Фаворит.
5. ПРИЗНАКИ ГРОЗЫ.
Энциклопедия была закончена. Поездка в Санкт-Петербург стала для домоседа Дидро его единственным в жизни путешествием. Прощаясь в Париже с друзьями, он заверил их, что увидит Екатерину лишь дважды: в день приезда и в день отъезда. Сознательно минуя Берлин, чтобы Фридрих II не вовлек его в свои политические интриги, ученый ехал в удобной карете камергера Семена Нарышкина, чудака и щеголя, создателя шумных роговых оркестров в России…
Нарышкин за Ригою сознался Дидро:
— Давным-давно я этой же дорогой вез из-за границы маленькую принцессу Фике с ее матерью, а теперь везу вас к этой девочке, ставшей великой императрицей.
— Вы, наверное, хорошо ее знаете?
— А кто ее хорошо знает? — резко отвечал камергер. — Но смею заверить вас, что не было в мире актрисы более гениальной.
— Говорят, ей сильно докучают разные самозванцы?
— О нет! Екатерина — не леди Макбет…
Когда Дидро спрашивали о цели его визита в Петербург, он отвечал, что не имеет иной цели, кроме желания отблагодарить императрицу за поддержку в издании его Энциклопедии. В пути он дважды перемог болезни, приехав в русскую столицу поздней осенью. Нарышкин от чистого сердца предложил ученому остановиться в его доме. Но Дидро не хотел обидеть Этьена Фальконе, еще раньше предложившего ему свое гостеприимство:
— Мы ведь с ним старые друзья, еще по Парижу…
Однако скульптор, едва завидев на пороге своей мастерской парижского друга, сразу же раскричался:
— Зачем вы впутали меня в политические дрязги? Я приехал в Россию только работать, а не заниматься хлопотами императрицы, которая спит и видит, как бы уничтожить на кострах скандальную книжку этого проходимца Рюльера…
Дидро стало не по себе. И он даже испугался, увидев над собой вздернутые копыта жеребца… Фальконе небрежно пояснил:
— Это еще заготовка: всадник пока не медный, глиняный…
В приюте ученому мастер отказал очень резко, и больной энциклопедист был растерян. Он спросил Фальконе:
— Но я не много и прошу — только постель.
— Нет у меня постели. Ваша постель уже занята.
— Может, вы женились на своей ученице Колло?
— Хуже! — воскликнул Фальконе, чуть не плача. — Ко мне приехал мой шалопай-сын и женился на ней…
Дидро выручил Нарышкин, приславший за ним карету, которая и увезла ученого на Исаакиевскую площадь, в тепло и уют старинного барского дома. Сонм лакеев охотно услужал гостю, сразу же был вызван лейб-медик Роджерсон. Дидро не успевал благодарить любезных хозяев. Утром он был разбужен ошеломляющим грохотом артиллерийских салютов и по наивности решил, что пушки стреляют в честь его прибытия…
Семен Кириллович Нарышкин взахлеб смеялся.
— Почти так! — сказал он. — Лишь маленькая поправка: эти салюты предназначены едущим к венцу жениху и невесте…
Под окнами Дидро проехала карета императрицы.
Екатерине было сейчас не до Дидро: Румянцев, загубив свою репутацию, отвел армию обратно за Дунай, а Гришке Орлову взбрело в голову, что он подобно цесаревичу может составить счастье принцессы Луизы, для которой его ухаживания кончились непоправимой девической катастрофой. Ландграфиня-мать была смущена, а Екатерину душила запоздалая ревность. Объясняясь с бывшим фаворитом, императрица с некоторым испугом заметила что-то ненормальное в его рассуждениях… Она ускорила события. Вильгельмина была миропомазана с новым именем Наталья Алексеевна, что дало повод Фридриху съязвить: «Екатеринизированные русские произвели натализацию моей родственницы». За кулисами брака цесаревича скрывалось сильное влияние самого короля и графа Панина: они совместно укрепляли пруссофильство наследника престола, а молоденькая жена должна побудить Павла к активной борьбе за власть. За неделю до свадьбы Екатерина объявила Панину, что отныне воспитание наследника закончено, двор больше не нуждается в его услугах. Она рассчитывала, что Панин, оскорбясь, сразу запросит отставки от дел иностранных, однако граф решил не сдаваться. «Она мне давно уже не нужна, — сказал он Денису Фонвизину, — но я-то нужен Европе!» В канун свадьбы Екатерина спросила митрополита Платона, в каких грехах исповедалась Natalie перед миропомазанием.
— Ваше величество, тайна церковной исповеди нерушима.
— Только не для меня, — пунцово вспыхнула Екатерина…
Влюбленный Павел не мог дождаться свадьбы. С чувством прижимал он к сердцу руки Андрея Разумовского:
— Друг мой, только не покиньте меня в счастье!
— И меня… тоже, — просила верткая невеста.
Разумовский охотнейше заверял обоих:
— Я всегда буду между вами, друзья мои…
…Карста императрицы, провожаемая взглядом Дидро, скрылась за поворотом. Пушки гремели, колокола звонили. Екатерина была молчалива. Вровень с каретой скакали кавалергарды, получившие приказ от Григория Орлова: «Ежели начнут орать во славу Павлушки здравицы, наскакивай и руби… чего там долго думать!» На выходе из храма Екатерина дала понять цесаревичу:
— Любезный сын мой, не думайте, что так легко жить. Частная жизнь иногда сложнее управления государством. Это говорю вам я, а все знают, что я — отчаянная оптимистка… И все-таки я вам повторяю: семейная жизнь — большая наука, и очень сложная!
Вечером Natalie изнемогала от тяжести парчи из серебра, выносливости ее хватило лишь на два менуэта. Екатерина отослала ее в спальню, оставшись ужинать с сыном, уже облаченным в халат. Заметив его жениховское нетерпение, она с явной брезгливостью, презирая его в этот момент, сказала по-французски:
— Идите! Вас там, кажется, ожидают наслаждения…
Играя в карты с ландграфиней, она придвинула к ней горку изумрудов, подарила свою табакерку, сняла с пальца драгоценный перстень. Обещала дать еще денег и мехов. Амалия с Луизой получили от нее на приданое по 50 000 рублей, за что нищие принцессы благодарили, упав на колени и проливая слезы. Затем императрица выпроводила их вон из России, а милейшая невестушка наградила свекровь первым притворным обмороком.
Екатерина, подобрав юбки, перешагнула через лежащую:
— Не понимаю. Или вам захотелось отдохнуть?..
«Мой дом очищен», — сообщала она в эти дни. Но опустевшие покои графа Панина дразнили воображение молодой четы, и вскоре Павел с Natalie явились к Екатерине с просьбою.
— Мы так благодарны вам, — сказали новобрачные, держась за руки, как дети, — но сделайте нас счастливыми до конца. Пусть граф Андрей Разумовский займет наши соседние апартаменты.
— Ты этого хочешь? — спросила Екатерина сына.
— Да, ваше величество. Разумовский мой лучший друг.
— И ты? — спросила она невестку.
— О да! Граф такой забавный, он так смешит меня…
Екатерина машинально тасовала карточную колоду:
— Ну, если он такой забавный… ладно, не возражаю!
И лучший друг Павла занял панинские комнаты в Зимнем дворце, получив свободный доступ на половину «малого» двора. Цесаревич света не видел без своей юной супруги, которая часами сидела у окна, надув губы, отвергая его ласки, потом вдруг начинала беситься, как угорелая кошка, велела запрягать лошадей, чтобы мчаться без цели — куда угодно, сломя голову, лишь бы рядом с нею сидел обворожительный Разумовский… В эти дни Павлу подали с кухни его любимое блюдо — сосиски, и он, откусив от сосиски, замер в испуге, медленно вынимая изо рта кусок острого стекла.
— Меня хотели убить, — пролепетал Павел.
Natalie была уже в курсе придворных интриг, и она сразу, очень напористо стала сводить стенку со стенкой:
— Я тебя предупреждала: ты должен всего бояться.
Павлу много не надо — он разгневанно запыхтел:
— Да! Ты права. Я всем здесь мешаю.
— Это она, — намекнула Natalie. — Никогда не верь ей…
Держа тарелку с сосисками, Павел ворвался к матери, которая уютно сидела между Васильчиковым и Орловым.
— Что это? Вы желаете от меня избавиться, как от крысы?
Екатерина никогда не видела сына в таком бешенстве.
— Успокойтесь, — сказала она. — Ошибки бывают даже в математике, почему бы им не быть на дворцовой кухне?
— Я требую от вашего величества сурового следствия.
Васильчиков трусливо скрылся, а Гришка Орлов взял с тарелки острый осколок и внимательно оглядел его:
— Стеклышко! Надо бы драть поваров наших.
— Все! — закричал Павел. — Здесь все желают мне смерти!
— Я не желаю спорить с вами, — ответила императрица. — Если не верите мне, своей матери, так заводите с женою личного повара, и пусть он варит для вас сосиски без стекол. А я не виновата! Да и глупо думать, чтобы кто-то умышленно посыпал ваши сосиски стеклами. Пьяные разбили на кухнях окно, отсюда и стекла…
— Но я требую следствия и казни! — негодовал Павел.
— Убирайся вон, дурак, — отвечала ему Екатерина…
Павел вернулся на свою половину. За столом, подозрительно скованные, сидели лучшие его друзья — Разумовский с Natalie. Цесаревич вдруг разревелся, как дитя:
— Она убила моего отца, разве она пожалеет меня?
— Какая страшная женщина! — добавила жена.
Разумовский отошел к окну, чтобы не видели его улыбки.
Он-то был умнее их всех… демон!
Екатерина спешно велела закладывать кареты:
— Если мой сыночек думает, что можно по пустякам рубить людям головы, то после моей смерти он недолго процарствует и его же голова скатится в мой гроб… Это уж так! Едем отсюда…
Но сыну с невесткой указала следовать за нею в Царское Село, чтобы ни на минуту не ослаблять своего наблюдения за ними. Зная о заговоре, составленном для ее свержения, Екатерина хотела лишь убедиться: примкнет ли к заговору и невестка? Из Архипелага как раз приехал Алехан Орлов-Чесменский, явно удрученный потерей прежнего влияния брата при дворе. Он сообщил, что Степан Малый, прокладывая в горах дороги, заложил в скалу слишком много пороха и при взрыве ослеп. Дожи Венеции, не желая конфликтов с турками, подослали к нему убийц, и они зарезали Малого.
— Нам все легче, — отозвалась Екатерина. — Я на этих самозванцев уже не обращаю внимания, так их расплодилось…
Удалив от «малого» двора Никиту Панина, она приставила к сыну генерал-аншефа Николая Ивановича Салтыкова, алчного до чинов и поживы прохиндея. Павел справедливо рассудил, что мать подослала к нему шпиона, а Екатерина, в ответ на упреки сына, доказывала, что Салтыков обуздает крайние порывы его настроений:
— Я не могу позволить вам слушаться только жену, у которой ветер в голове, или Разумовского, ставшего вашим фаворитом.
— У меня нет фаворитов! — сразу напыжился Павел.
Екатерина тяжко вздохнула: что с ним спорить?
— Если у тебя нету, так у жены заведутся.
Переходя с французского на русский язык, Екатерина всегда «тыкала» сыну. Павел сказал, что его жена воспитана в «благородных манерах».
— Воспитание проверяется опытом, — подавленно отвечала мать. — А манеры не стоит путать с пустым манерничанием…
Чтобы смирить ретивость великой княгини, императрица назначила ей в обер-гофмейстерины суровую графиню Екатерину Румянцеву, жену фельдмаршала, которая никому из молодежи при дворе спуску не давала, боясь только одного человека на свете — своего грозного мужа. Но русский язык при «малом» дворе оставался в загоне! Однажды, когда Natalie обратилась к царице по-немецки, та ничего не ответила, продолжая шушукаться с графинею Брюс.
— Вы не желаете разговаривать со мной?
— Желаю. Но только на языке российском…
Великая княгиня закатила глаза, угрожая потерей сознания.
Екатерина, опахнувшись веером, сказала ей с издевкой:
— Вы, милая, в обморок перед своим мужем падайте, он это оценит как надо. А мы с графиней Брюс дамы ужасно невоспитанные, нравов злодейских, и жалеть вас не станем…
Вскоре картина заговора прояснилась настолько, что пора было действовать. Екатерина приступила к делу, когда к заговору в пользу своего мужа примкнула и Natalie. Список заговорщиков вскоре пополнился именами князя Николая Васильевича Репнина и персонами духовными; среди помощников Панина был подозрителен Денис Фонвизин. Екатерина жаловалась Орловым:
— Худо мне жить стало! Даже «бригадир» и тот желает учить меня, как следует царствовать по всем правилам конституции…
Среди офицеров столичной гвардии тоже нашлись охотники до нового, «мужского» правления. Панин желал ограничить русское самодержавие олигархией аристократической, и в этом духе была сочинена им «конституция», которую Павел и заверил своей подписью, согласный ради короны поступиться даже некоторыми правами монарха. Но больше всего в этой истории Екатерину возмутило вмешательство в придворные дела юной невестки… «Кем быть?».
Поздним вечером, будучи одна, Екатерина грелась у камина. Позвонила — пусть явится наследник. Когда сын пришел, она великолепно разыграла роль разъяренной мегеры, даже обычная кочерга в ее руках показалась Павлу грозным оружием.
Последние слова матери были разящими:
— Помните! Тем, что вы живете в моем дворе и обладаете правами наследника престола, вы обязаны исключительно моему молчанию о вашем происхождении. Но стоит мне однажды раскрыть рот и объявить истину, как вас никогда здесь не станет, и где вы после этого окажетесь — этого не знаю даже я!
Павел в ужасе побежал к себе в комнаты, своими руками вынес для матери полный список участников заговора.
Екатерина блистательно довела эту сцену до финала.
Даже не глянув в список (ей давно все было известно), она швырнула бумагу в пламя камина и помешала кочергой.
— Я не желаю знать этих глупцов! — сказала она. — А ты передай своей жене, что Натальей Первой и Великой ей не бывать… Вряд ли что из нее получится, если до сих пор она не в силах произнести простейшее русское: здрасьте и до свиданья!
Конечно, Екатерина могла бы сказать и гораздо больше, но решила пощадить свое исчадье ада… «Это потом — не сейчас».
Дени Дидро долго не видел Екатерину: всю жизнь пивший воду из Сены, он заболел от воздействия невской воды. Что дальше?
Дальше было интересно. В мрачном королевском замке с треском и чадом разгорелись дешевенькие свечи. Фридрих II принимал гостей и проезжих через Берлин знатных господ. Российский посол, князь Владимир Сергеевич Долгорукий, представил королю молодого князя Василия Долгорукого, сына Долгорукого-Крымского.
Король всегда был внимателен к русским офицерам:
— Вы проездом, полковник? А куда путь держите?
— Еду пить воды Ахенские и Пирмонтские…
— Очень приятно, — сказал король, — что у вас, такого молодого, хватает времени для питья вод, а я вот, уже старик, и не вижу минуты отдыха… Кстати, полковник, какой на вас мундир?
— Второго гренадерского, — отвечал Долгорукий.
Фридрих перекинул трость из левой руки в правую.
— Какие там воды? — визгливо крикнул он. — Вам надобно быть не здесь, а дома… Разве не знаете, что Второй гренадерский полк на почтовых [27] срочно отправлен в Казань?
Король глянул на посла России — тот пожал плечами.
— Я об этом ничего не знаю, — сказал посол.
— Увы, я тоже, — сознался полковник.
Фридрих стегнул тростью по голенищу своего ботфорта:
— Так я знаю! У вас появился какой-то Пугачев.
Как ни мчался назад Долгорукий, все же опоздал. Его полк был рассеян, офицеры повешены. Емельян Пугачев разъяснял эту жестокость в таких выражениях: «А чего ж они противу меня, неприятеля своего, шли гуртом, будто овцы какие, и никакой дисциплины не соблюдали».
