Незнакомки.

***

Когда мы вышли на площадь Сен—Франсуа, я испугалась, что они возьмут да и бросят меня здесь. Но тут Орсини снова обнял меня за плечи. И я успокоилась. Я была готова идти с ними хоть на край света.

Мы расселись в машине точно так же, как в первый раз. Гаэль обернулась ко мне:

— Ты насчет пансиона не волнуйся. У нас еще вся ночь впереди… Мне тоже завтра на работу к восьми утра…

Машина тронулась. Лафон хотел отвезти нас в "Сентра" на улицу Вожла. Рука Орсини по–прежнему сжимала мне плечи.

Ни живой души вокруг. Ни одной машины. У входа в кинотеатр "Казино" и на втором этаже свет уже погас. Когда я увидела проспект Альбиньи — безлюдный, безнадежно прямой в свете фонарей, — меня снова охватила паника.

На улице Вожла было темно. Только у входа в "Сентра" горела тусклая красная лампочка. При нашем появлении человек за стойкой вздрогнул, словно очнулся от дремы.

— Мы уже собирались закрывать…

— Ну вот видите! — весело возразил Лафон. — В последний момент всегда случаются приятные сюрпризы…

И мы сели за стол. Мне захотелось выпить, чтобы развеять страх, и я спросила, нельзя ли заказать виски. Гаэль потрепала меня по волосам нарочито покровительственным жестом.

— Ага, и ты туда же! Только пей хотя бы с содовой…

Я чокнулась с остальными и сделала большой глоток. Виски было горьким на вкус, но зато паника вмиг рассеялась.

Говорить нам больше не требовалось — человек за стойкой включил музыку. Гаэль приникла щекой к плечу Лафона и подмигивала мне, давая понять, что я должна так же вести себя с Орсини. Я была готова на все, лишь бы не терзаться страхом. Мой взгляд упал на плакат, висевший над баром: "ОГРАДИМ ДЕТЕЙ ОТ ПЬЯНСТВА!" Мне стало смешно. Вот меня–то кто оградит, а? В голове вдруг как–то все смешалось. Тот тип на вилле в Таллуаре, который лежал на кровати и зачитывал мне "Ночь в Толедо". И фотография его мамочки — как он выражался на стене спальни. Моя мать никогда меня не защищала. Единственный раз, когда ей пришлось провожать меня в пансион, она потащилась туда со мной к четырем часам дня вместо семи вечера, лишь бы отделаться поскорее. Каждое воскресенье я покупала себе две плитки черного шоколада, потому что мы буквально подыхали с голоду в этом пансионе. И вот, в тот воскресный день мать велела своему мужу остановить машину возле булочной, и мы вошли туда, чтобы купить шоколад. Подойдя к кассе, она вдруг обнаружила, что у нее нет при себе денег. Я подумала, что она сейчас выйдет и возьмет их у мужа. Но она смущенно пробормотала:

— Не говори ему ничего… Я куплю тебе шоколад в другой раз.

Она не хотела просить у него денег. Предпочла сэкономить даже эту малость, а меня оставить голодной. Я ничего для нее не значила. Эта история с шоколадом потрясла меня до глубины души.

— Вы что–то загрустили, — сказал Орсини.

Они, все трое, молча глядели на меня. Гаэль уставилась на мои туфли.

— Тебе бы не мешало купить себе новую обувку…

Не знаю, хотела ли она преподать мне урок элегантности или просто говорила что на ум придет, лишь бы разрядить атмосферу.

— Вот в "Седрике" есть очень красивые туфли…Я тебе покажу завтра…

Под конец они стали танцевать. Гаэль с Лафоном. Потом она же с Орсини. Я‑то сказала, что не умею. Лафон и Орсини, оба настаивали, но я отказалась. Я их больше не слушала. Слушала только музыку, очень печальную, приглушенную, и мне чудилось, будто она звучит не в зале, а внутри меня. Одна из тех мелодий, которые не различимы за гулом разговоров, но которые потом, много позже, всплывают откуда–то в тишине и живут в тебе до тех пор, пока все не заглушит новый шум. Их лица расплывались у меня перед глазами, они шевелили губами, беседуя меж собой, но я не слышала ни звука. Я забыла, где нахожусь, что меня привело сюда. А они все танцевали и танцевали. Гаэль и Орсини. Лафон и Гаэль. А я вся целиком воплотилась в ту далекую музыку, которая вроде бы вот–вот должна была оборваться, но звучала опять и опять, с каждым разом все медленнее, как будто хотела, чтобы в этой наступившей тишине ее хоть кто–нибудь еще услышал.