Эми и Исабель.

Глава 9.

Пришла весна. Кусты форзиции расцвели золотыми цветами на дорожках и вдоль каменных стен, за ними раскрылись нарциссы и гиацинты. Нарциссы изгибались на стеблях, постукивая по стенам, когда поднимался легкий ветерок. Небо день за днем все больше голубело, солнце нагревало каменные стены домов. Окутанные нежной зеленью березы у берегов реки выглядели робкими и тощими, как школьницы. Блики плясали на воде, и теплый ветер дул над рекой. Люди завтракали на берегу, на скамейках в парке, еле удерживая бумажные пакеты с жареной картошкой, которые так и норовил унести ветер.

Вечера становились длиннее, окна на кухнях под вечер оставались открытыми, и было слышно, как поют на болоте квакши.

Исабель вышла подмести ступеньки у входа в дом и вдруг почувствовала, что ее ожидает нечто новое в жизни. Предчувствие было так сильно, что Исабель растерялась. Она решила, что такое чувство возникает при откровении. Бог стоял на ступеньках, в последнем блике солнечного луча на клумбе тюльпанов, в хриплом клекоте из болот, в ароматном сыром воздухе, наполненном запахом тонких корней печеночника и лапчатки. Она вернулась в дом, заперла филенчатую дверь, ее не покидала уверенность, что ее жизнь, благодаря Его любви, наконец подошла к чему-то огромному и новому.

И Эми, слава богу (нет, действительно, слава Ему), стала более разговорчивой, чем раньше, ей стало нравиться в школе. Она вступила в Английский клуб и Школьный совет и часто оставалась на собрания после уроков. И тогда она честно звонила Исабель на работу. Иногда Эми поясняла, что остается подтянуть других по испанскому языку. Мисс Ланьер, учительница испанского, сама попросила ее об этом. Стейси Берроуз, например («И она — хорошая девочка. Мы даже подружились», — сказала Эми), не понимала правил спряжения и оставалась после школы, чтобы Эми ей объяснила. Правда, Эми умолчала о том, что в основном они сплетничали о мисс Ланьер и директоре школы Кексе.

— Мы думаем, они влюбились друг в друга, — уточнила Эми, бухнув кусок масла величиной с грецкий орех в тарелку с печеной картошкой. — Кекс зашел недавно в класс, а мисс Ланьер покраснела, и он тоже.

Ничего необычного — две девочки сплетничают о романтических отношениях учителей. И Исабель радовалась, ее уже не беспокоило, что Эми в школе одиноко. Так что можно было расслабиться и наслаждаться прелестным весенним вечером, слушая щебет своей подросшей счастливой девочки.

— А он порядочный человек? Ваш директор? — спросила Исабель. — Ты почти ничего о нем не рассказывала.

— О, он замечательный, — ответила Эми, вдавливая вилкой масло в картофелину. — Он не очень строгий и никогда не орет. — Эми засунула в рот кусок картошки, способный убить слона. — Правда, он три дня не пускал Алана Стюарта в школу за то, что тот разгромил мужской туалет.

— Ну, слава богу, я так и думала, — отозвалась Исабель. — И прошу тебя, не разговаривай с набитым ртом.

Эми подняла палец в знак извинения и энергично глотнула, так что сухожилия на шее напряглись.

— Стейси думает, что мистер Мандель — это фамилия Кекса — все еще живет с мамой и что он слишком стеснителен, чтобы пригласить мисс Ланьер на свидание.

— Мандель, случайно, не еврей? И сколько ему лет?

Эми пожала плечами.

— Сорок, наверное, почему ты решила, что еврей?

Она склонилась над тарелкой, но подняла глаза на мать.

— По фамилии. У него нос длинный? Во имя всех святых, золотко, сядь прямо.

— Ну да, вроде длинный.

Исабель кивнула.

— У них у всех такие, и плоскостопие тоже. И наверно, Стейси права, и он живет с мамой. Еврейские мамочки с трудом отпускают от себя своих детей. Особенно сыновей.

Эми рыгнула, но выпучила глаза в качестве извинения.

— Ой, извини, извини, извини, — сказала она, но Исабель не обратила внимания на этот промах, наслаждаясь общением с дочкой.

— А как выглядит мисс Ланьер?

— Обычно, но она очень добрая.

Эми не упомянула, что мисс носит короткие юбки, но сообщила, что у мисс явные проблемы со статическим электричеством.

— Бедняжка, — сказала Исабель, посыпая куриную ножку приправами и солью, — наверно, у нее нет зеркала во весь рост или она не замечает. Каждая порядочная женщина должна иметь в доме зеркало во весь рост.

И они обе кивнули. Ветер, проникший в кухню сквозь кухонное окно над мойкой, принес с собой сырой запах земли, который смешался с запахом приправ.

— Видишь ли, — сказала Исабель, направив кончик вилки в сторону Эми и осторожно проткнув ею воздух несколько раз, — Ланьер… Я думаю, она француженка, значит, католичка, и значит, маме мистера Манделя это не понравится.

— Почему?

— Ох, солнышко… — Исабель снова принялась за еду.

— Ты бы огорчилась, если бы я вышла замуж не за протестанта? — спросила Эми. Вопрос был риторический, из вежливости.

— Конечно нет, — ответила Исабель, но при этом она почувствовала, как все в ней напряглось. — Ты сможешь выйти, за кого сама решишь.

— Например, за еврея? — спросила Эми, размазывая масло по картофельной кожуре.

— Это было бы хорошо, — вздохнула Исабель облегченно. — Они очень умные. Они думают. Головой. У них на первом месте образование.

— А что, если я выйду за католика?

Исабель разрезала кусочек курицы на две части.

— Это не мое дело.

— Нет, вряд ли я выйду за католика, — сказала Эми миролюбиво. — Я думаю, что глупо становиться на колени. Я бы чувствовала себя глупо, становясь на колени в церкви.

— Ладно, — сказала Исабель, — тут я с тобой согласна. Но мы должны уважать людей, на нас не похожих.

Так и текла милая болтовня матери и дочки. Исабель чувствовала, что заслужила это, — столько труда, чтобы одной воспитать дочку, и глянь: они уже стали на ноги…

— Послушай, — она вдруг вспомнила, убирая посуду, что должна задать еще один вопрос, — этот учитель математики, который заменил мисс Дейбл. Как его имя?

— Робертсон. — Эми скорчилась, как будто что-то уронила на пол. — А что? — спросила она и, не поднимая головы, заправила за ухо прядку волос, упавшую ей на лицо.

— Его жена бросила. — Исабель тщательно вытирала стол, достав мочалку из мойки.

— Да? — Эми встала, стараясь не показать матери лицо. — Я думала, что горошина закатилась под стол, но вроде нет. — (Мама на нее не смотрела, направляясь к мойке.) — Откуда ты знаешь?

— Бекки Такер училась с ней в колледже. Лапочка, если ты думаешь, что горох рассыпался, то поищи, мне мыши в доме не нужны.

— Она училась с миссис Робертсон?

— Если верить Арлин. На, поставь это в холодильник, раз не можешь найти горошину. — Исабель протянула ей остатки курицы, тщательно завернутые в алюминиевую фольгу.

Эми подождала, пока мать открыла холодильник, и спросила:

— Почему она ушла?

— Да не знаю. Наверно, у нее выросло самосознание.

Эми подвигала банки с майонезом, огурцами и кетчупом, отставила коробку яиц.

— Что у нее выросло?

— Эми, закрой дверцу, ради бога. Положи туда курицу и закрой дверцу. — Исабель наполняла мойку горячей водой, завязывая фартук.

Эми закрыла дверцу холодильника.

— Что значит «самосознание»?

— Я не знаю, что случилось на самом деле. Ну, знаешь, как теперь эти женщины собираются вместе в группы.

— Что за женщины?

Эми села за стол и открыла учебник по биологии. Ей еще надо было сделать домашнее задание.

— Насколько я понимаю, — ответила Исабель, яростно оттирая тарелку, — это женщины, которые садятся в кружок, жалуются на мужей и убеждают друг друга, что им следует развестись.

— И миссис Робертсон была в такой группе?

— Ну, Эми, я не знаю. Я только со слов Арлин знаю, что она вернулась к родителям.

— Но почему?

— Господи, Эми, я действительно понятия не имею.

Исабель прополоскала тарелки и вытерла их до блеска. Эми больше ничего не спрашивала.

— Так или иначе, — Исабель вздохнула и вытерла руки полотенцем, — бедняга он. Когда жена уходит…

(Потом она вспомнит, как стояла на кухне и как сказала: «бедняга».).

— А может, ему все равно, — сказала Эми, листая учебник биологии. — Может, она ему опротивела?

— Кто знает, — сказала Исабель равнодушно, — такое уж время. Но мне кажется, что опротиветь друг другу — не слишком убедительная причина для развода.

Она пошла в столовую и достала корзинку для шитья, чтобы заштопать одну из своих юбок. Ее раздражало, что люди так безответственно относятся к браку.

— Если люди остаются ответственными и добрыми, они не проникаются отвращением друг к другу, — сказала она, ни к кому не обращаясь, и отмеряя длину нитки.

Эми за столом уставилась в учебник. Она до сих пор не справилась с домашними заданиями. Только вчера Эми получила плохую оценку на контрольной по биологии и вдобавок замечание от учителя: «Отвлекается во время урока».

Исабель настолько погрузилась в мир «Мадам Бовари», что уже и сама была не рада, что решила прочесть книгу. Когда сотрудницы стали называть ее «мадам Повари» («А вот и мадам Повари», — говорил кто-нибудь, когда она входила в столовую на работе), то она расстраивалась не столько из-за прозвища, сколько из-за того, что не могла больше читать книгу на работе, откладывая удовольствие до возвращения домой. Но она всегда носила книгу в сумочке, и однажды, когда тучи разошлись и потеплело, она незаметно ускользнула в перерыве с работы и, сидя в машине, грызла ногти до тех пор, пока пальцы не закровили, и бедная Эмма Бовари наконец умерла ужасной смертью.

Исабель прослезилась. Она поискала салфетку в бардачке, чтоб промокнуть глаза, думая о том, что Эмма Бовари сделала со своей жизнью. Она даже сказала вслух: «Какой ужас!» — и высморкалась. Как же хорошо, что ей не пришлось страдать, как Эмме. Это утешало. Исабель глубоко вздохнула и посмотрела сквозь ветровое стекло на парковку, где гравий блестел на солнце. Было и легко, и скучновато сидеть здесь — в машине на парковке возле обувной фабрики Ширли-Фоллс в двадцатом веке, когда ее мысли, словно губка, были пропитаны ужасными событиями, случившимися во французской деревне сто лет назад. Она представила комнатушку, пчел у окна, последний крик отравившейся Эммы. Кошмар, кошмар, какой кошмар! Ей было жалко Эмму. Глаза снова наполнились слезами.

И все-таки. Все-таки (Исабель бросила прощальный взгляд на Эмму Бовари и положила ее в бардачок) она чересчур отождествила ее с собою. Слишком, слишком сильно. Шарль был совершенно идеальным мужем. Если бы Эмма любила его, она бы поняла, что из него со временем получился бы сильный и умный человек. Исабель искренне верила в это. И кстати, Исабель не могла избавиться от чувства, что сама вполне была бы счастлива с мужем, подобным Шарлю, так что ей трудно было поставить себя на место Эммы.

Но все это было сложно. Потому что в глубине души она понимала причину неизбывной тоски Эммы Бовари. Никто в Ширли-Фоллс не поверил бы, что Исабель способна на такое, но она еще помнила, как изматывает плотская любовь, и эти воспоминания кружились в ней сейчас, как живые. Это порочно, как все порочно в этом мире, но ее сердце выскакивало из груди. Ей показалось, что в машине она задохнется.

Чтобы успокоиться, пришлось пройтись вокруг парковки, поглядывая на двух ястребов, парящих высоко в голубом небе, а потом вдоль реки с пенящейся, мутной водой, низвергающейся с мельничного колеса на гранитные камни. Эмма Бовари — эгоистка, говорила себе Исабель, холодная эгоистка, не способная любить, и доказательством тому было не столько равнодушие к мужу, сколько пренебрежение к собственному ребенку. Нет, Эмма Бовари была куда более порочна, чем Исабель Гудроу, и ей просто некого было винить в своей страшной смерти, кроме себя самой.

Исабель потянула тяжелую дверь черного хода на фабрику, ее окружили запахи кожи и клея, громкий лязг из машинного отделения, жужжание лифта, возносящего ее в тихий коридор перед конторой. Она зашла в туалет подкрасить губы и причесаться, подумывая при этом, что какое-то время не будет читать, что жизнь и без того тяжела, чтобы забивать себе голову чужими печалями.

«Зайдешь ко мне после обеда?» — шептал Эми мистер Робертсон, когда она выходила из класса или встретив ее в коридоре, и тогда Эми шла к нему в кабинет, и они разговаривали, стоя у окна или сидя на партах.

«Ты позволишь отвезти тебя домой?» — спрашивал он, так что это стало паролем, они вместе шли к машине и ехали по Двадцать второму шоссе, а потом сидели в машине у ее дома.

Она не собиралась целовать его снова, но уже на следующий раз, когда она выходила из машины, он спросил ее, как будто испытывая:

— Сегодня без поцелуев?

И наклонился, подставляя щеку, так что и это стало ритуалом. Она нежно касалась губами его небритой щеки. Однажды он повернул голову и поцеловал ее в губы.

— Хорошего тебе вечера, — сказал он и чуть заметно кивнул.

В этот вечер она опять не делала уроки и вообще ничего не делала, слоняясь бесцельно по дому и вспоминая, как он решительно поцеловал ее в губы. Исабель потрогала ей лоб, не горячий ли.

— Все в порядке, — сказала Эми, — правда же.

Но лгать матери было нелегко. Сидя на краешке дивана, Эми перебирала волосы, свесив их на лицо, будто проверяла, не посечены ли кончики, и говорила:

— Завтра я, скорее всего, снова задержусь в школе.

— Английский клуб?

— Математика.

(Никакого клуба вообще не существовало, это она придумала по наитию однажды.).

— Ну, подтянуться по математике. Хотя не совсем подтянуться. У нас есть несколько учеников, хорошо успевающих по математике, а мы начали уже тригонометрию. Практически материал колледжа. Учитель сказал, что позанимается с нами после уроков.

— Правда? — сказала Исабель, совсем сбитая с толку. — Это замечательно и интересно, наверно.

— Почему интересно? — Эми продолжала коситься на волосы, все еще закрывавшие ее лицо. Зрачки почти сошлись у переносицы.

Эми не так уж легко давалась математика. Когда она встречалась с мистером Робертсоном после школы, они никогда не обсуждали математику.

— Мне больше нравится английский, — сказала она, встряхивая волосами, снова задумавшись о жене мистера Робертсона и почему она его бросила. Наверно, он сам попросил ее уйти.

— А я дочитала книгу, — сказала Исабель, — «Мадам Бовари», одного французского писателя, — она побоялась, что неправильно произнесет его имя, — замечательная книга, классика.

— Так вот, — сказала Эми, — если я задержусь, то позвоню, чтобы ты не звонила и не беспокоилась, не застав меня дома.

— Да, — сказала Исабель, — пожалуйста, а то я с ума буду сходить.

Мистер Робертсон тем временем, казалось, ничуть не изменился — с женой или без. Он все так же подвозил Эми домой. Они сидели в его машине. Клумба тюльпанов у дома отсвечивала желтым и красным. Теперь он целовал ее в губы каждый день, не стесняясь, но кратким поцелуем. Однажды теплым майским днем он сказал:

— Ну, дорогая, тебе пора.

Однако Эми заметила, что в глазах его промелькнуло что-то необычное, и он медленно наклонился к ней, глядя на ее губы.