Незнакомки.

***

Я проводила летние каникулы у тетки, в Верье–дю–Лак. Помогала ей убирать на окрестных виллах и делать покупки. За это она давала мне немного карманных денег. В четырнадцать и пятнадцать лет я выглядела намного старше своего возраста. Однажды днем мы с теткой делали уборку на вилле одного парижского адвоката, ежегодно приезжавшего в Шавуар, и он ей сказал сочным баритоном: "У вас чертовски свеженькая племянница!" Он улыбался мне, стоя посреди своей библиотеки; его седые, зачесанные назад волосы отливали голубизной. Чертовски свеженькая… Я не понимала, с чего это я "свеженькая", и слегка пугалась этого слова точно так же, как боялась странного прозвища отца — "горячая голова".

Мои ровесники, жившие на виллах, изредка заговаривали со мной. Но я чувствовала, какая дистанция разделяет нас. Это были детки богатых родителей. Одни — их было большинство — приезжали из Лиона, другие из Парижа. Отдыхали здесь и местные жители. Все они проводили время на пляжах спорткомплекса в Анси, на теннисных кортах, в яхт–клубе Маркизатов. Устраивали танцевальные вечеринки. Носили костюмы для тенниса, длинные волосы, мокасины, блейзеры. Правда, видела я их только издали.

В то лето, когда мне исполнилось шестнадцать, мы с теткой работали на одной большой вилле в Таллуаре. По вечерам мы прислуживали за столом. Хозяин и его жена принимали множество гостей. А днем они ездили в Экс–ле–Бен играть в гольф. Хозяйка была изысканная белокурая дама. У них было четверо детей — две девочки примерно моего возраста и двое сыновей, девятнадцати лет и двадцати пяти, — старший отбывал военную службу в Алжире.

Тем летом он приехал в Таллуар в длительный отпуск. Это был юноша со светлыми волосами, спадавшими на лоб, и лицом, которое моя подружка Сильви назвала бы "романтичным". Он часто напускал на себя вид мечтателя или мученика, однако с братом и сестрами говорил приказным тоном и будил их с утра пораньше, торопя на теннисный корт или в яхт–клуб. По утрам в парке виллы братья устраивали то, что они называли "спортивными соревнованиями". Лежа на спине, они сгибали и разгибали руки. Побеждал тот, кто дольше всех продержится согнувшись и размахивая руками. Я стелила постель старшего брата, убирала его комнату и однажды заметила на тумбочке у кровати книгу, название которой помню до сих пор — "Как проходит время…".

Над его кроватью висела увеличенная фотография матери, а на письменном столе красовался кинжал в кожаных ножнах. Я часто видела, как он играет в теннис — каждый раз с другой девушкой. Насколько я поняла, он был любимчиком матери и сам питал к ней горячую привязанность. Ко мне он относился пренебрежительно, свысока. Однажды вечером сухо приказал подать ему апельсиновый сок. В другой раз, утром, велел — чуть любезнее, но так, словно это вполне естественно, — почистить его мокасины. А еще как–то он сказал: "Если увидите мамочку, передайте ей, что я проведу вечер в Женеве". Впервые мне довелось услышать, как кто–то произносит слово "мамочка" таким тоном. Я, например, говоря с другими о своей матери, просто сказала бы: "Передайте матери…".

Однажды часов в девять вечера, я осталась с ним на вилле одна. Я работала в кухне — домывала посуду. Он сказал:

— Принесите–ка мне виски в гостиную.

Я поставила на поднос виски, бутылочку перье, лед и стакан.

В гостиной царил полумрак, лампа освещала только середину комнаты. Он сидел на диване. Я поставила поднос на длинный низенький столик, чувствуя на себе его пристальный взгляд. Он казался смущенным, почти робким.

— Тебе сколько лет?

Он задал этот вопрос как–то неожиданно. Я ответила: шестнадцать. Наступила пауза.

— А дружок у тебя есть?

Я сказала, что нет. Он отпил глоток виски. А я стояла перед ним столбом.

— У меня в твоем возрасте было полно девчонок…

Он говорил строгим назидательным тоном, как будто упрекал в чем–то. Мне захотелось поскорее уйти из гостиной. Но тут он сухо промолвил:

— А знаешь, ты красивая девушка…

И вдруг весь напрягся и пробормотал скороговоркой:

— Хотите пойти ко мне в спальню?

Сама не знаю, зачем я туда поднялась. Он зажег лампу у кровати. Взял меня за плечи и усадил на край постели. Потом стал целовать. Поцелуй был долгий, старательный, как у мальчишек, с которыми я целовалась в тринадцать лет "на выдержку", кто дольше; остальная компания засекала время по часам. Меня слегка удивило, что он, в своем возрасте, целуется так по–детски. Вдруг он резким толчком опрокинул меня на кровать и лег рядом, тесно прижавшись. И снова впился мне в губы тем же "поцелуем на выдержку". Потом чуть отодвинулся. Мы лежали бок о бок, и я не осмеливалась встать. Он закурил сигарету. Похоже, сильно нервничал. Он и мне предложил закурить, но я отказалась. Тогда он спросил:

— Ты и вправду настоящая девушка?

Что это означало — настоящая девушка? Я ничего не ответила.

— Я хочу сказать, ты… ты девственница?

Он произнес это холодно и настойчиво, прямо как врач. Я сказала, что не знаю. И отвернула голову к стене. Мой взгляд упал на фотографию его матери. Потом он лег на меня сверху. Я испугалась, что он меня придушит. Он терся об меня, но, поскольку был одет, ничего не происходило. Тогда он снова прибег к "поцелую на выдержку". Но я оставалась холодной как лед. Я чувствовала, что он в себе не уверен, а в голове у меня все время вертелся вопрос, который он задал мне строгим тоном врача или кюре. Я спрашивала себя, обращается ли он так же с другими девушками, например с теннисного корта. Он каждый раз играл с другой. Он по–прежнему лежал сверху, придавив меня. И настойчиво, но бестолково пытался целовать в шею. Он ужасно старался. Затем опять отодвинулся, и я подумала: с какой стати я с ним лежу, что я тут забыла? Его мать всё глядела на нас со стены.

— Хочешь, я прочту тебе что–то очень красивое?

Меня крайне удивил этот вопрос. Он протянул руку к тумбочке и взял оттуда книгу с тем самым названием — "Как проходит время…".

— Это так прекрасно!.. Вот отрывок "Ночь в Толедо"…

И он принялся читать все тем же странным голосом не то врача, не то священника. Описание ночи любви, которую провела одна пара в номере гостиницы в Толедо. "Они лежат, прильнув друг к другу, обнаженные… в невинной прохладе сада, а там, за стеною, испанская ночь…".

Он продолжал чтение: "Тело юноши, стоящего перед своей добычей… Братская схватка…".

Я не выдержала и захохотала. Он удивленно воззрился на меня, разинув рот. Положил книгу между нами. Внезапно его лицо окаменело, губы плотно сжались и стали еще тоньше обычного. А я всё хохотала и никак не могла остановиться.

— Убирайся отсюда, замарашка!

Он употребил это смешное старозаветное слово, наверняка желая унизить меня. Я встала, на минуту задержалась у двери. Посмотрела прямо ему в глаза, и он так и не смог заставить меня отвести взгляд. Его губы сжались еще плотнее. Похоже, он собирался обругать меня этим своим фальцетом. Или женским голосом, похожим на материнский. Или просто зашипеть как змея.