Русская поэзия XVIII века.

САТИРИЧЕСКИЕ И ЛИРИЧЕСКИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ.

Чужой толк.

«Что за диковинка? лет двадцать уж прошло, Как мы, напрягши ум, наморщивши чело, Со всеусердием всё оды пишем, пишем, А ни себе, ни им похвал нигде не слышим! Ужели выдал Феб свой именной указ, Чтоб не дерзал никто надеяться из нас Быть Флакку[830], Рамлеру[831] и их собратьи равным И столько ж, как они, во песнопеньи славным? Как думаешь?.. Вчера случилось мне сличать И их и нашу песнь: в их… нечего читать! Листочек, много три, а любо, как читаешь — Не знаю, как-то сам как будто бы летаешь! Судя по краткости, уверен, что они Писали их резвясь, а не четыре дни; То как бы нам не быть еще и их счастливей, Когда мы во́ сто раз прилежней, терпеливей? Ведь наш начнет писать, то все забавы прочь! Над парою стихов просиживает ночь, Потеет, думает, чертит и жжет бумагу; А иногда берет такую он отвагу, Что целый год сидит над одою одной! И подлинно уж весь приложит разум свой! Уж прямо самая торжественная ода! Я не могу сказать, какого это рода, Но очень полная, иная в двести строф! Судите ж, сколько тут хороших есть стишков! К тому ж, и в правилах: сперва прочтешь вступленье, Тут предложение[832], а там и заключенье — Точь-в-точь как говорят учены по церквам! Со всем тем нет читать охоты, вижу сам. Возьму ли, например, я оды на победы, Как покорили Крым, как в море гибли шведы; Все тут подробности сраженья нахожу, Где было, как, когда, — короче я скажу: В стихах реляция! прекрасно!.. а зеваю! Я, бросивши ее, другую раскрываю, На праздник иль на что подобное тому: Тут на́йдешь то, чего б нехитрому уму Не выдумать и ввек: зари багряны персты, И райский крин, и Феб, и небеса отверсты! Так громко, высоко!.. а нет, не веселит, И сердца, так сказать, ничуть не шевелит!»
Так дедовских времен с любезной простотою Вчера один старик беседовал со мною. Я, будучи и сам товарищ тех певцов, Которых действию дивился он стихов, Смутился и не знал, как отвечать мне должно; Но, к счастью — ежели назвать то счастьем можно, Чтоб слышать и себе ужасный приговор, — Какой-то Аристарх[833] с ним начал разговор.
«На это, — он сказал, — есть многие причины; Не обещаюсь их открыть и половины, А некоторы вам охотно объявлю. Я сам язык богов, поэзию, люблю, И нашей, как и вы, утешен так же мало; Однако ж здесь, в Москве, толкался я, бывало, Меж наших Пиндаров и всех их замечал: Большая часть из них — лейб-гвардии капрал, Асессор, офицер, какой-нибудь подьячий Иль из кунсткамеры антик, в пыли ходячий, Уродов страж, — народ всё нужный, должностной; Так часто я видал, что истинно иной В два, в три дни рифму лишь прибрать едва успеет, Затем что в хлопотах досуга не имеет. Лишь только мысль к нему счастливая, придет, Вдруг било шесть часов! уже карета ждет; Пора в театр, а там на бал, а там к Лиону,[834] А тут и ночь… Когда ж заехать к Аполлону? Назавтра, лишь глаза откроет, — уж билет: На пробу[835] в пять часов… Куда же? В модный свет, Где лирик наш и сам взял Арлекина ролю. До оды ль тут? Тверди, скачи два раза к Кролю;[836] Потом опять домой: здесь холься да рядись; А там в спектакль, и так со днем опять простись!
К тому ж, у древних цель была, у нас другая: Гораций, например, восторгом грудь питая, Чего желал? О! он — он брал не с высока, В веках бессмертия, а в Риме лишь венка Из лавров иль из мирт, чтоб Делия сказала: «Он славен, чрез него и я бессмертна стала!» А наших многих цель — награда перстеньком, Нередко сто рублей иль дружество с князьком, Который отроду не читывал другова, Кроме придворного подчас месяцеслова, Иль похвала своих приятелей; а им Печатный всякий лист быть кажется святым. Судя ж, сколь разные и тех и наших виды, Наверно льзя сказать, не делая обиды Ретивым господам, питомцам русских муз, Что должен быть у них и особливый вкус И в сочинении лирической поэмы Другие способы, особые приемы; Какие же они, сказать вам не могу, А только объявлю — и, право, не солгу, — Как думал о стихах один стихотворитель, Которого трудов «Меркурий» наш, и «Зритель»,[837][838] И книжный магазин, и лавочки полны. «Мы с рифмами на свет, — он мыслил, — рождены; Так не смешно ли нам, поэтам, согласиться На взморье в хижину, как Демосфен[839], забиться, Читать да думать все, и то, что вздумал сам, Рассказывать одним шумящим лишь волнам? Природа делает певца, а не ученье; Он не учась учен, как придет в восхищенье; Науки будут всё науки, а не дар; Потребный же запас — отвага, рифмы, жар». И вот как писывал поэт природный оду: Лишь пушек гром подаст приятну весть народу, Что Рымникский Алкид[840] поляков разгромил, Иль Ферзен[841] их вождя Костюшку[842] полонил, Он тотчас за перо и разом вывел: Ода! Потом в один присест: такого дня и года! «Тут как?.. Пою!.. Иль нет, уж это старина! Не лучше ль: Даждь мне, Феб!.. Иль так: Не ты одна Попала под пяту, о чалмоносна Порта! Но что же мне прибрать к ней в рифму, кроме черта? Нет, нет! нехорошо; я лучше поброжу И воздухом себя открытым освежу». Пошел и на пути так в мыслях рассуждает: «Начало никогда певцов не устрашает; Что хочешь, то мели! Вот штука, как хвалить Героя-то придет! Не знаю, с кем сравнить? С Румянцевым[843] его, иль с Грейгом[844], иль с Орловым[845]? Как жаль, что древних я не читывал! а с новым — Неловко что-то все. Да просто напишу: Ликуй, Герой! ликуй. Герой ты! возглашу. Изрядно! Тут же что! Тут надобен восторг! Скажу: Кто завесу мне вечности расторг? Я вижу молний блеск! Я слышу с горня света И то, и то… А там?.. известно: многи лета! Брависсимо! и план и мысли, всё уж есть! Да здравствует поэт! осталося присесть, Да только написать, да и печатать смело!» Бежит на свой чердак, чертит, и в шляпе дело! И оду уж его тисненью предают И в оде уж его нам ваксу продают! Вот как пиндарил[846] он, и все ему подобны Едва ли вывески надписывать способны! Желал бы я, чтоб Феб хотя во сне им рек: «Кто в громкий славою Екатеринин век Хвалой ему сердец других не восхищает И лиры сладкою слезой не орошает, Тот брось ее, разбей, и знай: он не поэт!»
Да ведает же всяк по одам мой клеврет[847], Как дерзостный язык бесславил нас, ничтожил, Как лирикой ценил! Воспрянем! Марсий ожил! Товарищи! к столу, за перья! отомстим, Надуемся, напрем, ударим, поразим! Напишем на него предлинную сатиру И оправдаем тем российску громку лиру.

1794.

Путешествие N. N. в Париж и Лондон, Писанное за три дни до путешествия[848].

[848].

Часть первая.

Друзья! сестрицы! я в Париже! Я начал жить, а не дышать! Садитесь вы друг к другу ближе Мой маленький журнал[849] читать: Я был в Лицее[850], в Пантеоне,[851] У Бонапарта[852] на поклоне; Стоял близехонько к нему, Не веря счастью моему. Вчера меня князь Д<олгоруко>в Представил милой Рекамье;[853] Я видел корпус мамелюков[854], Сиеса, Вестриса, Мерсье,[855] Мадам Жанлис, Виже, Пикара,[856] Фонтана, Герля, Легуве,[857] Актрису Жорж и Фиеве;[858] Все тропки знаю булевара, Все магазины новых мод; В театре всякий день, оттоле В Тиволи и Фраскати, в поле.[859] Как весело! какой народ! Как счастлив я! — итак, простите! Простите, милые! и ждите Из области наук, искусств Вы с первой почтой продолженья, Истории без украшенья, Идей моих и чувств.

Часть вторая.

Против окна в шестом жилье, Откуда вывески, кареты, Всё, всё, и в лучшие лорнеты С утра до вечера во мгле, Ваш друг сидит еще не чесан, И на столе, где кофь стоит, «Меркюр»[860] и «Монитер»[861] разбросан, Афишей целый пук лежит: Ваш друг в свою отчизну пишет; А Журавлев уж не услышит! [862] Вздох сердца! долети к нему! А вы, друзья, за то простите Кое-что нраву моему; Я сам готов, когда хотите, Признаться в слабостях моих; Я, например, люблю, конечно, Читать мои куплеты вечно, Хоть слушай, хоть не слушай их; Люблю и странным я нарядом, Лишь был бы в моде, щеголять; Но словом, мыслью, даже взглядом Хочу ль кого я оскорблять? Я, право, добр! и всей душою Готов обнять, любить весь свет!.. Я слышу стук!.. никак за мною? Так точно, наш земляк зовет На ужин к нашей же — прекрасно! Сегюр[863] у ней почти всечасно: Я буду с ним, как счастлив я! Пришла минута и моя! Простите! время одеваться. Чрез месяц, два — я, может статься, У мачты буду поверять Виргилиеву грозну бурю;[864] А если правду вам сказать, Так я глаза мои защурю И промыслу себя вручу. Как весело! лечу! лечу!

Часть третья.

Валы вздувалися горами, Сливалось море с небесами, Ревели ветры, гром гремел, Зияла смерть, а N. N. цел! В Вестминстере свернувшись в ком,[865] Пред урной Попа[866] бьет челом; В ладоши хлопает, на скачке, Спокойно смотрит сквозь очков На стычку Питта[867] с Шериданом[868], На бой задорных петухов Иль дога с яростным кабаном; Я в Лондоне, друзья, и к вам Уже объятья простираю — Как всех увидеть вас желаю! Сегодня на корабль отдам Все, все мои приобретенья В двух знаменитейших странах! Я вне себя от восхищенья! В каких явлюсь к вам сапогах! Какие фраки! панталоны! Всему новейшие фасоны! Какой прекрасный выбор книг! Считайте — я скажу вам вмиг: Бюффон, Руссо, Мабли[869], Корнилий[870], Гомер, Плутарх[871], Тацит, Виргилий, Весь Шакеспир, весь Поп и Гюм[872]; Журналы Аддисона, Стиля[873]… И всё Дидота, Баскервиля![874] Европы целой собрал ум! Ах, милые, с каким весельем Все это будет разбирать! А иногда я между дельем Журнал мой стану вам читать: Что видел, слышал за морями, Как сладко жизнь моя текла, И кончу тем, обнявшись с вами: А родина… все нам мила!

1803.

Ермак[875].

[875].
Какое зрелище пред очи Представила ты, Древность, мне? Под ризою угрюмой ночи, При бледной в облаках луне Я зрю Иртыш: крутит, сверкает, Шумит и пеной подмывает Высокий берег и крутой; На нем два мужа изнуренны, Как тени, в аде заключенны, Сидят, склонясь на длань главой; Единый млад, другой с брадой Седою и до чресл висящей; На каждом вижу я наряд, Во ужас сердце приводящий! С булатных шлемов их висят Со всех сторон хвосты змеины, И веют крылия совины; Одежда из звериных кож; Вся грудь обвешана ремнями, Железом ржавым и кремнями; На поясе широкий нож; А при стопах их два тимпана И два поверженны копья; То два сибирские шамана, И их словам внимаю я.
Старец
Шуми, Иртыш, реви ты с нами И вторь плачевным голосам! Навек отвержены богами! О, горе нам!
Младый
О, горе нам! О, страшная для нас невзгода!
Старец
О ты, которыя венец Поддерживали три народа,[876] Гремевши мира по конец, О сильна, древняя держава! О матерь нескольких племен! Прошла твоя, исчезла слава! Сибирь! и ты познала плен!
Младый
Твои народы расточенны, Как вихрем возмятенный прах, И сам Кучум,[877][878] гроза вселенны, Твой царь, погиб в чужих песках!
Старец
Священные твои шаманы Скитаются в глуши лесов. На то ль судили вы, шайтаны,[879] Достигнуть белых мне власов, Чтоб я, столетний ваш служитель, Стенал и в прахе, бывши зритель Паденья тысяч ваших чад?
Младый
И от кого ж, о боги! пали?
Старец
От горсти русских!.. Мор и глад! Почто Сибирь вы не пожрали? Ах, лучше б трус, потоп иль гром Всемощны на нее послали, Чем быть попранной Ермаком!
Младый
Бичом и ужасом природы!.. Кляните вы его всяк час, Сибирски горы, холмы, воды: Он вечный мрак простер на вас!
Старец
Он шел, как столп, огнем палящий, Как лютый мраз, все вкруг мертвящий! Куда стрелу ни посылал — Повсюду жизнь пред ней бледнела И страшна смерть вослед летела.
Младый
И царский брат пред ним упал.
Старец
Я зрел с ним бой Мегмета-Кула,[880] Сибирских стран богатыря: Рассыпав стрелы все из тула И вящим жаром возгоря, Извлек он саблю смертоносну. «Дай лучше смерть, чем жизнь поносну Влачить мне в плене!» — он сказал И вмиг на Ермака напал. Ужасный вид! они сразились! Их сабли молнией блестят, Удары тяжкие творят, И обе разом сокрушились. Они в ручной вступили бой: Грудь с грудью и рука с рукой; От вопля их дубравы воют; Они стопами землю роют; Уже с них сыплет пот, как град; Уже в них сердце страшно бьется, И ребра обоих трещат: То сей, то оный на бок гнется; Крутятся, и — Ермак сломил! «Ты мой теперь! — он возопил, — И все отныне мне подвластно!»
Младый
Сбылось пророчество ужасно! Пленил, попрал Сибирь Ермак!.. Но что? ужели стон сердечный Гонимых будет…
Старец
Вечный! вечный! Внемли, мой сын: вчера во мрак Глухих лесов я углубился И тамо с пламенной душой Над жертвою богам молился. Вдруг ветр восстал и поднял вой; С деревьев листья полетели; Столетни кедры заскрыпели, И вихрь закланных серн унес! Я пал и слышу глас с небес: «Неукротим, ужасен Рача,[881] Когда казнит вселенну он. Сибирь, отвергша мой закон! Пребудь вовек, стоная, плача, Рабыней белого царя! Да светлая тебя заря И черна ночь в цепях застанет; А слава грозна Ермака И чад его вовек не вянет И будет под луной громка!» — Умолкнул глас, и гром трикратно Протек по бурным небесам… Увы! погибли невозвратно! О, горе нам!
Младый
О, горе нам!
Потом, с глубоким сердца вздохом, Восстав с камней, обросших мохом, И сняв орудия с земли, Они вдоль брега потекли И вскоре скрылися в тумане.
Мир праху твоему, Ермак! Да увенчают россияне Из злата вылитый твой зрак, Из ребр Сибири источенна Твоим булатным копием! Но что я рек, о тень забвенна! Что рек в усердии моем? Где обелиск твой? Мы не знаем, Где даже прах твой был зарыт. Увы! он вепрем попираем Или остяк по нем бежит За ланью быстрой и рогатой, Прицелясь к ней стрелой пернатой. Но будь утешен ты, герой! Парящий стихотворства гений Всяк день с Авророю златой, В часы божественных явлений, Над прахом плавает твоим И сладку песнь гласит над ним:
«Великий! Где б ты ни родился, Хотя бы в варварских веках Твой подвиг жизни совершился; Хотя б исчез твой самый прах; Хотя б сыны твои, потомки, Забыв деянья предка громки. Скитались в дебрях и лесах И жили с алчными вояками, — Но ты, великий человек, Пойдешь в ряду с полубогами Из рода в род, из века в век; И славы луч твоей затмится, Когда померкнет солнца свет, Со треском небо развалится И время на косу падет!»

1794.