Незнакомки.

***

Когда я пришла на площадь Аллере к десяти часам утра, он уже сидел в кафе за столиком и проверял свои тетрадки. Увидев меня, он встал и поздоровался. И улыбнулся мне. По дороге я купила большой конверт и вложила в него рукопись вместе с напечатанными страничками. Он бегло просмотрел их, одну за другой, и убрал конверт в портфель.

— Вам не слишком трудно было это печатать?

Я сказала: нет. Я надеялась, что там не слишком много опечаток. На столе лежала целая груда тетрадей с исправлениями красной ручкой, и я спросила себя, не употребляет ли он для оценок те же слова, что без конца попадались мне в тексте, который я печатала. Призыв к себе, сон, механический, сомнамбула, группа, поза, работа, движение… К концу работы у меня от них кружилась голова.

— И вы хоть немного уяснили себе смысл нашей работы?

Он произнес это полулюбезно, полуснисходительно, как будто я еще была не совсем достойна "работать" в их "кружке". Мне следовало выказать интерес и покорность, тогда можно надеяться на что–то хорошее.

Он молча смотрел мне прямо в глаза. Если бы другой мужчина глядел на меня так же пристально, мне стало бы не по себе. Но Керуредан был не из тех, что тискают руку девушки или пытаются сорвать поцелуй. Да и влюблялся ли он хоть когда–нибудь?

— Вы могли бы прийти на наше собрание послезавтра?

Меня удивило, что он так сразу предлагает это. Я думала новичку необходим длинный "испытательный срок" перед тем, как его допустят к "работе" в группе. Я прочла это в тексте, который он дал мне печатать. "Испытательный срок". Эти слова повторялись там довольно часто.

— Наши собрания проходят в этом квартале, совсем недалеко отсюда, у той дамы, о которой я вам говорил. Она руководит нашей рабочей группой. Это большой друг доктора Бода…

Имя доктора Бода тоже повторялось чуть ли не в каждом параграфе текста, который я печатала. Он все время повторял своим ученикам: "Вы постоянно забываетесь… Вам нужно вспомнить самих себя… Вы должны пробудиться…" Чем дальше я печатала, тем явственнее мне слышался его голос, глухой, монотонный. Я пробовала представить его доктора Бода. Мне казалось, что это человек с ясным взглядом и ласковыми руками, которые одним прикосновением разгоняют все ваши страхи. Я не осмеливалась поделиться этими мыслями с Керуреданом, боясь разочаровать его, но на самом деле была весьма сентиментальной девицей, типичной "мидинеткой" — это словцо почему–то всегда пленяло меня.

— А вы, — спросила я его, — вы знакомы с доктором Бодом?

— Я был представлен ему в начале года той дамой, к которой хочу вас отвести… Ее зовут Женевьева Перро…

И он рассказал мне еще кое–что. Раньше доктор Бод жил в Париже. Потом он много путешествовал и наконец осел в Калифорнии, в городе Сан—Диего. Но он часто приезжает в Европу, чтобы направлять работу групп в Париже, Швейцарии, Англии. С минуту он глядел на меня так, словно не решался сказать самое важное. Потом все же заговорил:

— В будущем месяце у нас состоится собрание в присутствии доктора Бода. Там же, у Женевьевы… Может быть, она согласится представить вас ему… Посмотрим…

Он наверняка хотел дать мне понять, что доктору Боду никого не представляют так просто, с бухты–барахты. Мне еще предстоит зарекомендовать себя. Завтрашнее собрание решит мою судьбу. Вероятно, меня подвергнут испытанию.

Он собрал свои тетрадки и уложил их в портфель. Затем вынул оттуда конверт.

— Это вам… от Женевьевы Перро.

В конверте были деньги: Женевьева Перро платила их мне авансом за другие тексты, которые Керуредан будет регулярно давать мне печатать. Примерно два–три текста в месяц. Они понадобятся для их собраний. Это означало, что меня уже считают членом кружка. Он благоприятно отозвался обо мне в разговоре с Женевьевой Перро, и та готова была довериться мне. У них существовало правило ежемесячно помогать деньгами членам группы, не имевшим средств к существованию, с тем, чтобы они могли отдавать все свое время подготовке собраний.

Я ответила, что мне очень неудобно принимать деньги, но не высказала свою затаенную мысль: шестьсот франков в месяц, которые я зарабатывала у "Баркера", убедили меня в том, что деньги никогда не даются просто так, даром. Уж не окажется ли эта Женевьева Перро такой же требовательной, как владельцы "Баркера"?

— Вы должны взять их. Это свидетельство доверия, которое Женевьева питает к вам.

Я сунула конверт в карман, испытывая чувство облегчения. Значит, они решили взять надо мной опеку… Я была ужасно одинока перед отъездом из Парижа в Лондон, а потом в Лондоне, когда уехал Рене… Кроме того, перспектива печатать на машинке для этой Женевьевы Перро удручала меня куда меньше, чем работа у "Баркера".

— Я принес вам также книгу доктора Бода… Вы читаете по–английски?

— Да.

Он протянул мне книгу в картонном переплете; на черной суперобложке я прочла: В. Бод. In Search of Light and Shadow.

На обложке была фотография человека лет сорока, темноволосого, с ясным взглядом — таким я его себе и представляла.

— Это читается гораздо легче двух предыдущих текстов. Мне следовало дать вам эту книгу в первую очередь. В ней доктор Бод простыми словами рассказывает о своем жизненном пути…

Он улыбался мне. И впервые со времени моего приезда в Париж я ощутила глубокое умиротворение. Теперь достаточно было всего лишь послушно следовать ходу событий. И чаще говорить себе, что я нашла людей, желающих мне добра, и что им можно довериться. Они будут давать мне советы. И я перестану терзаться одиночеством, забившись в угол, или умирать от страха на шумных перекрестках. Они утешат меня. Они укажут мне дорогу. Вот в чем я так отчаянно нуждалась — в руководстве.

Он попросил меня проводить его до дома. В тот день ему не нужно было садиться на автобус и ехать преподавать философию. Но он должен был проверить еще кучу тетрадей вместо другого, отсутствующего преподавателя. Он сказал мне, что это какой–то странный коллеж — случается, один из учителей вдруг бесследно исчезает. И тогда другие подменяют его, распределяя между собой занятия — в одном классе по математике, в другом по английскому или географии. Некоторые работавшие там преподаватели не имели дипломов, но начальство смотрело на это сквозь пальцы. Вот он, например, тоже не сдавал экзамены на лиценциата. Зато он открыл для себя учение доктора Бода, а это с лихвой заменяет все в мире ученые степени по философии.

Он говорил со мной доверительно, как с близким человеком. Может быть, я уже стала ему другом, равной, если мне дозволили присутствовать на одном из их собраний?

— Женевьева советует мне бросить работу в коллеже и посвятить все свое время нашему кружку…

Но он не решался оставить преподавательскую должность. Она хорошо оплачивалась, и пусть лучше их группа материально поддерживает новых членов вроде меня.

Мы шли по бульвару Лефевра неспешным шагом, каким гуляли бы по берегу моря.

— Ну а вы? — спросил он. — Каковы ваши настроения?

Впервые он задавал мне такой личный вопрос. Но я была не очень–то расположена откровенничать.

— Да нет у меня никаких настроений, — ответила я.

— Это хорошо. Доктору Боду понравился бы такой ответ.

Мы поравнялись с церковью Святого Антония Падуанского. Он указал на один из домов по соседству с храмом.

— Я живу вон там, на втором этаже.

Не в его ли окне всегда горел свет, который я видела, возвращаясь из кино?

У входной двери он опустил свой портфель наземь, чтобы пожать мне руку.

— Самое удобное, — сказал он, — чтобы вы пришли встретить меня завтра вечером в десять минут восьмого на вокзале Монпарнас, к версальскому поезду. И мы сразу поедем к Женевьеве Перро. Не забудьте же: в девятнадцать десять.

Днем, вернувшись в студию, я принялась читать "In Search of Light and Shadow". Я очень боялась, что английский язык напомнит мне о Лондоне и о Рене. Но по мере того как я переворачивала страницы, меня охватывало чувство легкой эйфории, как будто слова доктора Бода подтверждали, что я вполне могу жить настоящим, да и будущее мне тоже не заказано.

Книга была написана гораздо лучше, чем брошюра Мишеля Керуредана и текст, который я для него печатала. Доктор Бод не использовал все эти мудреные термины — призыв к себе, работа над собой, позы, движения и особенно словосочетание "ключ к октаве", которое часто встречалось в рукописи и которое я печатала, совершенно не понимая его. Он просто рассказывал о страхах и сомнениях своей молодости, очень напоминавших мои собственные. И о том, как ему удалось их преодолеть. Мне казалось, я не читаю, а слышу знакомый голос, тихо нашептывающий мне на ухо эти слова. Доктор Бод родился в Ламбете, квартале лондонской бедноты, где я никогда не бывала, только видела какую–то его часть из окна поезда, подъезжая к вокзалу Ватерлоо.