Русская поэзия XVIII века.

¹ Что так смутен, дружок мой? Щеки внутрь опали, Бледен, и глаза красны,[84] как бы ночь не спали? Задумчив, как тот, что, чин патриарш достати[85][86] Ища, конный свой завод раздарил некстати? ⁵ Цугом ли запрещено ездить,[87] иль богато Платье носить, иль твоих слуг пеленать в злато?[88] Карт ли не стало в рядах[89], вина ль дорогого?[90] Матерь, знаю, и родня твоя вся здорова; Обильство сыплет тебе дары полным рогом;[91] ¹⁰ Ничто тебе не претит[92] жить в покое многом. Что ж молчишь? Ужли твои уста косны стали?[93] Не знаешь ли, сколь нам друг полезен в печали? Сколь много здравый совет полезен бывает, Когда тому следовать страсть не запрещает? ¹⁵ А, а! дознаюсь я сам, что тому причина: Дамон[94] на сих днях достал перемену чина, Трифону лента дана,[95] Туллий деревнями Награжден — ты с пышными презрен именами. Забыта крови твоей и слава и древность, ²⁰ Предков к общества добру многотрудна ревность И преимуществ твоих толпа неоспорных, — А зависти в тебе нет, как в попах соборных.[96]

Часть ты прямо отгадал; хоть мне не завидно, Чувствую, сколь знатным всем и стыд и обидно, ²⁵ Что кто не все еще стер с грубых рук мозоли, Кто недавно продавал в рядах мешок соли, Кто глушил нас: «Сальные, крича, ясно свечи Горят», кто с подовыми горшком истер плечи,[97] — Тот, на высоку степень вспрыгнувши, блистает, ³⁰ А благородство мое во мне унывает И не сильно принести мне никакой польги.[98] Знатны уж предки мои были в царство Ольги[99][100] И с тех времен по сих пор в углу не сидели — Государства лучшими чинами владели. ³⁵ Рассмотри гербовники[101], грамот виды разны, Книгу родословную,[102] записки приказны: С прадедова прадеда, чтоб начать поближе, Думного, наместника[103] никто не был ниже; Искусны в миру, в войне рассудно и смело ⁴⁰ Вершили ружьем, умом не одно те дело. Взгляни на пространные стены нашей салы[104] — Увидишь, как рвали строй, как ломали валы.[105] В суде чисты руки их: помнит челобитчик Милость их, и помнит злу остуду обидчик. ⁴⁵ А батюшка уж всем верх; как его не стало, Государства правое плечо с ним отпало. Когда было выедет — всяк долой с дороги И, шапочку сняв, ему головою — в ноги. Всегда за ним выборна таскалася свита,[106] ⁵⁰ Что ни день рано с утра крестова[107] набита Теми, которых теперь народ почитает И от которых наш брат милость ожидает. Сколько раз, не смея те приступать к нам сами, Дворецкому кланялись с полными руками.[108] ⁵⁵ И когда батюшка к ним промолвит хоть слово — Заторопев, онемев, слезы у иного Потекли с глаз с радости; иной, не спокоен, Всем наскучил, хвастая, что был он достоен С временщиком говорить, и весь веселился ⁶⁰ Дом его, как бы им клад богатый явился.[109] Сам уж суди, как легко мне должно казаться, Столь славны предки имев, забытым остаться, Последним видеть себя, куды глаз ни вскину.

Слышав я важну твоей печали причину, ⁶⁵ Позволь уж мне мою мысль открыть и советы; А ведай притом, что я лукавых приметы — Лесть, похлебство[110] — не люблю, но сердце согласно С языком: что мыслит то, сей вымолвит ясно. Благородство, будучи заслуг мзда,[111] я знаю, ⁷⁰ Сколь важно, и много в нем пользы признаваю.[112] Почесть та к добрым делам многих ободряет, Когда награду в себе вершенных[113] являет. (Сыщешь в людях таковых, которым не дивны Куча золота, ни дом огромный, ни льстивный ⁷⁵ На пуху покой, ни жизнь, сколь бы ни прохладна, — К титлам, к славе до одной всяка душа жадна.) Но тщетно имя оно,[114] ничего собою Не значит в том, кто себе своею рукою Не присвоит почесть ту, добыту трудами ⁸⁰ Предков своих. Грамота, плеснью и червями[115] Изгрызена, знатных нас детьми есть свидетель — Благородными явит одна добродетель.[116] Презрев покой, снес ли ты[117] сам труды военны? Разогнал ли пред собой враги устрашенны? ⁸⁵ К безопаству общества расширил ли власти Нашей рубеж? Суд судя, забыл ли ты страсти?[118] Облегчил ли тяжкие подати народу? Приложил ли к царскому что ни есть доходу? Примером, словом твоим ободрены ль люди ⁹⁰ Хоть мало очистить злых нравов темны груди? Иль, буде случай, младость в то не допустила. Есть ли показаться в том впредь воля и сила?[119] Знаешь ли чисты хранить и совесть и руки? Бедных жалки ли тебе слезы и докуки? ⁹⁵ He завистлив, ласков, прав, не гневлив, беззлобен, Веришь ли, что всяк тебе человек подобен?[120] Изрядно можешь сказать, что ты благороден, Можешь счесться Ектору или Ахиллу[121] сроден; Иулий и Александр,[122] и все мужи славны ¹⁰⁰ Могут быть предки твои, лишь бы тебе нравны. Мало ж пользует тебя звать хоть сыном царским, Буде в нравах с гнусным ты не разнишься псарским.[123] Спросись хоть у Нейбуша,[124] таковы ли дрожжи Любы, как пиво, ему, — отречется трожжи; ¹⁰⁵ Знает он, что с пива те славные остатки, Да плюет на то, когда не, как пиво, сладки. Разнится — потомком быть[125] предков благородных Или благородным быть. Та же и в свободных[126] И в холопях течет кровь, та же плоть, те ж кости. ¹¹⁰ Буквы,[127] к нашим именам приданные, злости[128] Наши не могут прикрыть; а худые нравы Истребят вдруг древния в умных память славы,[129] И, чужих обнажена красных перьев, галка[130] Будет им,[131] с стыдом своим, и смешна и жалка. ¹¹⁵ Знаю, что неправедно забыта бывает[132] Дедов служба, когда внук в нравах успевает, Но бедно блудит наш ум, буде опираться Станем мы на них одних. Столбы сокрушатся.[133] Под лишним те бременем, если сами в силу ¹²⁰ Нужную не приведем ту подпору хвилу Светлой воды[134] их труды ключ тебе открыли, И черпать вольно тебе, но нужно, чтоб были И чаши чисты твои, и нужно сгорбиться К ключу: сама вода в рот твой не станет литься. ¹²⁵ Ты сам, праотцев твоих[135] исчисляя славу, Признал, что пала она и делам и нраву[136]: Иной в войнах претерпел нужду, страх и раны, Иным в море недруги и валы попраны, Иной правду весил тих, бегая обиды,[137] — ¹³⁰ Всех были различные достоинства виды. Если б ты им подражал, право б мог роптати, Что за другими тебя и в пару не знати. Потрись на оселку, друг,[138] покажи в чем славу Крови собой — и твою жалобу быть праву. ¹³⁵ Пел петух,[139] встала заря, лучи осветили Солнца верхи гор — тогда войско выводили[140] На поле предки твои, а ты под парчою, Углублен мягко в пуху телом и душою, Грозно соплешь, пока дня пробегут две доли; ¹⁴⁰ Зевнул, растворил глаза, выспался до воли, Тянешься уж час-другой, нежишься, сжидая Пойло, что шлет Индия[141] иль везут с Китая[142]; Из постели к зеркалу одним спрыгнешь скоком, Там уж в попечении и труде глубоком, ¹⁴⁵ Женских достойную плеч[143] завеску на спину Вскинув, волос с волосом прибираешь к чину[144]: Часть над лоским лбом[145] торчать будут сановиты, По румяным часть щекам, в колечки завиты, Свободно станет играть, часть уйдет за темя ¹⁵⁰ В мешок. Дивится тому строению племя Тебе подобных[146]; ты сам, новый Нарцисс, жадно Глотаешь очми себя.[147] Нога жмется складно В тесном башмаке твоя, пот с слуги валится,[148] В две мозоли и тебе[149] краса становится; ¹⁵⁵ Избит пол, и под башмак[150] стерто много мелу. Деревню взденешь[151] потом на себя ты целу. Не столько стало народ[152] римлянов пристойно Основать, как выбрать цвет и парчу и стройно Сшить кафтан по правилам щегольства и моды[153]: ¹⁶⁰ Пора, место и твои рассмотрены годы, Чтоб летам сходен был цвет,[154] чтоб, тебе в образу, Нежну зелень в городе не досажал глазу, Чтоб бархат не отягчал в летню пору тело, Чтоб тафта не хвастала среди зимы смело, ¹⁶⁵ Но знал бы всяк свой предел, право и законы, Как искусные попы всякою дни звоны. Долголетнего пути в краях чужестранных, Иждивений и трудов тяжких и пространных Дивный плод ты произнес. Ущербя пожитки,[155] ¹⁷⁰ Понял, что фалды должны тверды быть,[156] не жидки, В пол-аршина глубоки[157] и ситой подшиты, Согнув кафтан, не были б станом все покрыты;[158] Каков рукав должен быть, где клинья уставить, Где карман, и сколько грудь окружа прибавить; ¹⁷⁵ В лето или осенью, в зиму и весною Какую парчу подбить пристойно какою; Что приличнее нашить: сребро или злато, И Рексу[159] лучше тебя знать уж трудновато. В обед и на ужине[160] частенько двоится ¹⁸⁰ Свеча в глазах, часто пол под тобой вертится, И обжирство тебе в рот куски управляет. Гнусных тогда полк друзей тебя окружает, И, глодая до костей самых, нрав веселый, Тщиву душу и в тебе хвалит разум спелый. ¹⁸⁵ Сладко щекотят тебе ухо красны речи, Вздутым поднят пузырем,[161] чаешь, что под плечи Не дойдет тебе людей все прочее племя. Оглянись, наместников[162] царских чисто семя, Тот же полк, лишь с глаз твоих — тебе уж смеется, ¹⁹⁰ Скоро станет и в глаза: притворство минется, Как скоро сойдут твоих пожитков остатки. (Боюсь я уст, что в лицо точат слова сладки.) Ты сам неотступно то время[163] ускоряешь: Из рук ты пестрых пучки бумаг[164] не спускаешь ¹⁹⁵ И мечешь горстью твоих мозольми и по́том Предков скопленно добро. Деревня за ско́том[165] Не первая уж пошла в бережную руку Того, кто мало пред сим кормился от стуку Молота по жаркому в кузнице железу. ²⁰⁰ Приложился сильный жар[166] к поно́сному резу, Часто любишь опирать[167] щеки на грудь белу, В том[168] проводишь прочий день и ночь почти целу. Но те, что стенах твоей[169] на пространной салы Видишь надписи, прочесть труд тебе немалый; ²⁰⁵ Чужой глаз нужен тебе и помощь чужая Нужнее, чтоб знать[170] назвать черту, что, копая,[171] Воин пред собой ведет, укрываясь, к валу; Чтоб различить, где стены часть одна помалу[172] Частым быстро-пагубных пуль ударом пала, ²¹⁰ Где, грозно расседшися, земля вдруг пожрала; К чему тут войска одна часть в четверобочник[173] Строится; где более нужен уж спомочник[174] Редким полкам[175] и где уж отмененны силы[176] Оплошного недруга надежду прельстили. ²¹⁵ Много вышних требует[177] свойств чин воеводы И много разных искусств: и вход, и исходы, И место,[178] годно к бою, видит одним взглядом; Лишной безопасности[179] не опоен ядом, Остр, проницает врагов тайные советы, ²²⁰ Временно предупреждать удобен наветы; О обильности в своем таборе печется[180] Недремительно; любовь ему предпочтется Войска, чем[181] страшным им быть и вдруг ненавидим; Отцом невинный народ[182] зовет, не обидим ²²⁵ Его жадностью, — врагам одним лишь ужасен; Тихим нравом и умом и храбростью красен; Не спешит дело начать; начав, производит Смело и скоро — не столь бегло Перун[183] сходит, Страшно гремя; в счастии умерен быть знает, ²³⁰ Терпелив в нужде, в бедстве тверд, не унывает. Ты тех добродетелей, тех чуть имя знаний Слыхал ли? Самых числу дивишься ты званий[184], И в один все мозг вместить смертных столь мнишь трудно, Сколь дворецкому не красть иль судье — жить скудно. ²³⁵ Как тебе вверить корабль?[185] ты лодкой не правил, И хотя в пруду твоем лишь берег оставил, Тотчас к берегу спешишь: гладких испугался Ты вод.[186] Кто пространному морю первый вдался, Медное сердце[187] имел; смерть там обступает ²⁴⁰ Снизу, сверху и с боков; одна отделяет От нея доска,[188] толста пальца лишь в четыре, — Твоя душа требует грань с нею[189] пошире; И писана смерть[190] тебя дрожать заставляет, Один холоп лишь твою храбрость искушает, ²⁴⁵ Что один он отвечать тебе не посмеет. Нужно ж много и тому, кто рулем владеет, Искусств и свойств, с самого укрепленных детства,[191] И столь нужней те ему, сколь вящи суть бедства На море, чем на земле. Твари господь чудну ²⁵⁰ Мудрость свою оказал, во всех неоскудну Меру поставя частях мира и меж ними Взаимно согласие; лучами своими[192] Светила небесные, железце, немногу От дивного камня взяв силу, нам дорогу ²⁵⁵ Надежную в бездне вод показать удобны; Небес положение на земле способный Бывает нам проводник и, когда страх мучит Грубых пловцов, кормчего искусного учит Скрытый камень миновать иль берег опасный, ²⁶⁰ И в пристань достичь, где час кончится ужасный.[193] Недруга догнать, над ним занять ветр способный[194] И победу исхитить, вступя в бой удобный, — Труд немалый. На море, как на земле, те же Прочи вождев должности: тебе еще реже ²⁶⁵ Снилась трубка и компас,[195] чем строй и осада. За красным судить сукном[196] Адамлевы чада[197] Иль править достоин тот, кому совесть чиста, Сердце к сожалению склонно и речиста Кого деньга[198] одолеть, ни страх, ни надежда ²⁷⁰ Не сильны, пред кем всегда мудрец и невежда, Богач и нищий с сумой, гнусна бабья рожа И красного цвет лица, пахарь и вельможа Равны в суде, и одна правда превосходна; Кого не могут прельстить в хитростях всеплодна ²⁷⁵ Ябеда и ее друг — дьяк или подьячий; Чтоб, чрез руки их прошед, слепым не стал зрячий, Стречись должен, и сам знать и лист и страницу,[199] Что от нападения сильного вдовицу Соперника может спасть и сирот покойну ²⁸⁰ Уставить жизнь, предписав плутам казнь достойну. Наизусть он знает все естественны пра́ва, Из нашего высосал весь он сок устава,[200] Мудры не спускает с рук указы Петровы,[201] Коими стали мы вдруг народ уже новый, ²⁸⁵ Не меньше стройный других, не меньше обильный, Завидим врагу[202] и в нем злобу унять сильный. Можешь ли что обещать народу подобно? Бедных слезы пред тобой льются, пока злобно Ты смеешься нищете; каменный душою, ²⁹⁰ Бьешь холопа до крови, что махнул рукою Вместо правой — левою[203] (зверям лишь прилична Жадность крови; плоть в слуге твоей однолична[204]). Мало, правда, ты копишь денег, но к ним жаден: Мот почти всегда живет сребролюбьем смраден, ²⁹⁵ И все законно он мнит, что уж истощенной Может дополнить мешок; нужды совершенной Стала ему золота куча, без которой Прохладам должен своим видеть конец скорой. Арапского языка[205] — права и законы ³⁰⁰ Мнятся тебе, дикие русску уху звоны. Если в те чины негож,[206] скажешь мне, я, чаю, Не хуже Клита носить ключ золотой[207] знаю; Какие свойства его, какая заслуга Лучшим могли показать из нашего круга?[208] ³⁰⁵ Клита в постели[209] застать не может день новой, Неотступен сохнет он, зевая в крестовой,[210] Спины своей не жалел, кланяясь и мухам, Коим доступ дозволен к временщичьим ухам. Клит осторожен — свои слова точно мерит,[211] ³¹⁰ Льстит всякому, никому почти он не верит,[212] С холопом новых людей[213] дружбу весть не рдится, Истинная мысль его прилежно таится В делах его. О трудах своих он не тужит, Идучи упрямо в цель[214]: Клиту счастье служит, — ³¹⁵ Иных свойств не требует,[215] кому счастье дружно; А у Клита без того[216] нечто занять нужно Тому, кто в царском прожить доме жизнь уставил, Чтоб крылья, к солнцу подшед,[217] мягки не расплавил: Короткий язык,[218] лицо и радость удобно ³²⁰ И печаль изображать — как больше способно К пользе себе, по других лицу применяясь; Честнее будет он друг,[219] всем дружен являясь; И много смирение, и рассудность многу Советую при дворе. Лучшую дорогу ³²⁵ Избрал, кто правду всегда говорить принялся, Но и кто правду молчит[220] — виновен не стался, Буде ложью утаить правду не посмеет; Счастлив, кто средины той держаться умеет. Ум светлый нужен к тому, разговор приятный, ³³⁰ Учтивость приличная, что дает род знатный; Ползать не советую,[221] хоть спеси гнушаюсь; — Всего того я в тебе искать опасаюсь.[222] Словом, много о вещах тщетных беспокойство, Ни одно не вижу я в тебе хвально свойство. ³³⁵ Исправь себя, и тогда жди, дружок, награду; По тех пор забытым быть не считай в досаду: Пороки, кои теперь[223] прикрывают тени Стен твоих, укрыть нельзя на высшей степе́ни. Чист быть должен, кто туды не побледнев всходит,[224] ³⁴⁰ Куды зоркие глаза весь народ наводит. Но поставим, что твои заслуги и нравы Достойным являют тя лучшей мзды и славы; Те, кои оной тебя неправо лишают, Жалки, что пользу свою в тебе презирают; ³⁴⁵ А ты не должен судить, судят ли те здраво, Или сам многим себя предпочтешь неправо. Над всем[225] же тому, кто род с древнего начала Ведет, зависть, как свинье — узда, не пристала; Еще б можно извинить, если знатный тужит, ³⁵⁰ Видя, что счастье во всем слепо тому служит, Кого сколько темен род, столь нравы развратны, Ни отечеству добры, ни в людях приятны; Но когда противное видит в человеке, Веселиться должен уж, что есть в его веке ³⁵⁵ Муж таков, кой добрыми род свой возвышает Делами и полезен всем быть начинает.[226] Что ж в Дамоне, в Трифоне и Туллие[227] гнусно? Что, как награждают их, тебе насмерть грустно? Благонравны те, умны, верность их немала, ³⁶⁰ Слава наша с трудов их[228] нечто восприяла. Правда, в царство Ольгино[229] предков их не знали, Думным и наместником деды не бывали, И дворянства старостью считаться с тобою Им нельзя; да что с того? Они ведь собою ³⁶⁵ Начинают знатный род, как твой род начали Твои предки, когда Русь греки крестить стали.[230] И твой род не все таков был, как потом стался, Но первый с предков твоих, что дворянин звался, Имел отца, славою гораздо поуже, ³⁷⁰ Каков Трифон, Туллий был, или и похуже. Адам дворян не родил, но одно с двух чадо Его сад копал, другой пас блеюще стадо;[231] Ное в ковчеге с собой спас все себе равных Простых земледетелей, нравами лишь славных; ³⁷⁵ От них мы все сплошь пошли, один поранее Оставя дудку, соху,[232] другой — попозднее.