантии не только того, что ты получил оставление грехов, но и того, что ты вправе предстоять пред Богом.

Видите, как трезво смотрит на вещи святой Исаия? Он ставит нас перед страшной действительностью нашего греха, который хотя и «всегда перед нами», но мы живем так, будто его не существует. Даже когда мы исповедуемся, молимся и со слезами взываем: «Боже! будь милостив ко мне, грешнику!» — и тогда в действительности перед нами не стоит наш грех. Нами движет стремление познать, опытно почувствовать Бога и оправдаться. Мы и тогда объявляем Ему свой грех не для того, чтобы удостовериться в прощении, а для того, чтобы оправдаться, как это делал и фарисей.

Грех, несомненно, совершён, но у Бога есть милость, а ты не можешь оставаться в сердце беспечным, пока не ответишь на суде Божием.

Ты возразишь: «Да, я согрешил, но сейчас я подвизаюсь: пощусь, воздерживаюсь от причастия, каждый день плачу». Несомненно и истинно одно — ты согрешил. Все остальное не имеет значения, потому что не это даст тебе прощение, но милость Божия. Следовательно, вопрос в том, коснулась ли тебя милость Божия или нет.

А ты не можешь оставаться в сердце беспечным, пока не ответишь на суде Божием. Прежде чем ты достигнешь окончательного суда, твое сердце не может быть беспечным, даже если ты согрешил всего один раз в жизни, пусть в самом раннем детстве. Только одно попечение разрешается иметь христианину, человеку Божию, — попечение о своем грехе. Всякое другое попечение ложно, даже если оно окружено ореолом «заботы о славе Божией» (как выражается и мыслит Западная Церковь) и даже если оно предпринимается якобы ради любви ко Господу или ради ближних; всякое другое попечение — это долголетняя мука в разных концах мира сего. Итак, всегда заботься о своем грехе, чтобы когда-нибудь достичь совершенной уверенности в том, что Бог вынес о тебе окончательное решение на суде и тебя простил.

Но, естественно, сразу рождается вопрос: как понять, что мои грехи прощены? Разве не достаточно их исповедать и выслушать разрешительную молитву, которую читает священник?

Если же хочешь знать, прощены ли твои грехи, то признак этого следующий. Если.

Ничто из того, в чем ты согрешил, не движется в твоем сердце или если другой говорит тебе об этих грехах, а ты уже не знаешь, каковы они были, то явно, что пришла к тебе милость. Если же следы этих грехов еще живут в тебе, подавляй их и плачь о них, потому что страшно, и трепетно, и мучительно не позаботиться об этом заблаговременно, прежде чем ты явишься пред престолом Божиим.

Я не сомневаюсь, говорит авва Исаия, что, когда ты исповедуешь грехи, нисходит благодать Божия, содействием которой священник просит Бога простить тебе грех. Но это не значит, что грех уничтожен, прощается лишь вина. Внутри же тебя еще остается корень и сила.

Греха, вожделение греха и услаждение им, любовь и стремление к нему. Прощение, которое ты получил на исповеди, пусть тебя не только не успокаивает, но еще больше обязывает к попечению о себе, потому что может оказаться, что ты, получив великую благодать, оттолкнешь ее и не почувствуешь страха, который тебе подобало бы иметь перед Богом, не ощутишь того, насколько тяжко ты перед Ним согрешил.

Если ничто из того, в чем ты согрешил, не движется в сердце твоем. Ты исповедался в том, что разгневался. Не движется ли опять в твоем сердце гнев? Ты исповедался в том, что украл или что имел постыдный помысел. Не движется ли вновь в твоем сердце то, в чем ты исповедался?

Или если другой говорит тебе об этих грехах, а ты уже не знаешь, каковы они были. Ты должен дойти до такого забвения, утраты памяти и бесстрастия, чтобы, когда кто-нибудь напомнит тебе о твоих грехах, ты ничего не мог припомнить. Он скажет тебе: «Не ты ли это сделал?» А ты будешь в недоумении: «Я? Когда?» Так сильно желает авва Исаия, чтобы человек был чужд жала греха, а еще более чувственного восприятия греха и услаждения им; так желает он, чтобы в человеке не шевелилось ничего: ни память, ни страсть, ни услаждение грехом, ни любовь к нему. Итак, если другой говорит тебе о твоих грехах, а ты не только отвергаешь их, но и ничего о них не знаешь, тогда ты можешь сказать, что милость Божия почила на тебе.

Псалмопевец говорит: «Ты — Господь мой, блага мои Тебе не нужны». Истинный, настоящий Бог, говорит он, это Ты, а не боги-идолы, потому что Ты не нуждаешься в моих благах, оттого я и принял Тебя как своего Бога. Еврейский текст, всецело отражающий Божественный дух Израиля, говорит, что человек сам по себе не может сделать ничего, то есть человеческая добродетельность не достигает до Бога. Как ни стремился бы я быть более и более добродетельным, как ни усиливал бы свое стремление, боль, любовь — вообще какое бы добро и совершенство во мне ни существовало, все это не достигает до Господа, так чтобы я мог сказать: «Господи, Ты мне должен». Что бы я ни делал, все это ничто.

Представь, что ты держишь в руках какую-нибудь вещь, подбрасываешь ее и хочешь, чтобы она долетела до неба. Глядя на тебя, люди будут смеяться, потому что эта вещь не долетит даже до крыши монастыря, не то что до неба! Но ты по своей наивности думаешь, будто совершаешь нечто великое. Как правило, таковы мы, люди. Мы не понимаем, что не можем сделать совершенно ничего. Вся наша добродетель и вся наша праведность не поднимается выше нашей головы, иными словами, мы не что иное, как немощные существа, порабощенные грехом, который выбрали сами, и поэтому всегда «делаем то, чего не хотим».

Значит, более глубокая мысль псалмопевца такова: «Боже мой, до Тебя не достигает моя добродетельность, но достигает до Тебя мой грех. Но Ты истинный Бог, поэтому я и дерзаю отличать Тебя от богов ложных и жить в полной уверенности и надежде, что буду услышан, потому что "у Тебя милость"». Итак, если мы верим, что Бог — это наш Бог, то чувствуем, что не Он нам должен за то, что мы совершили, но мы должны Ему. Это у нас долги перед Ним, и мы просим, чтобы Он их нам отпустил. Человек, который не стоит пред Господом с чувством своей греховности и немощи, никогда не сможет осязать Его святость.

Переводчики Септуагинты в своем переводе немного изменили смысл еврейского текста, приблизив его к образу мыслей эллина, который при чтении стал бы философски размышлять: «То, что моя добродетельность не достигает до Господа, означает, что Он не имеет во мне никакой нужды и не ждет от меня ничего другого, кроме того чтобы я предстал пред Ним с осознанием, что ничего не могу Ему принести».

«Блага мои тебе не нужны». Смешно думать, что, принося Богу свои блага, я что-то для Него делаю. Господь тогда так же улыбается, как улыбаемся мы при виде малыша, который думает, что он нечто совершил или способен совершить. Господь не ждет от нас ничего, кроме того чтобы мы отбросили от себя свой меч, грех. Он хочет, чтобы мы оставили грех и перестали быть Его противниками.

Если же кто-то попросит тебя, поучи его.

Теперь авва продолжает тему учительства. «Ладно, — скажет кто-нибудь, — я не буду учить ближнего. Но когда он сам приходит и ввергает меня в искушение, причем искушение сильнейшее, — просит меня поучить его, сказать ему о том, что он должен делать для своего спасения, могу ли я остаться безразличным? Не будет ли это отсутствием любви?» Страшное искушение.

Любое искушение, и самое серьезное, и самое сильное, — в действительности является уколом всех наших внутренних страстей. Но само искушение возбуждает еще худшую страсть, льва, которого никто не может связать, быка, которого никто не может укротить, — эгоизм и заставляет человека поверить, будто он что-то собой представляет. Однако в тот самый момент, когда он почувствует, будто что-то собой представляет, он уже пал. Потому Иаков, брат Господень, говорит: «Не становись учителем». Одно дело, когда Бог настойчиво и требовательно призовет тебя стать учителем, и другое — когда ты сам станешь учителем ближнего, потому что у тебя якобы есть на это такое-то и такое-то указание, или необходимость, или преимущество.

И если, предав свою душу на смерть, ты возвестишь ему свободу, а он опять придет к тебе с тем же, нисколько не преуспев в том, что ты сказал ему, то явно, что он не исполнял сказанного. Потому отступи от него, ибо он умерщвляет твою душу.

Слово аввы Исаии, как видите, не только обнаруживает проницательность его мысли, не только отличается глубиной и широтой содержания, но и обладает некой целостностью, способностью вобрать в себя все так, чтобы не оставалось ничего, что могло бы ввести нас в заблуждение. Итак, он наставляет: «Если кто-то попросит у тебя совета, постарайся выйти из затруднения, сказав ему что-то простое. Будь осторожен, чтобы не начать его учить, думая, будто ты способен ему помочь. Скажи ему что-нибудь, раз он просит и настаивает, но на этом остановись. Если он человек невзыскательный, то он признает: свой долг ты выполнил».

Предав свою душу на смерть. Скажи ему что-нибудь, но знай, что, как только ты заговоришь, ты предаешь свою душу на смерть. Не думай, будто твой поступок в конечном счете делает тебе честь или будто ты поступаешь добродетельно или по праву, потому что, вникая в жизнь ближнего, поучая его, прося его исполнить то или другое, ты отдаешь свою душу на смерть, это подобно самоубийству, потому что «один Учитель — Христос».

Возвестишь ему свободу. По этой причине говори с ним свободно. Когда он попросит твоего совета, скажи ему свое мнение, но оставь его свободным, потому что человек делает только то, что хочет. Если ты думаешь, что можно кого-то исправить своими поучениями, ты ошибаешься. Человек — это величайший революционер, и он становится величайшим бунтарем, когда чего-то желает, а ты ему в этом отказываешь.

Итак, постарайся сделать вот что: напомни ему о его свободе — о ружье, которое внутри него и направлено, вероятно, против него самого. «Воспользуйся своей свободой правильно», — вот то малое слово, которое ты можешь сказать человеку, просящему у тебя совета. Но если ты видишь, что с ним что-то не так, или он искушает тебя, или он человек дурной, не говори ему ничего. Только если он введет тебя в смертельное искушение, скажи ему что-нибудь, но и тогда предоставь ему свободу поступить по-своему.

А он опять придет к тебе с тем же, нисколько не преуспев в том, что ты сказал ему, то явно, что он не исполнял сказанного. Ты спрашиваешь меня: «Что мне делать, чтобы не впадать в грех осуждения?» Я отвечаю: «Думаю, что лучше всего было бы не ходить по чужим кельям, не вступать в разговоры и говорить только „благослови“». Ты приходишь во второй и третий раз и снова спрашиваешь меня о том же грехе. Что я должен тебе сказать? Авва Исаия советует: «Затвори уста и ничего ему не говори». То, что он спрашивает об одном и том же грехе, доказывает, что у него нет никакого расположения исправиться. Он сам связал свою свободу.

Потому отступи от него, ибо он умерщвляет твою душу. Перед этим ради него ты предал свою душу на смерть. Ты пренебрег самим собой и подверг себя большому искушению, сказав ему о том, что он должен делать. Однако он приходит снова, а это означает, что он не исправился и не исправится. Он представляет для тебя смертельную опасность. Не думай, что если ты скажешь ему то же самое во второй и третий раз, если ты сделаешь ему выговор, то чего-то добьешься.

Знай, что вместо того, чтобы помочь ему, ты умрешь сам. Он не исправится. Если бы он хотел исправиться, то, услышав твое слово, сразу понял бы, что твой ответ — по-настоящему духовный, и немедленно изменился бы. Поскольку он не меняется, он действительно осудил самого себя.

Ибо велико для человека оставить свою волю и права, о которых думает, что они по Богу, и сохранить слово того, кто учит его по Богу.

Если человек и может совершить что-то великое в своей жизни, то это оставить свою волю, свою праведность, всякое представление о себе самом и в особенности мысль о том, что он имеет право чего-то ожидать от ближнего.

Например, ты считаешь себя вправе ожидать, чтобы тебя почитали, любили, помогали тебе, давали возможность занять подобающее тебе место; ты считаешь себя вправе ожидать, чтобы тебя признавали. Именно то, на что ты имеешь право, то, чего ты ждешь от ближних, и оставь, а кроме того, оставь и свою волю. Оставить свое право и свою волю — величайшее достижение, которого ты можешь добиться в жизни, в особенности тогда, когда ты думаешь, что твоя воля или право — по Богу. Если ты действительно любишь Бога, то ты призван оставить то, что, как ты веришь, угодно Ему, и сохранить слово того, кто учит тебя по Богу.

Однако когда человек полагает, что сам знает, в чем воля и праведность Божия, а ты скажешь ему исполнить слово того, кто учит его по Богу, это все равно, как если бы ты велел ему совершить преступление, несправедливость, грех, солгать, сделать зло или что-то еще опасное и пагубное. Итак, велико для человека исполнить то, что ему кажется неполезным, опасным, ошибочным, но о чем говорит тот, кто учит его по Богу, а не то, в чем, как он сам уверен, состоит Божия воля и праведность.

Далее авва Исаия упоминает об одном святом, для того чтобы показать, что наши отношения с Богом строятся в нашем сердце. Мы настолько безумны, что никогда не любим Бога по-настоящему. Причем когда мы чувствуем, будто любим Его, как раз и обнаруживается, что мы Его не любим. «Мы лжецы», — говорит евангелист Иоанн. Так что же, нет никого, кто любил бы Бога? Есть. Это тот, кто убежден, что согрешает, но не любит грех и оставляет его. Свобода такого человека утверждена в Боге, а не в его собственной мысли и воле.

В синаксаре первого воскресенья постной Триоди описывается, как военачальник перед военным походом собирает воинов и воодушевляет их на борьбу, рассказывая им истории и приводя примеры, чтобы они исполнились мужества и бросились на врага. Так поступает и святой Исаия, рассказывая об одном святом.

Вот и человек Божий, авва Нистерой, вместе с которым жили сыновья его сестры, после того как увидел славу Божию, не давал им уже никаких приказаний, но предоставил каждому, хороши ли они были или дурны, следовать собственной воле и не заботился о них.

Я приведу вам один пример, говорит авва Исаия своим ученикам, но поймите меня правильно. Помните авву Нистероя? Он взошел на такую высоту добродетели, что однажды увидел славу Божию. Прежде этого откровения он, вероятно, иначе подходил к воспитанию своих учеников, но после стал неизменно придерживаться следующего метода воспитания. Он жил тогда с сыновьями своей сестры, но ничего им не приказывал, никогда не говорил: «Вы должны делать то или это», никогда не давал им заповеди, никогда не отвечал на их вопросы. Он предоставил им делать что хотят, не заботясь о них. И даже если они совершали что-то плохое, его это не заботило и он не ощущал, что это он виноват или что он подтолкнул их ко злу.

Этот случай, пожалуй, покажется вызывающим для тех, кто думают, что они могут совершить то, чего не может Бог. Бог никогда не вмешивается в нашу жизнь с тем, чтобы мы приняли Его учение, чтобы почувствовали, что Он есть. Например, если я внутренне задам Богу вопрос: «Господи, ограбить мне вон того негодяя, который обобрал нищих?» — то услышу голос: «Ограбь его, он того заслуживает». И если спрошу: «Убить мне этого убийцу?» — услышу: «Конечно, убей, потому что кровь им убитого вопиет». Бог никогда не противоречит, потому что знает, что мы поступим так, как сами хотим.

Однако есть люди, которые думают, что они сильнее Бога и могут заставить ближнего вести себя правильно. И поскольку подобные рассказы всегда кажутся вызывающими, издатель писаний аввы Исаии пишет в примечании о том, как несколько монахов соблазнились, когда услышали об авве Нистерое, и потому пришли к авве Пимену, великому учителю, и спросили его:

— Как мог авва Нистерой не вразумлять своих учеников, в особенности того из них, кто так плохо себя вел и непрестанно грешил?

И авва Пимен ответил:

— Если бы я был на месте аввы Нистероя и имел бы такого преслушника, то я не только не наставлял бы его, но и подкладывал бы ему подушку под голову, чтобы он спокойнее спал и грешил, как хочет.

Тогда монах Анув говорит:

— Авва Пимен, я не ожидал от тебя такого ответа. Хорошо, ты оставишь его свободно поступать так, как он хочет, но тогда как ты оправдаешься пред Богом? Если Бог спросит тебя, почему ты его не обличал, когда видел, что он грешит, какой ответ ты Ему дашь?

И авва Пимен отвечает очень просто и справедливо:

— Я скажу Ему: «Ты Сам, Господи, сказал: „Вынь прежде бревно из твоего глаза и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего". Почему же Ты обличаешь меня, Господи? Учишь нас одному, а требуешь другого? Ты забыл, что сказал мне вначале вынуть бревно из своего глаза, а после сучок из глаза брата? Как мне его учить, когда я сам грешник?».

Иногда, если человека занимает вопрос жизни и смерти, он может пойти и к иному старцу, который не будет рассматривать вопрос объективно, но снизойдет к душе человека. Он выяснит то, что занимает душу человека, и даст ему такой ответ, какого тот ожидает. Ведь все мы похвалим старца, если он скажет нам то, что нам хотелось бы услышать. Если он ответит нам иначе, то мы останемся недовольны и пойдем к другому или третьему старцу, чтобы они разрешили наше внутреннее противоречие.

И авва Варсанофий, для того чтобы успокоить брата, который тоже соблазнился и спросил его, прав ли авва Нистерой, сказал ему:

— Послушай, что я тебе скажу. Авва Нистерой очень часто их наставлял, прежде чем увидел славу Божию, но они не покаялись, что же тогда ему было делать? Он оставил их поступать по своей воле с той мыслью, что, может быть, когда-нибудь они почувствуют стыд и изменятся сами.

Истина, конечно, одна: оба святых защищали поведение аввы Нистероя, потому что только таким образом мы можем вести себя с ближними.

И если уж авва Нистерой не делал никаких замечаний живущим с ним, то тем более не должен делать замечаний братьям простой монах. Мы не должны ничего ждать от ближнего, но, каков бы ни был человек, должны думать, что он Бог, видеть в его глазах Бога, Божие совершенство, видеть в ближнем не его грех, а свой собственный. Тогда мы сможем предстоять пред Господом. Поэтому мы можем вмешиваться в разговор только тогда, когда нас спрашивают.

О Каине и Авеле говорили: «Кто научил их поступать так или иначе, когда не было еще ни закона, ни Писания?» Ведь если Бог не научит человека, он трудится всуе.

Когда Каин сделал зло, а Авель добро, еще не было закона. Кто научил Авеля добру? Бог. А каким образом Каин почувствовал, что его поступок был грехом, так что он задрожал и опечалился, как говорит Священное Писание в переводе Семидесяти? Почему он потерял мир и счастье, как говорит еврейский текст? Очень просто: потому что Бог научил его добру, а он поступил по своей воле. Значит, если Бог не научит человека, он трудится всуе. Что бы ты ни сделал для того, чтобы.

Помочь ближнему, если он сам того не захочет, у тебя ничего не выйдет, раз уж и Бог не может его научить. Душа должна захотеть освободиться от греха, который порабощает ее волю. Нужно настроиться на то, чтобы подлинно изменить себя, избавиться от той свободы, которую, по нашему мнению, мы имеем.

Все начинается с человека, поэтому вопрос в конечном счете ставится так: люблю я свой грех или нет? Никто не может сказать, что грешит по той причине, что не может поступить по-другому. Силы, бесспорно, у всех разные: один может сделать меньше, другой больше. Одного отличает большая решимость, другой более способен к деятельному подвигу. Несомненно, что тот, кто хочет сделать, в конце концов и делает. Неважно, два у тебя таланта или пять: если ты их приумножишь, Бог примет их и пошлет тебе Свою милость. Если и не достигает до Бога твоя добродетельность, то Его милость достигает до тебя и освобождает от греха, ты только должен подвизаться против греха до крови.

Мы же по большей части хотим сидеть сложа руки, а грехи должны сами от нас убегать. Мы боимся смерти, боимся мученичества, боимся истинного покаяния и так, страдая, живем. «„Бедный я человек! Кто избавит меня?" Кто меня освободит?» — спрашиваем мы себя, в то время как есть Бог и милость Его нисходит к нам. Поэтому авва Исаия продолжает:

Увы мне, увы мне, ибо я еще не освободился от огня геенского!

Горе, горе мне, потому что я еще не освободился от того, что посылает меня прямо в геенну огненную. Это значит, что мои грехи, падения, желания, оплошности, все, что заставляет меня грешить, — это не просто сани, на которых я мчусь в геенну, но уже сейчас достояние геенны, дьявола. Следовательно, я нахожусь или в Царстве Небесном, или в геенне. Третьего не дано. Третье исключено. Поскольку Царство Небесное пришло и оно внутри нас, постольку и во мне пребывает или Царство, или геенна. Однако, говорит авва, ничего из того, что принадлежит геенне, я не отбросил. Внутри меня все зловоние и пламя гееннское.

Влекущие в геенну еще приносят во мне плоды, и все ее дела движутся в моем сердце.

Тем, которые влекут мое сердце в геенну, удается не только сеять свои семена внутри меня, но и пожинать плоды этого сеяния. В моем сердце совершаются все дела ада.

Авва Исаия описывает нам человека, который, несмотря на то что хочет освободиться от греха, всё-таки остается великим преступником. Ведь авва не говорит, что влекущие бросают семя так, как повествуется в притче: ночью, когда мы спим, чужой человек, злой и лукавый, приходит и бросает семя плевелов, и они вырастают и заглушают пшеницу, то есть бывает, что в минуты уныния, расслабления, искушения приходит лукавый — влекущие — или внезапно проявляется страсть и бросает семя искушения. Но авва Исаия говорит, что мы сами позволяем этим влекущим возделывать то, что посеяно ночью, поливать это снова и снова, так что сеяние дает плоды и враги собирают их и уносят, куда хотят, а вместе с плодами и нас самих. Так в нашем сердце всегда совершаются дела геенны. Иными словами, в нашем сердце вместо пшеничных снопов оказываются снопы тех, кто влечет нас в ад.

В вергающие меня в огонь еще движутся в моей плоти, желая приносить плоды.

Те, которые хотят ввергнуть меня в вечный огонь, движутся в моем теле, владеют им, желая приносить плоды. Но я сам дал им право делать со мной то, что им угодно, погубить меня окончательно.

Ибо я еще не познал, куда отойду отсюда, еще не готов для меня прямой путь, еще не освободился я от действий воздушных властей, которые преградят мне путь, потому что во мне их злые дела.

Авва Исаия анализирует состояние грешника с исчерпывающей полнотой. У него накоплен богатый опыт, источники которого — личный подвиг, благодать Божия и свобода во Христе. Для него Бог — это не какой-то незнакомец, для него Он ведомый, милостивый, сама милость, потому что и сам авва сражался даже до смерти, но в час, когда он уже вот-вот должен был умереть, Господь его воскресил. Прекрасны слова аввы Исаии и заслуживают того, чтобы прочесть их сегодня, когда мы вступаем в особый период церковного года, период покаяния.

Ибо я еще не познал, куда отойду отсюда. Как я могу понять, что внутри меня властвует еще не Бог, но силы тьмы? Я могу это понять из того, что у меня нет уверенности в том, куда я пойду после смерти, из того, что еще не имею дерзновения пред Богом и ясного осознания того, что я получил место, которое уготовал мне Бог; из того, что я еще живу между тлением и нетлением, нахожусь между Богом и адом. Если я уверен, что пойду в рай, тогда имеет силу принцип: «Возлюби Бога — и делай что хочешь». Но пока я не имею такой полной уверенности и дерзновения, я должен быть осторожен, потому что я еще в узах.

Еще не готов для меня прямой путь. Авва Исаия называет те признаки, по которым человек узнаёт, что он не просто перестал грешить, но освободился от своих грехов, и его путь пред Богом свободен. Когда внутри него уже не имеют власти силы тьмы, то это означает, что он приобрел дерзновение и уверенность в достижении спасения, в том, что он человек небес, что для него готов прямой путь.

«Прямыми сделайте стези Ему», — говорит Иоанн Предтеча в Евангелии, что значит: приготовьтесь принять Того, Кто идет позади меня и Кто сильнее меня, ибо то, что я являю в прообразах, Он исполнит на деле. Он приготовит путь в вашем сердце духовным крещением. Прямой путь, путь спасения, путь райский, путь небесный открыт в Церкви. Множество людей входят по этому пути в рай, и сонм святых непрестанно увеличивается.

Но приготовлен ли этот прямой путь для меня? Несомненно, мой путь ведет на небеса, но для меня следование за Христом не является путем удобным, легким, готовым. Да, я подвизаюсь, но устаю, терплю неудачи, падаю, страдаю. Решаю не грешить и после грешу опять. Мне трудно. Крест Христов мне кажется тяжким, а вход в рай — трудным. Мне кажется, что даже если я пролью столько слез, сколько воды во всех океанах, то и этого будет недостаточно. Еще не готов для меня прямой путь. Христос сказал: «Иго Мое благо и бремя Мое легко», «Царство Небесное открылось, и оно внутри вас». Эти слова говорят о том, что со Христом человек может преуспевать, тогда он освобождается от сил тьмы и Христос им правит. Тогда путь его легок.

Со мной же происходит вот что: я хочу читать, но чтение кажется мне невыносимым. Иду молиться — и чувствую огромную тяжесть, беспросветную тьму. Да где же, наконец, Бог, чтобы мне с Ним поговорить?! Хочу подвизаться, чтобы приобрести целомудрие, смирение и мужество, но все мне кажется неисполнимым и чрезвычайно тяжелым, и я спрашиваю: «Господи, зачем Ты сделал нашу жизнь такой трудной? Внутри меня господствует грех и совершающие грех демоны, а не Ты, Христе мой». Путь еще не стал для меня прямым. Для того, кто победил в борьбе и освободился от грехов, жизнь Христова так легка, как легко детям кататься с горки, для меня же это невыносимое бремя.

Еще не освободился я от действий. Я чувствую, что демоны еще тащат меня то туда, то сюда. Я чувствую, как мои страсти низводят меня в глубины адовы. Возвысить ли мне оттуда свой глас? Мне кажется, что он не достигнет Тебя, потому что внутри меня действует грех, лукавые демоны.

Да, еще не освободился я oui действий, воздушных властей, которые преградят мне путь, потому что во мне их злые дела. Святой здесь изумителен: как совершенны его высказывания, как уверен он в своих словах и как тонко он чувствует то, что происходит вокруг него и перед ним. Он очень глубок. Я не освободился, говорит он, не только от тех действий, которые во мне и которые я вижу и чувствую, но и в особенности от действий, совершающихся в воздушном пространстве.

Несмотря на то что авва Исаия ведет речь о бесах, он при этом говорит только об их действиях. Он знает как изворотлив бес и как искусно он прячется, выдавая свои желания за волю Божию, а себя самого за сына Божия. Он прячется, чтобы мы исполняли его желания, были им одержимы.

Демон — это личность, ипостась. Изначально демон — творение Божие. Как духовное существо, он не может соединяться с нами нераздельно и беспрепятственно, он может на нас только воздействовать. Ибо человек создан для того, чтобы всецело соединяться с Богом через Божественные энергии. Бога в Его сущности воспринять невозможно. Но мы можем воспринимать Его энергии и через них соединяться с Ним. Нетварные энергии — это Сам Бог, сияние Его сущности. Точно так же и действия демона — это сам демон. Уясним это себе.

Почему мы терпим поражения и неудачи? Потому что проводим различие между лукавыми бесами и их действиями. Возник во мне лукавый помысел, и я спрашиваю: «Мне его подкинул бес, или это просто бесовское действие, или какая-то страсть?» Но в том-то и дело, что действие и бес — это одно и то же. За действием кроется бес, как за лучом — источник света. Бес скрывается и за помыслом, и за желанием, и за движением в душе и теле. Но мы понимаем под действиями бесов семена, которые они сеют и которые в нас плодоносят, поэтому авва и говорит здесь о действиях.

Еще не освободился я от действий воздушных властей, которые преградят мне путь, потому что во мне их злые дела. Я еще не освободился от действий демонов, которые находятся в небесном пространстве, от мытарств, как их называют другие отцы, от врагов, которые поджидают удобного случая, чтобы похитить мою душу и воспрепятствовать моему восхождению на небо. Ангелы Божии, Сам Бог сражаются, чтобы освободить Свое творение, пусть и в последний момент, и возвести его на небо, хотя бы и за одно молитвенное обращение «Господи Иисусе». Но до последней минуты и демоны наготове, чтобы похитить душу через отчаяние или одно лишь «нет», которое она скажет, а она может его сказать, потому что всегда остается свободной.

Демоны довели до совершенства план погибели человека. Они действуют в человеке, входя и снова выходя, потому что не имеют возможности ни сущностно, ни ипостасно соединиться с нашей душой. Но они могут менять «одеяние» души, ее деятельность, и так изнутри господствовать над нами. Задумали этот план не только те бесы, которые входят в нас и выходят, но и те, которые заняли уже все выгодные для боя позиции до самых небесных врат. Не будем забывать, что душа хотя и духовна, однако имеет некоторую телесность, как и демоны. А значит, небо, как и преисподняя, для нее не только образ жизни, но и местопребывание. Душа имеет движение внутри себя и сама движется вперед.

Таким образом, мои дела, которые, как мне кажется, я совершаю по собственному желанию и самостоятельно, в действительности — исходящее от демонов излучение: они подбрасывают мне самих себя, а я их подхватываю, думая при этом, что я свободен и делаю то, что хочу. В то время как я считаю себя свободным, я не понимаю, что связан по рукам и ногам, и потому хотя и борюсь за свое спасение, но снова иду ко дну. И тогда я попадаюсь в когти палача, потому что я не осознаю, что единственное, чего поистине желает моя душа, — это Бог, ведь для Него я родился, Его ищет моя душа и в Нем обретает успокоение.

Все другое, что я считаю вожделенным, — это ложь, заблуждение, искажение, хлам, которым забрасывает меня лукавый. Когда я веду себя таким образом, я теряю душевное равновесие и думаю, что желаю зла, потому и сказано: «Предлежит мне злое». Рядом со мной оказываются бес и смерть, которую он сеет, ведь смерть — это он сам. Например, когда я раздражен, озлоблен или подвержен какой-то другой страсти, то в действительности во мне совершаются злые дела бесов.

Демоны не могут проникнуть в существо нашей личности, они соединяются с нами своими лукавыми и темными делами, которые становятся чем-то единым с нами. С нами соединяется как лукавство демонов, так и благодать Божия, потому что «предлежит мне» и Бог и добродетель, и тогда мы становимся или темными, или светлыми. Если я грешу, то это не значит, что я просто сделал нечто греховное, но это значит, что во мне завязалась настоящая борьба, произошла целая схватка — и я оказался побежден. Поэтому грех не означает, что я делаю что-то дурное, исповедуюсь в этом и получаю прощение, а если снова согрешу, то снова буду прощен. Грех означает, что я забываю, зачем родился, забываю, что только Бог может успокоить мою душу и что она никогда не сможет остаться непорочной, если не соединится с Богом. Итак, грех — это провал, ошибка, обман, промах, он означает, что я не смог попасть точно в цель. Грех — это моя неудача.

Наклонность моей воли к греху на самом деле не мое собственное желание согрешить, но слияние моей воли с волей лукавого демона, который таким образом пробирается внутрь меня, в то время как я думаю: «Это то, чего я искал». Ведь каждый раз, когда я что-то делаю, я чувствую, что соединяюсь с тем, что делаю. Этим объясняется наслаждение, воспоминание о грехе и возвращение к греху — все это, как закваска, смешивается со всем моим существом. Поэтому авва Исаия говорит: Еще не готов для меня прямой путь, еще не освободился я от действий демонов. Нужно, чтобы во мне остановилось всякое движение, даже самое малое, для того чтобы я мог сказать, что сейчас я начинаю соединяться с Богом.

Я еще не увидел Искупителя, пришедшего спасти меня от них, потому что их злоба все еще приносит во мне плоды.

Христос родился, Искупитель пришел, но я еще не увидел Искупителя, не стал Ему сроден, не ввел Искупителя Христа внутрь себя, не соединился с Ним.

Еще не увидел. Поскольку глагол «видеть» в греческом языке имеет, как правило, оттенки значения «наслаждаться», «насыщаться», то слова «еще не увидел Искупителя» означают, что я не насытился Искупителем Христом, не принял Искупителя в себя, хотя Он и пришел меня спасти. Злоба демонов, лукавых энергий, все еще приносит во мне плоды.

Я еще не ощутил своего дерзновения перед Судьей. Обо мне еще не засвидетельствовано, что я не заслуживаю смерти. Я еще не отступил от творящих зло.

Еще не могу я встать с дерзновением перед Христом и сказать Ему: «Вот, Христе мой, я свободен, делай со мной что хочешь, возьми меня, когда сочтешь нужным, я Твой». Что-то все еще уверяет меня, что я не могу встать с благой надеждой перед Судией, дрожат и подкашиваются мои ноги. И поскольку нет у меня дерзновения, то обо мне еще не засвидетельствовано, что я не заслуживаю смерти, еще не получил я свидетельства, что я достоин жизни, я чувствую, что достоин смерти. Я еще не отступил от творящих зло, еще не удалился от преступников. Дело не в том, что они не ушли от меня, потому что входить и выходить — их работа, но в том, что я сам от них не удалился.

После всего сказанного мы можем понять, почему синаксарь первого воскресенья Постной Триоди называет это время временем сражения, духовной борьбы, поприщем брани. Воистину, какая идет борьба, а мы не имеем о ней никакого понятия! Какие развертываются планы! Мы же умеем только спать на перине греха, ни о чем не беспокоясь, думая, что мы христиане, что мы монахи. Но какая идет борьба! Какие силы света и тьмы, боги лукавые и добрые сражаются за то, чтобы завладеть нашей душой, а мы думаем, что наша жизнь очень проста. Почему так? Потому что единственное, чем мы живем, — это наш грех, наша боль и несчастье. Это несчастье грешного человека выражает авва Исаия в словах:

Не радуется преступник, заключенный в темнице. Не может творить свою волю закованный в железо.

Если кто-то сидит в тюрьме, то, что бы ты ему ни принес, он ничему не радуется. Единственное, чего он хочет, — это выйти из тюрьмы.

Не может творить свою волю закованный в железо. Может ли заключенный, у которого руки и ноги в железных оковах, исполнять свою волю? Так и мы не можем исполнять свою волю, то есть мы не знаем, чего хотим в глубине души. Лукавый извращает наши помышления, и мы «делаем то, чего не хотим», как если бы этого хотели. Мы приветствуем зло, верим ему, любим, совершаем его и часто думаем, что поступаем правильно и в этом состоит воля Божия. Большинство своих дел мы оправдываем.

Пойди к кому-нибудь и скажи ему: «Брат, почему ты опять пустословил?» Ты убедишься: он не чувствует, что пустословие — это грех. Ведь если бы он знал, что это дыхание и действие смерти, то он не стал бы снова грешить. Кто по своей воле вернется в тюрьму, если один раз уже испытал на себе тяжесть железных оков? Если он снова так поступает, то, значит, он не ощущает, что его согрешение — это страшные оковы. Ты говоришь ближнему: «Не делай это, не делай то», а он отвечает: «Я этого не понимаю, не чувствую». Он не чувствует своих оков и умрет с ними, думая, что летает.

Не учит другого тот, на кого надели колодки.

Снова авва обращается к образу узника, описывая теперь того, кто заключен в деревянные колодки, какие были надеты на апостола Павла и на многих других. Узник не учит другого, не говорит ему о свободе, добродетели и Боге. Он занимается только тем, что оплакивает свои узы.

Не помнит он успокоения, поскольку пребывает в муках. Не ест он с наслаждением, потому что шея его в колодках.

Пойди к заключенному и скажи ему: «Как прекрасно мы когда-то проводили время!» Что ему до того, если теперь он в муках? Не ест он с наслаждением, потому что шея его в колодках. Когда человека заключат в оковы, он ничего не ест с наслаждением, все перемешано для него со страданием и болью. Что бы ни делал грешник, он не может радоваться.

Мы молимся и жалуемся, что молитва нас не радует. Как ты можешь радоваться, говорит авва Исаия, когда ты скован своими грехами? Читаем и говорим: «Я ничего не понял». Где тебе понять? Думаешь, лукавые демоны дадут тебе что-то понять? Ты узник, на тебе и железные оковы, и деревянные колодки. Если бы ты понимал, что читаешь, то твоя душа радовалась бы. Но грешник ощущает только боль.

О всяком зле и мучениях, которые ему причиняют, он говорит: «Да, я этого достоин». Поскольку он всегда размышляет о том, каким будет его конец, и рассматривает наказания и свои грехи, то его сердцу нет нужды заботиться о том, чтобы никого не осудить: боль мучении, снедает его сердце.

Поскольку узник понимает весь ужас того, что он находится в оковах, он перестает следить за тем, что делают другие, перестает им досаждать, судить их, давать им советы, он внимает только тому мучительному страданию, которое снедает его сердце. Он принимает все наказания, которым его подвергают, потому что считает, что он их заслужил, и размышляет о том, каким будет его конец.

У вы, тягостно для него чтение!

Когда ты плохо понимаешь то, о чем читаешь, на тебя тут же нападает сонливость. Но как только с тобой о ком-то заговорят, твои глаза и сердце тут же открываются. Как только тебе скажут пойти поработать вне монастыря, ты сразу проявляешь готовность, но когда велят почитать, ты не находишь в себе сил.

Не побуждает он других не унывать, нет у него заботы о пище или беспокойства; те, кто милуют его, поистине оказывают милость, но от печали он не чувствует к ней вкуса, потому что во всем согрешил.

Узник не дает другим советы бежать или бороться, потому что видит, что сам не может ничего сделать. Он не заботится о пище или о чем-то внешнем. Единственное, чего он хочет, — освободиться. Несомненно, вокруг него есть люди, которые полны любви, но этот несчастный от своей печали не может вкусить их любви, понять их доброту, потому что во всем согрешил, потому что весь погружен в грех.

В самом деле, когда человек грешит, он отделяется от ближних и у него появляется чувство, что они его не любят, не нуждаются в нем, не думают о нем, не обращают на него внимания. Подобно тому как язык, потерявший чувство вкуса, не ощущает сладости меда,

Так и человек греха страдает нечувствием, не воспринимает любовь людей, все понимает и толкует превратно, считая, что все хотят ему зла, что все живут и радуются, а его бросили. И даже если ты прольешь за него кровь, он даст другое толкование твоей любви. Если ты скажешь ему доброе слово, он сочтет, что ты вмешиваешься в его жизнь. Если скажешь ему: «Садись там», он будет считать, что ты его презираешь. Грешный человек живет в оковах своего греха и в страшной темнице своего одиночества.

Когда человек, оказываясь в подобных ситуациях много раз, приходит к выводу о том, что ближние его не любят, ему не помогают, что они в чем-то виноваты, он им не нужен, то совершенно ясно, что он согрешил. Напротив, тот, кто освободился от греха, начинает ощущать, что все его любят, всем он нужен, он чувствует, что все ему родные, ему хочется всех обнять, потому что все исполнены милости к нему. Итак, чем более я освобождаюсь от греха, тем более соединяюсь со всеми. И наоборот, чем больше я грешу, тем больше от всех отделяюсь.

Тем, которые его оскорбляют, он не отвечает гневно и переносит страдания, говоря, что заслужил их; смех далек от него… Когда он слышит чьи-то речи, то не говорит, что они хороши или плохи, его слух не принимает их, будь они хороши или плохи; его глаза источают потоки слез из-за страданий, которыми он охвачен.

Если человек осознает, что он грешник, он никогда не будет обращать внимание на то, что говорят другие, никогда не будет судить или противоречить. Если ему скажут что-то плохое, несправедливое, он ничего не ответит. Он никогда не смотрит на то, что говорит ближний. Речи ближнего, как правило, — это смертоносные мечи. Он знает, что только молчание соединяет его с ближним и с Богом.

Его слух не принимает речи их, будь они хороши или плохи. Что бы ни сказал ближний, хорошее или плохое, он следит за тем, чтобы не повредиться самому. Ведь если он прислушивается к добрым словам, то и злые слова в какой-то момент неожиданно войдут в него и поработят его душу. И потому его слух закрыт для людей, чтобы внимать только Богу, а его глаза источают потоки слез из-за страданий, которыми он охвачен, — из глаз его льются слезы, потому что он страдает от боли, причиняемой ему грехом.

Ибо всякий несет свое бремя.

Если ты захочешь освободить человека от его греха, то ты не сможешь этого сделать, потому что он сам должен возжелать своей свободы. Не можешь ты взять на себя его бремя. Но почему мы, люди, такие? Почему мы мучаемся из-за своих грехов?

Ответ авва Исаия дает нам в последующих словах, которые переносят нас из геенны в рай, от действия лукавого к благодати Божией. Обратите внимание на то, сколько опытного знания в его словах. Такие мысли мог выразить только великий святой, великий пред Богом и ничтожный в собственных очах. Он столь глубок в своем смирении и простоте, что напоминает нам святого Ефрема Сирина.

Доколе я буду пьян без вина и нерадив, хотя все это стоит передо мной?! Черствость моего сердца иссушила мои глаза, а многозаботливость иссушила мою голову, и рассеянность сердца навела на меня забвение до часа тьмы.

Мы говорим о покаянии, читаем толкования на покаянные псалмы, но как же трудно человеку покаяться! Почему? Потому что происходит то, о чем говорит авва: мы пьянеем без вина. Пьянеть от вина естественно. А вот опьянение без вина ненормально, чуждо человеческой природе. Бог дал вино, чтобы человек был весел: «Вино веселит сердце человека». Церковь использует образы вина и елея прежде всего для того, чтобы явить нам свойства Христа.

Доколе я буду пьян без вина?! До каких же пор я буду жить и чувствовать радость без Христа? Авва подразумевает, что есть опьянение подлинное и есть опьянение, несвойственное человеку. Опьянение — это, безусловно, веселье или, лучше сказать, преизбыток веселья, вплоть до того что человек перестает владеть собой.

Когда человек к чему-то привыкает, то впоследствии он делает это уже не задумываясь. Человек не грешил бы, если бы грех не был опьянением, не доставлял некоторого удовольствия, не приносил удовлетворения. Болезненно самолюбивый человек, который думает, будто он делает что хочет, находит удовлетворение в грехе. Если ты посоветуешь ему поступить так, он поступит эдак. Скажешь ему сделать то, он сделает другое. Лишь бы ему выбрать то, чего он хочет сам. Так человек изо дня в день живет в каком-то безумном опьянении, веселье, удовлетворении, в «счастье».

И «успокоении», в удовольствии и самодовольстве. Каждый день он почивает на подстилке, сплетенной из его разнообразных грехов, но в действительности он пьет и ест самого себя, замешивает свое бытие на собственном эгоизме.

Действительно, кто бы мог выжить в тяжелейших страданиях, если бы у него не было какой-то радости? Я чувствую радость от общения с женой или потому, что надеюсь на что-то, потому, что меня уважают, потому, что у меня есть деньги, — могут быть разные радости. Всякий раз что-нибудь да находится. Я читаю журнал и так им увлекаюсь, что читаю его пять часов подряд. Это увлечение — опьянение без вина. Но мы знаем, что христианину невозможно истинно веселиться без слез и истинно радоваться без печали.

И не бывает также печали по Богу, то есть истинного покаяния, без веселия, без радости Христовой, без Его присутствия. Признак печали по Богу — радостопечаль, и радость лишь тогда истинна, когда она происходит от слез покаяния.

Так что человек может радоваться, быть тысячекратно удовлетворен, иметь множество желаний или дел, быть или казаться радостным, но радость его ложна, если нет у него вина слез. Только слезы дают истинное опьянение. Однако те слезы, которые не доставляют человеку опьянения, радости, счастья, — это слезы ложные, эгоистичные, несовершенные, нездоровые, бесовские, а не духовные. Слезы сами по себе значения не имеют. Их значение в том опьянении, которое они вызывают, а истинность опьянения проверяется тем, происходит ли оно от настоящего вина. Поэтому авва Исаия и говорит: «Доколе у меня будет радость без слез покаяния? И доколе глаза мои будут изливать слезы без опьянения, без радости?».

Как часто мы каемся, а радости не ощущаем! В таком случае, несомненно, мы снова падем. Как часто мы исповедуемся, а наше сердце не возгорается и не пьянеет! Тогда ясно, что вино не настоящее. Как часто мы полагаем, что нашли истину или радость, но у нас нет вина — духовной слезы! До каких же пор моя радость, моя печаль, мои поклоны, все мои приношения и жертвы Богу будут оставаться ложными? Доколе я буду нерадеть, доколе моя жизнь будет пропитана этой лживостью?

Черствость моего сердца иссушила мои глаза. Я пьян, но у меня нет вина, нет слез, потому что мои глаза иссушила черствость моего сердца, которое растолстело, утучнело — уже после того, как вкусило и познало Христа, и стало столь тяжелым, наполнившись наслаждениями и дарами Божиими. Все идет от сердца. Когда сердце очерствело, могут ли глаза источать слезы?

А многозаботливость иссушила мою голову. Мое сердце окаменело настолько, что я не могу покаяться. Но этого мало. Окаменение распространилось, дошло до головы и лишило чувствительности область глаз, так что, если сердце когда-нибудь и умилится, будет уже поздно — глаза не смогут наполниться слезами. А всему этому причина — многозаботливость, которая в некотором смысле делает глаза бесполезными, бессильными, так что они уже не могут источать слезы.

Это несчастье нашей жизни, а причина ему — наши многочисленные заботы и интересы. Всякий раз нас что-то занимает, наши глаза ослепляет какое-то желание. Сегодня я поглощен желанием чего-то достигнуть, завтра — наилучшим образом преобразовать монастырь. Все время что-то, словно червь, точит и иссушает корень моего сердца, а затем достигает и моей головы и делает меня бессильным.

И рассеянность сердца навела на меня забвение. Рассеянность ума и сердца приводит к тому, что человек становится абсолютно ни на что не годным. Забота, как говорит Священное Писание, ведет к безысходности. Я желаю и не имею. Желая и не имея, я или еще сильнее стремлюсь к исполнению своих желаний, или ищу иные перспективы, чтобы у меня было собственное опьянение, собственная радость. И так я впадаю в некую рассеянность сердца, живу тут и там, живу везде, но не живу своим собственным бытием. А в результате этих разнообразных занятий и рассеянной жизни я обо всем забываю. Я забываю, что нет у меня вина, забываю о том забвении, которое возникает во мне.

Что означает «забвение»? Если, к примеру, я забыл о каком-то человеке, то это означает, что он для меня не существует. Значит, слова «рассеянность сердца навела на меня забвение» означают, что во мне видны последствия забвения, и я стал тем местом, на котором нет Бога. Мои заботы, желания, тревоги, радости — все эти источники опьянения отдаляют меня от Бога, я становлюсь подобным «безбожникам в мире».

До часа тьмы. В таком состоянии я живу с уверенностью, что Бог со мной, до того момента, пока не провалюсь во тьму. Приближается последний час моей жизни, в который «никто не вспоминает о Тебе», а я все еще не обнаружил, что живу без Бога. Вот результат радости без слез и слез без радости.

Не приобрел я друга, чтобы он замолвил за меня слово, и нет у меня дара, чтобы послать гражданам.

Эти слова напоминают нам Евангелие, которое говорит: пока твой противник готовится, не выступай на войну, но пошли посольство просить о мире. Иди и примирись с врагом, пошли людей и дары, чтобы они сумели его умилостивить. Так ты не только победишь, но и избежишь угрожающей тебе смерти. А если он к тому же любит богатство, то «приобрети друга богатством неправедным», сделай его своим другом при помощи подношений, подарков, с помощью людей, которых ты пошлешь, чтобы они замолвили о тебе слово. Нет у меня дара, чтобы послать гражданам. Что это за «граждане», с которыми мне нужно договориться? Это, конечно, мои друзья, домашние, которые стали моими противниками.

Не приобрел я друга, чтобы он замолвил за меня слово, и нету меня дара, чтобы послать гражданам. Слова эти изображают человека, который создан для неба, но, несмотря на это, живет без неба. Его друзья — это друзья Божии, святые, которые в белых ризах и в сиянии славы окружают жертвенник Божий, но человек этот не дерзает пойти туда. Святые чужды ему.

Как часто человек, согрешая, воспринимает святых как своих врагов, разрывает отношения с ними и даже с Самим Богом! Когда я грешу, то естественно ссорюсь с человеком, которого я вижу, который рядом, любит меня, говорит со мной, а я — с ним. Тем более естественно, совершая грех, отдаляться от святых, ведь их я к тому же и не вижу. Святые и ангелы, окружающие пренебесный Божий жертвенник, да и Сам Бог для меня больше не существуют. Конечно, не потому, что такова действительность, но потому, что я своим грехом погребаю сам себя в небытии, становлюсь несуществующим для них. Они кажутся мне несуществующими, потому что существуют в Боге. А меня разлучает с Богом грех, а значит, Бог и друзья Божии становятся моими врагами. И нет у меня никакого дара, который я мог бы послать гражданам, чтобы они умолили Бога, чтобы Иоанн Предтеча стал предстателем за меня, чтобы святые походатайствовали обо мне, чтобы выступили вперед ангелы, чтобы Матерь Божия приняла мою мольбу. Нет у меня никакого дара. Единственным даром могло бы стать крещение, но своим грехом я осквернил его.

И звестие о моих злых делах не позволяет им признать меня.

У пренебесного жертвенника все меня ждут. Но как же я, грешный, живу! В грехе, отчаянии, в разлуке с людьми, Богом и святыми. И если предположить, что когда-нибудь я смогу пролить слезы или кто-то сможет предстательствовать за меня перед Христом и святыми, то это произойдет уже слишком поздно. Ведь покаяться можно только сегодня, «доколе можно говорить: „ныне"». Никто не может изменить свою жизнь когда хочет, но только тогда, когда его ждет Бог. Если я изменю ее завтра, то не знаю, услышит ли меня Бог, потому что каждому Он дает подходящее время. Если я покаюсь поздно, то известие о моих злых делах достигнет небес первым, то есть мои злые друзья, бесы, пойдут и расскажут Богу о всех моих злых делах, говоря Ему: «Он не Твой». И тогда Бог и живущие на небесах святые не смогут признать меня своим.

Если умоляю их, они не обращают на меня внимания.

Одиночество души все возрастает. Мы уже говорили, что человек, ставший из-за своего греха одиноким, думает, что никто его не слушает, никто о нем не думает. Мало того, ему кажется, что, когда он умоляет святых и Бога, даже они его не слышат.

Очень часто мы говорим: «Я умолял Бога, но Он ничего для меня не сделал, сказал святому Георгию, а он меня не услышал, обратился к святителю Николаю, но он не приклонил своего уха, сказал Богородице, но и Она мне не ответила». Разве не чувствуем мы нередко, что наши молитвы остаются без ответа? Почему так происходит?

Ибо они видят, что я не освободился от своих недугов. Не умоляю я с распростертым сердцем, и жало моих грехов еще не стало непрестанно уязвлять мое сердце.

Потому что они, святые, чувствуют, что я еще не перестал грешить, и это происходит по одной причине: мое сердце, обращающееся к Господу, ожесточено, а не распростерто, оно не чувствует непрестанных уколов греха, оно не осознало, насколько страшен грех. Итак, я остаюсь удаленным от своих ближних и от небожителей, разлученным с Церковью, я не ощущаю ее как единое тело.

С распростертым сердцем. Мы уже говорили, что добродетельность человека не достигает неба, что человек в действительности не может сделать ничего. Но проливать слезы, а равно и распростирать сердце в молитве, оттого что его жалит грех, — в наших силах. Ведь Бог принимает только одно — покаяние и видит только одно — слезы, которые приносят Ему на небеса сами ангелы. Однако я не умоляю с распростертым сердцем. Когда я каялся, мое покаяние было без «широты сердца». Мое сердце мало для того, чтобы достичь Бога. Но я могу превратить его в стрелу, чтобы направить ее прямо к Богу. И если хотите, само мое сердце может так расшириться, что станет огромным и достигнет Бога. Но во мне живет чувство, что Бога нет, и поэтому я недоумеваю: «Да где Он, Бог? Бога нет». А другой человек видит Его так ясно, живо и истинно, что говорит: «Велик Бог!».

Действительно, при помощи слез и памяти Божией сердце становится таким огромным, что вмещает уже всю вселенную и меня, ничтожного. Когда я освобождаюсь от самого себя, тогда вмещаю весь мир, вмещаю Бога, приобретаю чувство, что мое сердце начинается от земли и достигает небес, обнимает все.

Но мне не удалось так расширить свое сердце. Что же мне делать?

Плачьте же со мной, все братья мои, знающие меня, чтобы пришла ко мне.

Помощь больше силы моей и взяла надо мной верх, чтобы мне удостоиться стать Его учеником, ибо Его сила во веки.

Одна надежда остается у меня: обратиться к вам, хотя я вас не понимаю, вы кажетесь мне чужими, но вы — мои братья; обратиться к вам, святым, хотя вы представляетесь мне врагами, мне думается, будто вас нет, и до вас не доходят мои дары. Плачьте все вы, братья мои, знающие меня, несмотря на то что я не понимаю вас, не чувствую, но, напротив, все в вас мне кажется чужим и странным.

Авва Исаия призывает к общему рыданию всех братьев келии, всех святых и всю вселенную. Плачьте… знающие меня. Вы выслушали мою исповедь и поняли, что я сор, персть, иссохшая до того, что у меня нет ни одной слезинки, плачьте… чтобы пришла ко мне помощь больше силы моей и взяла надо мной верх, чтобы мне удостоиться стать Его учеником. Поскольку сам я не каюсь и не хочу покаяться, умолите Его вы, чтобы меня посетила помощь больше силы моей и овладела мной.

Смысл этих слов в том, что мое вожделение греха столь велико, я так бесповоротно смешал свое бытие с адом собственного «я», настолько превратил свою свободу в рабство, что сам уже ничего не могу сделать, «делаю то, чего не хочу». Моя сила стала разрушительной, она разрушает и умерщвляет меня самого. Так прошу же вас, умолйте Бога послать помощь, превышающую мою собственную силу.

Видите, человек становится так силен, что побеждает и самую благость Божию. Мы так обильно питаем свою самость и греховность, что становимся всесильными. Конечно, демон пред Богом ничто. Один взгляд бросит на него Бог — и он тут же окажется в преисподней. И однако демон — мироправитель. В его руках вся сила, и он потрясает вселенную и нас самих. Так в точности случается и с человеком. Потому и говорит авва: «Умоляю вас, восплачьте обо мне. Может быть, Бог сжалится надо мной и пошлет помощь, которая превзойдет мою силу, то есть мою слабость, добровольное неведение, „нет“, которое я говорю Богу. Поскольку я не каюсь, поскольку я по своей воле имею дух противления, то, быть может, Бог по Своей милости овладеет моей силой и возьмет надо мной верх, может быть, Он меня свяжет и когда-нибудь освободит».

Чтобы мне удостоиться стать Его учеником. Я ношу одеяние Его ученика, но еще не стал им. О если бы когда-нибудь я стал Его настоящим учеником! Ибо Его сила во веки. Я умоляю вас, братья, потому что признаю, что у Бога есть сила. И поскольку сам я силы не имею, то, если возможно, убедите вы Его сокрушить мою волю, чтобы Он победил.

Слова аввы Исаии необычайно сильны. Посмотрите, как тонко и богословски глубоко он разбирает жизнь грешного человека! Самые замечательные слова о грехе сказали святые. Почему?

Потому что чем больше освящается, чем больше отдаляется от греха святой человек, тем яснее он осознаёт святость Божию и понимает, что сам он не такой, как Бог. Следовательно, опытно ощущая и созерцая святость Божию, он понимает значение своей греховности, которая простирается и за пределы его греха — на падшую человеческую природу.

Грешник постоянно опытно переживает свой грех, мучается, страдает, испытывает боль, подобно посаженному на кол, избитому и израненному, но он живет ощущениями своего опьянения, самообольщения и потому остается в грехе.

Однако тот, кто чувствует Бога, чем более очищается и освящается, тем более утончается и правильно понимает значение гнездящегося в нем греха, поэтому и имеет опытное переживание его и плачет так, будто он первый из грешников и последний из верных, хотя сам он от своего греха очищен.

Даже если я совершу столько убийств, что целиком погружусь в пролитую моими руками кровь, я все равно не смогу осознать величину своего греха в той же мере, в какой осознаёт свой грех святой, согрешивший просто рассеянным взглядом.

Я помню, как плакал отец Димитрий Гагастафис, которого я знаю с 1961 года. С годами он становился все ближе и ближе к Богу, и вы не можете себе представить, сколь горячими и обильными были его слезы и сколь поразительным было его очищение. Сколько раз, когда он приходил на исповедь, я недоумевал: «Откуда в этом исхудавшем теле столько слез? В нем не найдется столько воды, сколько слез он проливает». И однако так было, потому что он освящал самого себя.

Грешник не чувствует, что такое грех. Он чувствует только свое мучительное состояние, заблуждение, одиночество, отчуждение от ближних. Из этих ощущений и складывается его понимание греха. Однако он может покаяться, если будет размышлять о святости Божией и услаждаться ею. Церковь на Божественной литургии постоянно ставит нас перед святостью и славой Божией, с тем чтобы мы поняли свое бесславие и греховность. Бесславие означает, что в действительности мы погружены в небытие.

Но трудность состоит в том, что мы не хотим покаяться, потому что не возлюбили Бога. Какой-нибудь грешник, не познавший Бога, наверное, может когда- то покаяться. Но можем ли спастись мы — те, которые познали Бога, вошли в стены Иерусалима, но желают прежнего мучительного египетского рабства?

Мы не можем, дорогие мои, не признать, что наше опьянение происходит не от вина, а наше вино не дает опьянения. Плачем мы или радуемся, у нас нет крыльев, чтобы приблизиться к Богу. Как лжива наша жизнь! Но при всем том, как только мы захотим найти вино Божие, мы обретаем его. Самарянин послужил иудею и принес ему вино, неужели Христос не принесет его нам, членам Своего тела?

Если мы до сих пор не покаялись, то это потому, что мы любим свою силу и не хотим, чтобы ею завладел Бог; потому, что не расширили свое сердце, не овладели им настолько, чтобы оно стало вместительным. А что мы можем сказать в таком состоянии? Я думаю, самое лучшее, что мы могли бы сделать сейчас, когда вступили на поприще постной Триоди, — это попросить наших братьев, ангелов и святых плакать о нас. Мы заслуживаем только рыданий.

Но если мы переживаем ад, то должны понимать, что истина — это не ад, а рай. Ад — это отсутствие рая. Если мы пребываем во тьме, испытываем горечь, боль, если мы страдаем, но все еще не начинаем каяться, то это не потому, что наш грех — это правда, но потому, что наш грех — это отсутствие благодати, которую мы изгоняем из своих сердец. Мы не позволяем благодати Божией к нам приблизиться.

Мы вошли в период постной Триоди. Давайте оставим за ее пределами свое «я», насколько это возможно. Наши мысли, знания, переживания, поступки — все это ложь. Но есть истина, которую на опыте прожило неисчислимое множество святых — и на них мы не смеем даже взглянуть, святых, пребывающих ныне на небесах, а равно тех святых, что живут рядом с нами, а мы их даже не замечаем.

Пусть этот период церковного года станет временем плача каждого из нас перед нашим ближним, а в особенности перед святыми; временем нашего моления, нашей усердной, долгой мольбы. Будем умолять долго, вновь и вновь, будем просить наших братьев: «Плачьте обо мне, стану плакать и я о вас, — быть может, мы чего-то и достигнем».

Богослужебные тексты Триоди великолепно подходят для того, чтобы привести нас к покаянию.