Эми и Исабель.

Глава 25.

Во вторник после Дня труда было прохладно, да что там — по-настоящему холодно. Женщины в офисе работали молча, не отвлекаясь, подвернув рукава свитеров. В столовой они долго сидели за чашкой кофе или чая, лениво перебирая остатки бутербродов. Ленора Сниббенс, смотрясь приятной, зрелой женщиной в своей темно-синей водолазке, спросила Роззи Тангвей, какие специи она кладет в тушеную говядину.

— Соль и перец, — ответила Роззи. — Ничего, кроме соли и перца.

Ленора кивнула, но на самом деле ей было все равно, она задала вопрос, чтобы закончить вражду. Все поняли, что это был знак примирения, чувствуя, что пора воцариться миру в конторе. Дотти Браун без лишнего шума дала всем понять, еще за неделю до этого, что ее муж после двадцати восьми лет брака оставил ее ради более молодой женщины и что она больше не будет обсуждать эту тему. Женщины отнеслись к этому уважительно. Те, кто хотел обсудить несчастья Дотти, сделали это тем же вечером по телефону и в течение следующего дня работали спокойно. Беда Дотти, обрадовав, заставила их переоценить все отпущенные им в жизни благословения.

Прибранного стола Исабель Гудроу никто не касался, стул был задвинут под стол. Она в отпуске — вот и все, что знали сотрудники. Хотя, если кто-то упоминал, что тело этой девочки — Деби Кей Дорн — было найдено парой подростков в поле, в багажнике какой-то машины, Дотти Браун и Толстуха Бев старались не переглядываться.

— Хоть бы они нашли того, кто это сделал, и арестовали, — сказала Роззи Тангвей, тряся головой.

— И подвесили за яйца, — добавила Арлин Такер.

— Можно же найти по отпечаткам пальцев, — спросила Роззи, макая пакетик чая в кружку, — или по номерам?

— Отпечатки сохраняются не больше недели, — откликнулась Толстуха Бев, — тем более на открытом воздухе. И машина эта старого фермера, и поле принадлежит ему уже сто лет. Элвин Меррик. Вечно у него там старые колымаги ржавеют. Говорят, что часть земель — просто свалка.

— Его даже оштрафовали за это. Читали в газете?

Бев кивнула:

— Но они найдут его, кто бы это ни сделал, сейчас можно найти ворсинку и доказать, что она именно из этого ковра во всем штате.

— Потрясающе, что люди способны теперь делать, — согласилась Дотти Браун.

(Однако именно это дело никогда не будет завершено, никто — ни сейчас, ни потом — не найдет убийцу Деби Кей Дорн.).

— А помните, как Тимми Томпсон нашел труп в сарае? — спросила Арлин Такер.

Со дня смерти прошло лет двадцать по крайней мере. Кто-то помнил, кто-то нет. Но все помнили, как ограбили банк лет семь, нет — восемь назад. Ноябрь. Патти Валентайн нашли связанной, с кляпом во рту, втиснутую в кладовку. Она просидела там несколько часов. Потом она стала учительницей в воскресной школе. И каждый год рассказывала семилеткам, как ее связали, как тыкали в лицо пистолетом, как она молилась в кладовке и что именно молитва спасла ее. Ученикам предлагалось нарисовать молитвенно сложенные руки. Однажды малютку-ученицу после этих уроков стали преследовать ночные кошмары, и ее отец пожаловался преподобному Барнсу, и преподобный переговорил с Патти Валентайн, но в разгар беседы Патти вышла из себя и предложила преподобному засунуть язык в жопу, на этом ее преподавание в воскресной школе закончилось.

— Вот последней части истории трудно верить, — сказала Роззи Тангвей, — с пастором так не разговаривают.

— Да, но Патти ненормальная, — сказала Арлин, которая получила из первых рук информацию о перепуганной малышке, ибо дружила с матерью девочки.

— Жена преподобного Барнса и сама немного чокнутая, — сказал кто-то, и все покивали головами.

— Каждый год все богатые дамы Ойстер-Пойнта жертвуют одежду на ярмарке в епископальной церкви, а через несколько дней можно встретить миссис Барнс, облаченную в самое лучшее из пожертвованного.

Ленора Сниббенс согласилась:

— Ага, носит все, что может на себя натянуть, я думаю.

Но это и так все знали, и тема не представляла большого интереса, происходящее в епископальной церкви казалось несущественным обитателям конторы, да и всему Ширли-Фоллс, ведь тут была своя католическая церковь и своя конгрегационная церковь. (Однако через двадцать лет дочь преподобного Барнса обвинит его в том, что в детстве он творил с ней вещи, о которых и вспомнить страшно, и тогда пойдут сплетни и преподобный Барнс, потеряв изрядное количество прихожан, выйдет на пенсию раньше срока.) Во всяком случае, в этот день никто не огорчился, что зазвенел звонок и пришло время вернуться за свои столы.

В дальнем углу тихонько работали Толстуха Бев и Дотти. Бев, украдкой следившая за подругой и готовая шепнуть слово в поддержку, заметила слезы в глазах Дотти.

— Держись, Дот, — сказала она немедленно. — Все образуется. Время лечит. Время всегда лечит.

Дотти улыбнулась:

— Как съесть слона, если я уже заработала расстройство желудка?

— Кто бы сомневался. — Бев сочувственно покачала головой. — Давай звякнем Исабель. Узнаем, какие у нее планы.

Но Исабель не было дома. Она повезла Эми подстричься.

— Придайте им форму, — попросила Исабель женщину в парикмахерской «Ансония», — просто прикиньте, как можно придать им форму.

Мастер молча кивнула и попросила Эми откинуться на спинку стула, чтобы вымыть ей голову, а Исабель уселась перелистывать журналы, найденные на стойке. Через два дня Эми должна была вернуться в школу, и после парикмахерской они собирались по магазинам. Исабель держала открытый журнал на коленях и смотрела в окно на прохожих. Ей всегда казалось необычным быть среди людской суеты в рабочий день, каждый раз она поражалась, как много происходит в мире, помимо жизни в конторе: люди ходят в банк, кутаются на холоде в свитера и куртки. Две мамочки катили коляски, мужчина остановился, пошарил в карманах в поисках какой-то бумажки и двинулся своей дорогой. Куда идут эти люди? На что похожи их такие разные жизни?

Задрапированная клеенкой, Эми смотрела в зеркало перед собой, пока парикмахер снимала заколки. Влажные волосы по-прежнему казались темными и короткими, но загудел фен — и на глазах Исабель локоны Эми снова заструились чуть ниже ушей, переливаясь всеми оттенками золотого и платинового. Матери было приятно поймать мимолетное выражение удовольствия на лице девушки. С новой прической Эми казалась совсем взрослой, просто поразительно, как улетучилось все детское. Мастер, довольная результатом, предложила:

— Давайте ее чуточку подкрасим?

— А давайте, — отозвалась Исабель со своего кресла, видя сдержанность Эми и зная наверняка, что это последствие ее материнской суровости.

Исабель улыбнулась и снова кивнула, а потом отвернулась к окну. Ужасно сознавать, что она была суровой матерью. Ужасно даже представить, до чего же Эми ее боялась, наверное. Не потому ли она росла застенчивой и робкой, с вечно опущенной головой? Это смущало Исабель. Ведь она, сама того не подозревая, обижала собственное дитя, считая себя очень бережной и внимательной. Ужасно. Еще ужаснее, чем воспоминание о том, что Эйвери Кларк забыл прийти к ней в гости. Знать, что твой ребенок рос в страхе. «Но теперь все позади, все минуло, — думала Исабель, поглядывая на дочь, — тебе больше нечего меня бояться».

Это печально. И неправильно. Ее мама тоже боялась (у Исабель слегка задрожала нога). Никакая любовь в мире не может отвратить страшную правду: ты передаешь по наследству то, что получил.

Исабель вернула журнал на место. «Дорогая Эвелин, — принялась она мысленно сочинять письмо, — прошло столько лет, но я надеюсь, что Вы получите это письмо, будучи в добром здравии. Я бы хотела еще раз попросить прощения за то, что вторгаюсь в Вашу жизнь…».

Она подняла глаза. Перед ней стояла юная женщина, высокая незнакомка, она медленно моргнула раз, второй…

— Ну все, мам. Я готова.

Обеим было неловко, и они смущенно шли рядом по тротуару. Игривый ветерок резко приподнял юбку Исабель, когда та остановилась поглядеть на витрину обувного.

— Дороговато, — заметила Эми.

— Это ничего, — сказала Исабель. — Примерь хотя бы.

Ковры в пустом магазине приглушали шаги, и было тихо, как в церкви. Продавец слегка наклонил голову и исчез в подсобке, чтобы найти пару по ноге Эми.

— Думаешь, она расскажет им обо мне? — выпалила шепотом Эми, сидя рядом с Исабель. — Я понимаю, что ты этого знать не можешь, но все-таки?

Так вот что было у нее на уме, она была занята мыслями о детях Джейка Каннингема.

— Доченька, я не знаю. — Исабель тоже ответила шепотом. — Я была еще ребенком, когда в последний раз видела эту женщину. Я мало знаю ее, чтобы предсказать ее действия, на самом деле я ничего не знаю о ней.

— Но ты же напишешь ей?

— Да, скоро.

А потом, когда продавец вернулся, добавила:

— Сегодня.

Продавец стал на колени перед Эми и надел туфли ей на ноги, а потом, когда он положил их в коробку и понес к кассе, Эми спросила:

— Девушку зовут Келли?

— Да, уменьшительное от Катрин, кажется.

— Келли Каннингем, — повторила Эми, пробежав пальцами по новой прическе. — Черт, она такая миленькая.

В тот вечер Исабель писала и переписывала письмо много раз. Наутро оно отправилось по адресу. Ничего не оставалось, как только ждать. Как невыносимо ждать весточки. Утро полнится надеждами, а вечера несут разочарование. Боль разочарования наступала в одно и то же время пополудни. В почтовом ящике, который Эми регулярно проверяла по пути домой из школы, были только счета да уведомление от дантиста, что Исабель пора на чистку зубов. Как раздражают эти рекламные бумажки: «Заполните форму — и гарантированно получите приз». Как странен вот такой молчаливый отказ — в виде пустоты, назойливой, угнетающей тишины и неизвестности. Видимо, Эвелин Каннингем переехала (но тогда бы письмо вернулось — Исабель написала на конверте обратный адрес). Возможно, письмо затерялось где-то на почте, или выпало из почтового ящика, или собирало пыль сейчас под какой-нибудь калифорнийской лестницей.

Вскоре они перестали упоминать об этом письме.

Осень была дождлива.

Дожди шли обильно и долго, будто спеша наверстать упущенное этим засушливым летом. Река казалась огромной, пенящейся, мутной, ее грязная чернота клубилась под мостом, с грохотом обрушиваясь на гранитные плиты. Хотелось неотрывно смотреть на потоки, а иногда утром после особенно сильного ливня можно было заметить одного или двух пешеходов, опирающихся на перила моста, словно завороженных силой этой реки.

Исабель, проезжая через мост по дороге на работу, порой думала, уж не собираются ли эти люди сигануть с моста. Даже понимая, что такое редко случается (только один раз за время ее жизни в Ширли-Фоллс человек спрыгнул с моста — бедный пьяница, поздно вечером), она все равно поглядывала в зеркало заднего вида, ибо привычка всегда ожидать катастрофы еще не оставила ее, да и никогда не оставит полностью. Нет, Исабель все еще была Исабель.

И все-таки она изменилась, конечно. Она не могла не измениться: Бев, Дотти, Эми теперь знали, что она никогда не была замужем, что она забеременела в семнадцать лет от лучшего друга отца. Словно избавившись от грязного белья, годами сжимавшего тело, она чувствовала себя нагой, но чистой. И Дотти, и Бев, да и Эми обещали хранить тайну, но Исабель отвечала: «Как хотите». Она не собиралась отягощать их своими тайнами, хотя ей было интересно знать, кому они проболтались, если проболтались, конечно.

И все же было удивительно теперь, после стольких лет жизни под грузом стыда, как мало ее заботило чужое мнение. Частично из-за того, что Дотти и Бев, и даже Эми, вроде бы не осуждали ее, как она могла подумать. Ее заботило совсем другое.

Эми, например. За нее было больно. И временами обжигающе больно, когда она видела безропотное беспокойство в глазах дочери. Все жаркое лето пытаясь выпутаться из предательства Эми, Исабель встречала угасающие дни осени с болезненным чувством, что Эми избежала смертельной опасности, гораздо более серьезной, чем ее «предательство», и это было недалеко от истины. Воспоминания о вечере, когда она остригла волосы Эми, иногда возникали с возросшим чувством ужаса, то, что она сделала, было необратимо, и непреклонность этого факта беспокоила ее больше всего. «Каждый наш поступок имеет значение в этом мире» — эта мысль не оставляла Исабель, как будто только сейчас, повзрослев, она стала это понимать.

Но были и счастливые моменты, когда лицо Эми было ясно, глаза блестели, новая прическа обрамляла личико, и Исабель угадывала, какой она будет, какой она, возможно, уже стала, и это успокаивало и вселяло надежду.

Был еще Эйвери Кларк, и это, конечно, странно. Он больше не упоминал о забытом приглашении, и Исабель не знала, думал ли Эйвери вообще об этом случае. Но когда он вернулся на работу после тяжелой простуды, она принесла ему корзинку апельсинов.

— Вы только посмотрите! Какая красота! — обрадовался он. Нос у него был рыхлый и пунцовый.

— Ну, я тут подумала, что вам бы надо побольше витамина С.

— Действительно надо, — согласился Эйвери.

Она не могла сказать, было ли ему неловко принять от нее подарок. Но она знала, что ей необходимо сделать его. Она словно прошла обряд очищения, подарив ему эти апельсины.

— Я так люблю этот цвет, — добавила Исабель, и это была правда — ей нравилась сияющая, тугая кожа этих маленьких глобусов.

— О да, очень мило, спасибо, Исабель!

Кем же все-таки был этот человек? Этот высокий человек, шебуршащий бумажками на столе? Его глаза казались маленькими, слезящимися и старыми. Она больше не могла вообразить, что он ест на обед, какое на нем нижнее белье.

И только иногда по ночам она по-прежнему желала его, вспоминая, каким он был для нее: дорогим, добрым, любимым.

Она так хотела любить, что сейчас ощущала потерю чего-то очень важного в жизни, и знала, что, если бы он вдруг ответил на ее чувства, наклонился к ней и в самое ухо прошептал о своей так давно сдерживаемой страсти, если бы его слезящиеся глаза взглянули на нее с вожделением, она бы не колебалась ни минуты и бросилась к нему.

Но конечно, Эйвери Кларк не ободрил ее, и отношения между ними в офисе (или церкви) оставались банальными, скучными, ничем не обремененными. Раз или два, как ни странно, она, сидя за пишущей машинкой, даже ощущала себя свободной — проще не скажешь. Ощущение свободы было подобно тому, как случается после грозы, когда кажется, что воздух избавился от головной боли. Это чувство, эта ясность мыслей удивляли Исабель. Как эта жизнь отличалась от жизни под бременем! Не бояться встретить в скобяной лавке Барбару Роули. («Привет Барбара», — и пошла себе дальше.) Не чувствовать, что каждая мелочь невыносимо давит. К примеру, бегония на ее рабочем столе. Вместо высохшего и погибшего без присмотра цветка перед ней красовалось прелестное растение с распустившимися бутонами. И любовь к Дотти и Бев, и достаточно теплое отношение к остальным сотрудницам превращало комнату из пустыни в оазис, где каждая человеческая черта была на виду.

Исабель не будет здесь работать. Она понимала это в минуты прояснения сознания, понимала, что ее теплое отношение к сидящим вокруг частично возникло из все более растущего отдаления от них. Она еще не знала, как и когда покинет контору, в которой проработала пятнадцать лет. Но она знала определенно, что уйдет, прежде чем втянется в обыденность за столом, в самой работе, в столовой, прежде чем Эйвери Кларк опять станет для нее важен. Придет день, и она заставит себя встать и выйти, она понимала это, но сейчас, поднимаясь и направляясь в аквариум Эйвери с письмом на подпись, она думала о своих ногах в колготках, о том, как слегка кривятся ее черные лодочки, когда она идет по паркету, — такие простые, спокойные, связные мысли.

А потом мысли опять смешаются, и снова она будет волноваться за Эми и думать, почему Эвелин Каннингем так и не ответила на ее письмо, и снова будет желать Эйвери Кларка.

Потом ей захочется помолиться, ведь она так долго не молилась — последний раз тем жарким летом, когда возвращалась с работы и, лежа в постели, молилась, выпрашивая у Бога любовь и совет. Но не сейчас. И тогда это казалось фальшивым, но она не знала, что еще делать. Так что теперь она не молилась. Не то чтобы она потеряла веру в Бога (нет-нет) или поверила, что Бог разочаровался в ней (нет…), просто в глубине души Исабель почувствовала огромное и существенное пренебрежение, ожившее разочарование, несовместимое со всеми остальными чувствами, и она смирилась с ним.

В школе новая прическа Эми, немного надменное выражение лица и вызывающе спокойная походка привлекли к ней внимание, удивившее ее саму. Ее пригласили на вечеринку, и Исабель разрешила ей пойти. («Вечеринка хреновая, — предупредила Стейси, попыхивая сигаретой на их обычном месте в лесу. — Я, наверно, не пойду, мы с Джошем будем зависать у него дома».

Эми вспомнила книгу о сексуальном обучении, которую Джош принес Стейси летом, и задумалась: что значит «зависать» в доме у приятеля?).

Вечеринка, которая проходила дома у мальчика, чьи родители уехали на уик-энд в Бостон, ужаснула ее. Народ со скучающим и ироническим видом лежал, расслабляясь, кто на диванах, кто на кроватях, кто на полу, и накачивался пивом. Эми осторожно пробиралась в сигаретном дыму с бутылкой пива, которую ей кто-то всучил, и делала вид, что ищет туалет.

Больше всего удивили пары обжимающихся соучеников — большинство из них в жизни не увидишь вместе в школьных коридорах, казалось, что они сошлись здесь совершенно случайно. У черного хода Эми увидела Салли Прингл, дочь диакона. Она целовалась взасос с прыщавым Аланом Стюартом, из кармана ее кожаного жакета торчала бутылка вина.

А дальше, на краю лужайки, она увидела другие пары, мальчики, лежавшие на девочках, елозили по ним точно так же, как мистер Робертсон, лежа на ней, в лесу. Но она-то любила его! А эти разве любят друг друга? Алан Стюарт как раз прижал Салли Прингл к стене, ее нога обвилась вокруг его талии, — нет, они не любят друг друга, трахаться, как сумасшедшие, у всех на виду!

Возвращаясь через кухню, Эми увидела Карен Кин в незастегнутой блузке: волосы в беспорядке, щеки пунцовые. Карен спросила, хихикая:

— Угадай, кто сейчас три раза отсосал?

Эми позвонила Полу Биллоусу, и он отвез ее домой.

Ох, Ширли-Фоллс, — мрак опускается раньше, еще одно лето прошло, ничто не вечно, ничто. Бедная Пег Данлап бежит по дорожке на свидание с любовником и на бегу думает о своей мосластой десятилетней дочери, которая бросила скаутскую организацию, потому что не завела там друзей, и о девятилетием сыне, у которого есть и друзья, и двойки за каждую контрольную по математике, и о муже, который полагает, что это в порядке вещей, нормальные дети, не стоит морочить им головы. Скорее, скорее, будто единственное оставшееся утешение — прижать свою наготу к другой наготе. «Но почему, — думает Пег Данлап уже на улице, спеша к любовнику, — почему так трудно любить?».

Любить трудно. Барбара Роули поверила мужу, когда он сказал, что его не смущает шрам, идущий от подмышки до ставшей плоской груди, но почему тогда так неудобно лежать рядом с ним ночью? Ведь в жизни важны только сама жизнь и любовь. Но она злилась и стыдилась этой злобы. К тому же она сама с отвращением смотрела на себя каждый раз, раздеваясь, — это ведь была уже не она.

И почему для Ленни Манделя любовь к Линде Ланьер была нескончаемой мукой? Потому что он и мать свою тоже любил, а та не любила Линду. (Но ведь Линда смирилась бы, впустив его в свое сердце и постель, она бы отказалась от своей мечты родить ребенка и провела бы с ним остаток жизни, стала бы для него матерью, когда он осиротеет.).

Большинство из них делали все, что могли, надо признать справедливости ради. Большинство жителей Ширли-Фоллс старались изо всех сил. «Я ни о чем не сожалею», — часто слышалось на вечеринках, когда отмечали какое-либо событие — день рождения или выход на пенсию, — но кем были те, кто ни о чем не сожалел?

Определенно не Дотти Браун, которая, лежа в постели ночью, вспоминала времена, когда Уолли хотел ее, а она ему отказывала. И уж точно не сам Уолли, обнимающий в белом трейлере Алтею Тайсон, боясь порой уснуть из-за мучительных кошмаров.

И не Исабель Гудроу, которая, несмотря на минуты ясности сознания и надежды, глядела по вечерам на озабоченное лицо дочери и понимала, что полностью упустила ее. Исабель, которая ехала сейчас к маленькому кладбищу в Хенкоке, чтобы отыскать неприметный могильный холмик, и знала, что положит цветы не только ради убитого чужого ребенка, но и ради своего собственного, и ради матери Деби Кей Дорн, которая, как представлялось Исабель, проживала свою жизнь в никому не ведомых, опустошительных сожалениях.

А потом, на исходе октября, пришло письмо. Была суббота, и Исабель, только что вернувшись из супермаркета, немедленно прочла его, стоя на кухне и даже не сняв пальто. Эми не открывала глаз, пока мать не сказала:

— Эми, твоя сестра хочет с тобой встретиться.

Эвелин Каннингем извинялась, что сразу не ответила Исабель. Она лежала в больнице с плевритом и получила письмо только что. Она надеется, что Исабель не оскорблена этой задержкой. Исабель перечитывала это через плечо Эми, чувствуя, что слезы наворачиваются на глаза от такого незаслуженного великодушия.

Трое детей Каннингемов, уже взрослые, узнали о существовании «ребенка». И им не терпелось, особенно старшей, Катрине, встретиться со сводной сестрой. Катрина вышла замуж в Новой Англии, в Стокбридже, штат Массачусетс, и только что родила. Мальчики все еще в Калифорнии («Они больше не зовут ее Келли?» — спросила Эми. «Вряд ли», — ответила Исабель, и они вернулись к чтению письма). В последнее воскресенье октября вся семья съедется в Стокбридж на крестины, и не сможет ли Исабель привезти Эми хотя бы на один день? Эвелин понимает, что следовало уведомить раньше, и письмо кончалось извинениями — она, мол, часто думала об Исабель и «младенце», но ее чувства иногда были довольно «резкими». И она сожалеет об этом. Время меняет многое. И время лечит все. Она и ее дети хотят открыть объятия и Исабель, и «дочери Джейка». Она надеется, что Исабель согласится навестить Катрину в субботу, и они скоро встретятся. Телефон Катрины прилагается.

— Класс, — сказала Стейси, — но это может оказаться скучным. Иметь дело с родственниками — дело дохлое.

Эми курила сигарету. Она не сказала Стейси, что речь идет более чем о родственниках, что это братья и сестры. Почему-то она не сказала этого Стейси и не знала, как сказать теперь. Она сказала только, что они собираются провести выходные у дальних родственников отца, найденных недавно. Она добавила:

— Думаю, мать боится им не понравиться.

— Почему это она может им не понравиться?

Стейси было до лампочки, но кто обвинит ее? Эми пожала плечами:

— Мама чуток стеснительна.

Они курили в молчании, было холодно, пасмурно — в общем, осень. Большая часть багрянца уже опала, и разбросанные листья плотно покрывали камни и замерзший на вид папоротник. Некоторые деревья стояли совершенно голые, коричневые веточки выделялись на голом небе, хотя осталось еще несколько деревьев, чьи желтые листья цеплялись за ветви, решительно шурша под порывами осеннего ветра.

Здесь, в лесу, они никогда не упоминали ни ребенка, которого Эми увидела мельком в роддоме летом, ни Пола Биллоуса, ни труп Деби Кей Дорн. Осталась глубокая привязанность девушек друг к другу, откровенность, оправдывающая долгие минуты молчания, но назойливые жалобы Стейси прекратились, казалось, ее мысли часто блуждали бог знает где, пока они курили в лесу. Мысли Эми тоже уносились далеко. Чтобы компенсировать это, они касались друг друга часто, иногда даже гладили друг дружке руки, прижимались друг к другу, сидя на бревне, а когда звенел звонок, они прятали сигареты и задерживались на секунду, чтобы сблизить лица в коротком поцелуе.

(«Ну, слава богу, Исабель, — прошептала Толстуха Бев в коридоре фабрики. — Надеюсь, ты удачно съездила?»).

До перехода на зимнее время остался лишь один день. По всему городу в кухнях загорались огни. Эмма Кларк забралась обратно в постель с чашкой кофе, а Эйвери читал газету. Нел Роули, разбуженный позывами к малой нужде, недвусмысленно потянулся к своей жене Барбаре. На противоположном берегу Дотти Браун спала, расслабленная полуночными мыслями о том, как она проведет день с Бев, бродя по магазинам, и ей не придется быть одной. Исабель Гудроу, сидя за кухонным столом, прислушивалась к звукам из ванной наверху, где мылась Эми, и смотрела, как свет озаряет желтые листочки дерева гинкго у самого окна (всматривалась то в один, то в другой листок, перед тем как они опадут, потому что знала, что к ее возвращению ни единого листочка уже не будет, — так уж у гинкго заведено — терять всю листву в одночасье).

Всю свою дальнейшую жизнь она будет помнить этот день, так же как помнят последний день любви, ибо для нее это были глубоко личные воспоминания о последнем дне, когда она безраздельно «владела» Эми.

Ее память навсегда сохранит листву золотой, и колья ограды будут помниться на фоне золотых деревьев, омытые утренними лучами скупого осеннего солнца.

Как только они вышли из машины, чтобы сходить в придорожный туалет, резкий, безжалостный осенний воздух окружил их со всех сторон, пока они молча шли рядом, по очереди заходили в грязную кабинку, карауля друг друга снаружи у синей двери. Потом, на обратном пути к машине, Исабель спросила:

— Эми, ты не хочешь чего-нибудь поесть?

Но Эми просто мотнула головой, не в состоянии выговорить ни слова из-за внезапно нахлынувшего невысказанного сострадания к матери. Но Исабель на всю оставшуюся жизнь запомнится равнодушный кивок, подтверждающий, что девочка потеряна для нее, ибо основы материнства (а что может быть важнее кормления?) отвергаются. Девочка сама принимает решения, птенец вот-вот вылетит из гнезда…

Правда, позже, когда цель их путешествия была уже близка, Эми сказала, что ее подташнивает и хорошо бы остановиться где-нибудь и перекусить. И вот там, в забегаловке «Говард Джонсон», на Эми загляделся мужчина у кассы и не сводил с нее глаз, забирая сдачу, и потом уже у двери чуть шею не вывернул, чтобы взглянуть на нее еще раз. Она поймала его взгляд в окне ресторана, и в какую-то долю секунды жизнь Эми Гудроу снова изменилась. Она осознала, что привлекательна, что мужчины, зрелые мужчины — у этого незнакомца уже чуть-чуть серебрились виски — засматриваются на нее. Именно здесь, на этом самом месте Девяносто третьего шоссе, Эми снова ощутила желание, силу желания, и могущество собственной желанности, и почти уверенность, что на мистере Робертсоне свет не сошелся клином, что ему можно (и нужно) в конце концов найти замену.

Эми осознавала, что под лебединой ее шеей в лифчике из «Сирса» покоятся ее груди, которые притягивали и всегда будут притягивать восхищенные и страстные взоры мужчин. От этой власти все возбужденно задрожало у нее внутри, когда она сидела против матери за столиком и та, заглянув в меню, предложила:

— Может, возьмем тебе омлет, зайчик?

Мать и дочь сели в машину, и взгляды их встретились. Эми подняла брови, шумно вдохнула и улыбнулась, словно говоря: «Все в порядке, поехали», и на миг они стали едины, словно экипаж космического корабля, когда уже начался обратный отсчет времени. Многие годы, вспоминая этот миг, Исабель будет жалеть, что не сказала дочке, что любит ее и всегда будет любить. Исабель гнала машину по шоссе, и в ней росла уверенность в том, что она — лишь пилот этого корабля, который уносит Эми навсегда в лоно ее семьи, ее родни, ее братьев и сестер. Ее — но не Исабель. Они летели вперед, не произнося ни слова.

Да, Исабель запомнит этот путь, желтые листья, золото осени. Пройдут годы, и Эйвери Кларк умрет от сердечного приступа прямо у себя за столом в кабинете-аквариуме. Пройдет время, и Барбару Роули арестуют за кражу косметики на четырнадцать долларов из местной аптеки. Годы спустя Уолли Браун вернется к Дотти, к тому времени Исабель уже выйдет замуж за того самого доброго аптекаря. Но Исабель не забудет эту поездку с Эми. И нескончаемые дни одинокого детства Эми, и жаркие дни того памятного лета, все, что казалось бесконечным, именно тогда нашло свое завершение. И не раз в будущем, неважно, где и когда, Исабель вдруг захочется повторить в одинокой тишине: «Эми! Эми… Эми…» — ибо это зов ее материнского сердца, ее молитва. «Эми… Эми», — подумает она, и ее снова окутает зябкий золотой воздух этого осеннего дня.