Каббалистическая астрология.

* * *

Упомянутая священная рана (термин взят автором у Джин Хьюстон, но само понятие восходит к самым древним мистериям) часто представляет собой след, оставленный в подсознании первой серьезной манифестацией хаотического демона. Она могла произойти в виде трагического события или тяжелого периода, грубого разочарования, испуга и т. п., но в некоторых случаях оказывается не связанной со внешними обстоятельствами, проявляясь исключительно как факт внутренней жизни: внезапное землетрясение с извержением вулкана, превращающее уютные рощи, холмы и долины в обгорелый дымящийся ад.

Первая манифестация хаотического демона — излюбленный мотив волшебных сказок, чьи сюжеты суть эзотерические повествования о странствиях человеческого духа на пути его эволюции. Большая часть сказок начинается с манифестации мужской ипостаси демона — в виде дракона, истребляющего жителей города, вражеского нашествия соседнего короля и т. п., но во многих сюжетах фигурирует и женская ипостась: мачеха, монотонно удушающая жизнь своей падчерицы так, что даже изгнание на мороз выглядит как избавление от мучений, царевна Несмеяна, впавшая в глубокую беспричинную депрессию, Илья Муромец, до тридцати трех лет пролежавший на печи, не в силах сдвинуться с места, и т. д. Священная рана наносится демоном настолько сильно и глубоко, что человек оказывается не в состоянии о ней забыть или быстро залечить прямым методом, то есть возвратиться в предыдущую реальность. Кощей Бессмертный уносит невесту прямо с брачного ложа — и теперь ищи-свищи его (и ее) за тридевять земель, а отсутствие любимой никак не удается вытеснить в подсознание:

"Он бродит и до темноты Укладывает в ящик Раскиданные лоскуты И выкройки образчик. И, наколовшись о шитье С невынутой иголкой, Внезапно видит всю ее И плачет втихомолку." (Б.Пастернак, "Разлука")

Надо сказать, что предшествующие строки этого стихотворения:

"И вот теперь ее отъезд, Насильственный, быть может. Разлука их обоих съест, Тоска с костями сгложет.."

— Были более чем понятны русскому читателю пятидесятых-шестидесятых годов, а сравнение КГБ с Кощеем Господином Бессмертным не показалось бы ему натянутым.