Эми и Исабель.

Глава 19.

Одна.

Исабель сидела в кресле у окна гостиной, глядя на воробьев, которые прыгали и дрались у кормушки для птиц, каждое их движение казалось согласованным, проворным, обдуманным, но, может быть, они были просто напуганы. Если это так, то жизнь не кажется им медом, решила Исабель. Тем не менее они не были одиноки. Разве она не читала, что птицы выбирают партнеров на всю жизнь? Она увидела, как воробей прыгнул с кормушки на веточку ели, за ним — другой, веточка слегка качалась под легким двойным весом. Всякая птица к своей стае летит.

И люди тоже — многие люди были вместе, прямо сейчас. Ее собственная дочь в гостях у своей беременной подруги… (Исабель прикрыла глаза.) Женщины из церкви — Барбара Роули, Пег Данлап. Возможно, они сейчас ходят за покупками все вместе. На другом конце города, за рекой, Толстуха Бев, возможно, сидит на крыльце Дотти Браун, обмениваясь улыбками с Арлин Такер. Всякая птица к своей стае летит. Почему же я одна?

А Эйвери Кларк, одинок ли он? Исабель поерзала в кресле и положила подбородок на кулак, как будто ей предстояло многое обдумать. Эйвери Кларк сейчас тоже один? Она предпочитала воображать, что да, один, несмотря на то что женат. Исабель не могла отрицать этот факт. Возможно, Эйвери работает в саду, а Эмма стучит ему в окно, крича, что он все делает неправильно.

Да, это было место, куда хотели унестись мысли Исабель. Она представляла Эйвери в саду, в рукавицах, помятая панама на голове. Возможно, он пропалывает сорняки в японском саду камней (она понятия не имела, есть ли у него такой сад), потом сгребает их в кучи. Она представила, как он опирается на грабли на мгновение, вытирает лоб… Ах, как Исабель хотелось протянуть руку и потрогать его за руку, прижать ладонь к его щеке. Но он ее не видит, не знает, что она рядом, и проходит мимо нее в дом, полуденная тишина висит над массивной мебелью, над лестницей с ковровым покрытием, над мягким диваном в гостиной. Он пойдет на кухню и нальет себе чего-нибудь холодненького, потом со стаканом в руке подойдет к окну и будет стоять там, глядя в сад.

Сидя в кресле, Исабель глубоко вздохнула. Ее удивляло иногда, как реально то, что она воображает, то, чего никогда не произойдет. (Что происходит? Ничего. Она просто сидит в кресле в безмолвном доме и просидит еще какое-то время.) Но он был так добр недавно в кабинете, так заботлив, сидя напротив за столом: «Как вы переносите эту ужасную жару, Исабель?» — так что она позволила себе и дальше воображать его, прислонившегося к подоконнику, пьющего что-то холодное. Он будет стоять, глядя в окно, глядя на грабли, оставленные в саду у стены, а затем он поставит стакан в раковину и поднимется по лестнице, потому что пора будет принять душ после работы в саду.

Его интимные части тела, о, невероятная тайна их, влага и тепло в средоточии, где соединяются ноги. Временами Исабель воображала эту часть его возбужденной, но теперь она видела ее удовлетворенной, влажной и теплой, стесненной там, в трусах. Она любила его, и ее трогало, что он всегда носил с собой эту личную, интимную часть себя. Какая ирония судьбы в том, что существует в этом мире человек (она, Исабель Гудроу), женщина, которая, будь у нее хоть маленький шанс, с удовольствием прикоснулась бы с необыкновенной нежностью и любовью к этой стареющей части этого стареющего тела. Конечно, каждый человек мечтает, чтобы кто-то коснулся его именно так, с нежной, нежной любовью, и определенно, эта холодная рыба Эмма, которая ходит с таким видом, будто ей все дурно пахнет, и которая не уважает интимность человеческого горя (насплетничала Пег Данлап об Эми), — вовсе не та женщина, что умеет любить мужчину нежно и деликатно. Как умеет она сама — Исабель.

Такая вот жизнь. Живешь себе по соседству с мужчиной годами, работаешь с ним каждый день, сидишь позади него в церкви, любишь его почти идеальной любовью… и ничего.

Ничего, ничего, ничего.

Что-то мелькнуло среди деревьев, кто-то шел по дороге. Исабель видела, что девушка — Эми — медленно идет, понурившись входит во двор. Видеть Эми было мучительно, но почему?

Потому что она выглядела несчастной, плечи опущены, шея такая трогательно-беззащитная. Шла она медленно, еле передвигая ноги. Это была ее дочь, и это была ее вина. Она все сделала плохо, не по-матерински, и это юное отчаяние, идущее по двору, было лучшим доказательством ее неправоты.

Но вдруг Эми выпрямилась, глянула на дом исподлобья и, казалось, осознав присутствие Исабель, изменилась. Она выпрямилась, ноги стали длинными и ровными, груди под майкой округлились — не большие, не маленькие, часть радующей глаз симметрии, лицо стало казаться умным и хитрым. Испуганная Исабель сидела, не двигаясь, в кресле.

И вдруг разозлилась. Гнев появился в ту же секунду, когда она увидела тело дочери. Дело было не в женской размолвке, и не в том, что Эми лгала ей месяцами, и не в том, что Исабель ненавидела дочь за то, что та составляла смысл ее жизни. Она ненавидела ее, потому что Эми наслаждалась любовью с мужчиной, в то время как она сама была лишена плотских радостей.

Страшно было вспомнить, как это началось. В тот день в июне, когда Эйвери, отводя глаза, рассказал ей, что видел ее дочь в лесу «полураздетой». И как потом его лицо побагровело, когда он добавил: «Совершенно раздетой выше пояса. Ниже я не разглядел». (Лгун… Эйвери Кларк заметил и задранную юбку, и длинные бледные ноги, и клочок волос, видел, как ее рука взлетела к коленям, когда девочка увидела, что он подсматривает, — мелочи, которые Эйвери часто вспоминал, но не рассказал ни Исабель, ни жене.) И он сказал Исабель тогда:

— Мужчина ее ласкал. Выше пояса, я имею в виду.

Бедный Эйвери! Его лицо краснело, когда он, заикаясь, выдавливал из себя эти слова.

Но Исабель затошнило от этих слов. Эми — нагая, предлагающая свою грудь… наслаждалась всем этим, получала удовольствие. И дело не в том, что было бы лучше, если бы она отдавалась без удовольствия, но она ведь наслаждалась! Исабель была почему-то уверена, что Эми с удовольствием разделяла наслаждения партнера, и потому ей хотелось заплакать. Несмотря на замечание Арлин Такер, которое она сделала несколько лет назад безапелляционно — и Исабель никогда не забывала его, — что девочки-подростки, имевшие половой контакт, никогда не получают удовольствие, потому что еще сексуально не развиты (с какой стати она так решила?), Исабель знала, что это неправда.

Она знала, что это ложь, потому что касания рук Джейка Каннингема много лет назад наполняли ее очень сильным чувством. Она знала, потому что и через годы она помнила это чувство во всей его полноте — невыносимое наслаждение. Она в бешенстве вскочила с кресла, промелькнула мысль, что с тех пор она жила под постоянным давлением из глубины души, со всплесками, ударами страстного желания, что она хотела, хотела, хотела мужчину, чтобы снова получить это немыслимое удовольствие.

И вместо нее это удовольствие испытала Эми (чтобы не столкнуться с Эми, чьи шаги уже были слышны на крыльце, Исабель бегом бросилась наверх — в свою спальню).

Эми так горячо защищала этого человека. Так не защищают человека, если ты не отвечала столь безрассудно на прикосновения его рук. А что делать с грязными намеками, которые этот человек делал в своей квартире в тот день? Когда сказал, что Эми не нуждается в обучении, или что он тогда сказал, не менее ужасное? О чем он, на что он намекал? Что Эми все умеет?

Как Исабель ненавидела ее. (Она закрыла дверь спальни и села на край кровати.) Это несправедливо!

Несправедливо слышать все время о свободной любви, о парнях и девушках, живущих вне брака, меняющих партнеров, когда прежний наскучил, об этих грязных девицах-хиппи с цветами в волосах. Исабель читала, что теперь в университетских городках доктора раздают противозачаточные пилюли всем, кто хочет, что девицы относятся к своим юным телам, как к игрушкам.

Это причиняло боль.

Ей больно было видеть билборды, теле-, да и любую рекламу, в которой товар представляли соблазнительные молодые женщины. И казалось, что все рекламы используют только их. Казалось, любая реклама несла сексуальный подтекст. Все занимались любовью всем на потребу.

Было слышно, как внизу, на кухне, дверь открылась и закрылась.

— Мама?

Исабель не сдвинулась с кровати, слушая, как Эми медленно поднимается по лестнице.

— Мама?

— Я отдыхаю! — крикнула Исабель из-за двери.

Она слышала, как Эми остановилась.

— Я хотела убедиться, что ты дома, — сказала Эми.

— Я дома. — Исабель знала по тишине, что Эми была все еще рядом. — Ты хорошо провела время? — спросила Исабель в конце концов, лицо ее, сидящей в одиночестве, было сковано гневом.

— Нормально.

Опять тишина в коридоре и такая же тишина в спальне Исабель, обе они замерли, выжидая.

Потом Эми прошла по коридору в свою комнату.

В спальне Эми было ужасно жарко. Эми закрыла дверь, включила вентилятор, развернула его к кровати и легла, свесив ногу. Вообще-то она надеялась поговорить с матерью. После дома Стейси, холодного, как его обитатели, пройти по своему двору и увидеть мать было облегчением, ощущением своего дома.

Но дом не был своим. Нечего и надеяться. Мать была по-прежнему нестерпима. Но чего она ожидала? Что мать встретит ее у двери и скажет: «Доченька, я тебя люблю, поцелуй меня»? Это была чужая мать. Даже тогда, когда Эми была маленькой и прибегала с оцарапанным коленом, плача, Исабель просила ее перестать плакать. «Стисни зубы и терпи», — говорила она. И теперь она якобы «отдыхала» в своей комнате — чепуха на постном масле, ведь Эми только что видела ее у окна.

Поэтому нет никакого смысла радоваться дому. И она не радовалась. Хотя, вспомнив Деби Кей Дорн, она снова спросила себя: почему тогда девочка просто исчезла из своего дома, почему ее не нашли до сих пор? В газетах о ней давно ничего не писали. По телевидению на прошлой неделе диктор только и сказал: «Продолжаются поиски Деби Кей Дорн» — и все. Эми перевернулась на живот. Какая жуткая история с этой Деби.

И она же подтверждала, как глупо ведет себя Исабель. Любая другая мать была бы рада видеть дочь рядом, сидеть с ней за столом и разговаривать, вместо того чтобы тащиться наверх по лестнице «отдохнуть». Лучше бы Эми подольше побыла с Полом Биллоусом или осталась у Стейси.

Хотя Стейси вгоняла ее в тоску, особенно после этого кино, когда они пришли в комнату Стейси и та показала ей книгу о сексе, подаренную новым ухажером. Эми даже не знала, что у Стейси появился новый приятель, но он появился — парень по имени Джошуа, который уже заканчивал школу. Он купил ей эту книгу о сексе. Там были рисунки с разными позициями, и это заставило Эми думать о мистере Робертсоне, что было невыносимо. Парень в книге был с бородой, как у мистера Робертсона, а у женщины, с которой он проделывал все это, были прямые волосы. Картинки в книге заставили Эми почувствовать себя ужасно одинокой (и возбуждали беспокойное любопытство, потому что эта штука у мистера Робертсона, наверно, выглядела так же, с шишкой на кончике, и маленькими мешочками с другой стороны, и с волосами). Она сказала Стейси, что ей надо вернуться домой, прежде чем мать взбесится, но на самом деле она не могла больше оставаться и ей хотелось покурить в лесу, сидя на камне в одиночестве.

И тогда она встретила Пола, и это было само по себе странно, потому что она не знала его, а он вел себя так, будто они друзья. Конечно, он хотел узнать что-нибудь о Стейси, ведь ее родители не разрешили даже звонить. Эми ничего не сказала о новом приятеле Стейси, она просто сказала, что Стейси в порядке.

— Хорошо, — сказал Пол, кивая. — Потому что я действительно беспокоюсь, ты же знаешь.

— Еще бы, — ответила Эми, — конечно знаю.

Он предложил Эми прокатиться в его новом автомобиле.

— Нравится? — спросил он, улыбаясь.

Его зубы, как и огромные глаза, казались влажными, огромная ладонь ласкала рычаг переключения скоростей.

— Класс! — сказала Эми. — Замечательно. — Она не знала на самом деле, что говорят в таких случаях про новые машины.

Это была маленькая спортивная модель голубого цвета с серой обивкой салона.

— Мне нравится цвет, — добавила она, нерешительно поглаживая серую виниловую обивку под собой.

— Урчит, как киска, а? — сказал Пол.

Она кивнула, заметив, что его рот похож на рот Стейси, такой же чувственный, губы, какими только целовать, гладкие щеки, светящиеся изнутри, влажные зубы ослепительной белизны.

Он выехал на Четвертую дорогу, чтобы показать, как замечательно машина набирает скорость и как быстро может мчаться, и даже постучал по спидометру, чтобы она обратила внимание на цифры: 70 миль в час, потом 80, 90. Казалось, что сама дорога мчится, когда она испуганно смотрела через лобовое стекло, какой-то дикий приводной ремень сошел с ума, несясь под ними.

— Ну вот, — сказал Пол, с ухмылкой глядя на спидометр, стрелка которого дрожала на отметке «100». — Ну не красавица ли эта крошка?

Он притормозил.

— Ты когда-нибудь ездила с такой скоростью?

Эми покачала головой.

— Страшно?

Эми кивнула.

— Я больше не буду. — Он выглядел виноватым. — Просто выпендривался, — сказал он, и его щеки потемнели.

— Да ладно, — сказала Эми. То, что машина уже не мчалась, сделало ее более разговорчивой. — Новая машина, и всякое такое. Я тоже ношусь с обновками — каждый раз хочется поиграть с ними.

Он взглянул на нее и развернул машину по направлению к городу.

— Ты классная девчонка, — просто сказал он, — я хочу тебе что-нибудь купить.

— Да не надо, — сказала она, смущаясь, — правда, это лишнее.

Но ему очень хотелось, она это видела, и через пару минут они зашли в магазинчик, и он купил ей помаду и тушь для ресниц. Помада была из дорогих.

— Боже, — ахнула она, — спасибо.

Она стояла у обочины, подобравшись, оглядываясь, — не дай бог ее мать окажется тут.

— Не подвози, я сама дойду, — сказала она, — надо мышцы поразмять.

Но счастливый Пол не мог остановиться.

— Минутку, — сказал он и исчез за дверью цветочной лавки рядом с магазином. И тут же вышел с огромным букетом маргариток, упакованных в кулек.

— Тебе, — сказал он, ослепляя ее белозубой улыбкой, — ты была так добра к Стейси. И ко мне. Ты классная девчонка, Эми.

Эми села и приблизила вспотевшее лицо к вентилятору. Как хорошо, что есть кто-то, кто может сказать тебе такое. Правда. Но она не понимала, почему встреча с Полом опечалила ее. Эми закрыла глаза под струей воздуха. В комнате стояла жара и запах, как на чердаке. Волосы были влажны до корней, и она ощущала легкий холодок.

Перед тем как вернуться домой, она пошла в школу и, проникнув туда через спортивный зал, где дверь была не заперта, прошла по тихому коридору и оставила цветы у кабинета мистера Робертсона.

Настал август. Небо побледнело и, казалось, поднималось все выше с каждым днем, становясь похожим на мембрану купола, опухшую от усталости. Пег Данлап, женщина из церкви, член рождественского комитета, которая спала с отцом Стейси, провела один из жарких полдней в супермаркете, где было прохладно и где она могла следить за ничего не подозревающей миссис Берроуз, толкая тележку то по одному ряду, то по другому. Скрывшись под черными очками, Пег копалась в куче капусты и наблюдала, как жена ее любовника изучала банки с повидлом и вареньем. И не могла объяснить себе, почему это занятие наполняло ее восторгом и одновременно причиняло невыносимую боль.

В квартирке на верхнем этаже, в нескольких милях от универсама, Линда Ланьер, учительница испанского, в этот же самый безобразно жаркий полдень лежала в кровати нагая с Ленни Манделем, оба они обстоятельно постанывали и потели, елозя на смятых простынях. Маргаритки, найденные удивленным Ленни Манделем в школьном коридоре, теперь свисали из молочной бутылки рядом с постелью (миссис Мандель позвонила сыну в школу, чтобы попросить его купить горчицу, но ей сказали, что он уже ушел).

А за рекой, в конторе, Толстуха Бев маялась животом. Уже несколько дней, как только она приходила на работу, у нее начинались рези, а потом отходили кошмарные газы. Осторожно идя по комнате, она сжимала сфинктер, чтобы не опозориться. Ей казалось, что вся нижняя часть тела вот-вот взорвется, и, только благополучно добравшись до стульчака, она обнаруживала, что не может выдавить ничего, кроме громкого порыва ветра. Больше ничего.

По крайней мере, появилась тема для разговора с Дотти. Она явно не хотела обсуждать сообщения об НЛО.

— Честное слово, — сказала она, усевшись обратно за свой стол, — мои кишки урчат уж слишком сильно.

Дотти Браун подняла глаза, наморщив лоб.

— Правда? — спросила она, и Бев увидела, что Дотти не вникает в разговор, что-то стояло между Дотти и остальным миром, эта дистанция сверкала в ее глазах, которые не были сосредоточены на Бев, это проявилось и в некоторой экзальтации ответа. «Правда?!».

Усталость охватила Бев, будто она плыла за кем-то, будто ей надо было говорить громче, быстрее, более выразительно, чтобы держать на плаву Дотти. Печатая, Бев наблюдала за подругой краем глаза. На лице Дотти лежало выражение физической боли — вот что дошло наконец до Бев, когда она, печатая, наблюдала за подругой. Она вспомнила, что у тети, которая умирала от рака несколько лет назад, было то же выражение, что у Дотти теперь, как будто в глубине глаз шла какая-то борьба, какой-то мучительный оскал… что-то вроде того… Бев встревожилась.

— Дотти, — сказала Бев. Она перестала печатать и покосилась на подругу.

Дотти подняла голову и удивилась.

— Дотти Браун, у тебя все в порядке?

Раздражение мелькнуло на лице Дотти.

— А почему ты спрашиваешь?

— Потому что ты выглядишь необычно, — заявила Бев откровенно. — Я знаю тебя давно, и ты сегодня какая-то не такая.

— Ради бога, — тихо ответила Дотти, — если бы космический корабль приземлился в твоем дворе, ты бы тоже выглядела необычно.

Разговор принимал опасное направление. По желудку Бев прошла судорога. Она не верила истории с НЛО и думала, что Дотти это известно. Но каждый раз, когда Дотти сталкивалась с неверующими (языкастая Ленора Сниббенс — самый тяжелый случай), ее глаза наполнялись слезами негодования и она говорила тихо, что никто в мире не в состоянии ничего понять, пока сам не испытает.

— Это справедливо, — говорила Толстуха Бев, чтобы поддержать подругу, и разговор прекращался.

— Но я имею в виду твое здоровье, — сказала Бев на этот раз. — Ты себя нормально чувствуешь? Кровотечения прекратились? Шов еще отекает?

— Меньше, — сказала Дотти и закурила.

— Не могу видеть, что ты куришь опять, — добавила Бев, заводя себя, и Дотти посмотрела на нее пренебрежительно, давая понять, что в собеседнице не нуждается. — Ты вдохновляла меня, — объяснила Бев, — я всегда полагала, что настанет день и я брошу курить только потому, что ты бросила.

— Ну, я теперь никого не вдохновлю, — сказала Дотти и осторожно положила сигарету в стеклянную пепельницу, лизнув палец, прежде чем начать листать стопки счетов. — Проехали, но большое спасибо.

Бев вздохнула и принялась рассматривать свои ногти.

— А Уолли? Как он к этому отнесся?

— К чему?

— К гистерэктомии, и вообще. Иногда мужчины ведут себя странно. Я знала человека, который откровенно плакал, когда врач сказал, что вырезал яичники его жене. Здоровенный мужик не выдержал и заплакал. И никогда не спал с ней больше.

— Все они как дети малые. — Дотти потянулась за сигаретой.

— Да, это правда.

Она должна набраться сил и честно сказать Дотти, что с трудом верит в НЛО и что она беспокоится по этому поводу. Они дружат много лет и должны поставить точки над «і».

— Уф, — сказала Бев, наклонившись через стол к Дотти, — мои кишки взбесились. — Она рывком отодвинула стул и встала. — Звиняйте, — сказала она, — но я пойду и постараюсь выдавить арбуз.

Она видела, как слезы брызнули из глаз Дотти, и если бы она не боялась, что арбуз лопнет, то не встала бы со стула.

— Стейси родила ребеночка, — сказала Эми.

Исабель подняла глаза от плиты и посмотрела на Эми:

— Уже?

Эми кивнула.

— Родила, — повторила Исабель, — уже родила?

— Да. Родила. Ее мать позвонила. — Эми встала и начала убирать посуду.

— Расскажи мне. — Глаза Исабель следовали за Эми, она побледнела, настаивая на ответе.

— Да нечего рассказывать, — ответила Эми, пожав обнаженными юными плечами, которые замерцали, когда она потянулась в своей маечке без рукавов. — Родился ребенок — и дело с концом.

Было хамством так говорить с матерью, но она теперь всегда так разговаривала с ней — откровенно грубо, презрительно. До этого лета она себе такого не позволяла.

— Вряд ли с концом, — сказала Исабель. — Это вряд ли.

Эми не ответила, ненавидя сам тон заявлений родительницы — самодовольные, всезнающие замечания ее повисли во влажной атмосфере кухни.

«Я знаю кое-что, тебе еще не известное, — говорила мама, когда Эми была маленькой, — так что поверь мне». Это значило, что в своем превосходстве знания и опыта Исабель не считала Эми достойной объяснений.

— Разве Стейси никогда об этом не говорила? — Исабель спросила нерешительно, сворачивая салфетку в тугой рулик и глядя искоса на Эми, которая продолжала убирать со стола.

— О чем — об этом?

— Чтобы отдать ребенка.

Лицо Эми на мгновение омрачилось, как будто она пыталась вспомнить, что Стейси говорила.

— Я думаю, она боялась рожать, — признала она, ставя тарелки в раковину. — Она никогда не жаловалась, это точно, но думаю, она боялась, что будет больно. Хотя ее мама сказала мне, что все прошло нормально.

Эми вспомнила женщину в учебном фильме, который отец Стейси принес однажды: лицо, искаженное до неузнаваемости, признаки невыносимой боли.

— Это действительно так больно?

Эми отвернулась от раковины, задав вопрос с неожиданной искренностью.

— Да уж, удовольствие небольшое.

Исабель перестала складывать салфетку и выглянула в окно. На ее лице — Эми успела заметить, прежде чем мать отвернулась, — появилась озабоченность и крайняя уязвимость, Эми увидела тревогу в лице — мать пыталась не заплакать.

Какое-то время был слышен только звон тарелок в мойке, звук льющейся воды, писк закрытого крана, звяканье вилок, брошенных в сушку.

Потом Исабель заговорила. Эми, стоя у раковины, могла сказать по звуку, что мать все еще смотрит в окно.

— Так что, Стейси никогда не говорила, что она чувствует при мысли об усыновлении ее ребенка?

— Нет.

Эми тоже не обернулась. Она сполоснула чашку под краном и положила ее в сушку.

— Но я иногда думала об этом, — добавила Эми честно. — Я имею в виду, она может встретить его на улице лет через сорок пять и не узнать. Это довольно странно, я думаю. Но я никогда не спрашивала ее, думает ли она об этом.

Исабель не отвечала.

— Я просто не думала, что должна спросить ее, ты же понимаешь.

Эми обернулась, все еще держа руки в мыльной воде. Исабель по-прежнему глядела в окно, ее «французский пучок» на затылке от жары потерял форму, пряди выбились и рассыпались по ее длинной белой шее.

— Мам?

— Нет, я думаю, что ты была права, что не спросила. — Исабель повернулась, улыбаясь виновато, по щекам ее действительно текли слезы. Она быстро вытерла их салфеткой, которую еще держала в руках. — Нет, ты правильно сделала, — повторила она. — Не следует задавать лишние вопросы, если они могут причинить людям боль.

Казалось, она взяла себя в руки, высморкалась и, встав из-за стола, выбросила салфетку в мусорную корзину.

— Ты должна навестить ее, — сказала Исабель, убирая оставшуюся посуду со стола. — В какой она больнице?

— Ты имеешь в виду, что я должна пойти к ней в больницу?

— Ну да. Именно туда… Куда же еще?

— Она в Арунди. Не в Хенкоке. — Эми прополоскала еще одну чашку и подвинулась, когда Исабель положила вилки и ложки в мойку.

— Позвони туда и спроси, когда у них часы посещений, — сказала Исабель, настаивая на своем, и протерла стол губкой. — Я отвезу тебя сегодня вечером. Не волнуйся, — добавила она, будто читая мысли Эми, — я не пойду с тобой. Подожду в машине.

— Ты уверена? — спросила Эми. — В самом деле?

— Иди, — Исабель кивком указала наверх, — поменяй кофточку, эта выглядит несвежей. — (На самом деле из-под нее выглядывали сияющие девичьи плечи, и это слегка нервировало Исабель.) — Я сама позвоню в больницу.

Через несколько минут, когда Эми спустилась в новой блузке, причесанная — волосы уже отросли и вились за ушами, — Исабель стояла возле посудного шкафа.

— Восемь часов, — сказала Исабель, — но не пойдешь же с пустыми руками.

— Что? — спросила Эми. — А что я могу ей принести?

— Да вот, — Исабель сняла корзинку с полки, — давай наберем цветов в саду и уложим в корзинку.

Несколько минут они трудились, вернее, занята была Исабель, а Эми наблюдала. Исабель устлала корзинку алюминиевой фольгой, и, взяв совок, они вышли в сад, где Исабель опустилась на колени и выкопала ноготки и колокольчики, набив корзину землей. Она работала с воодушевлением, капельки пота выступили над губой, в ложбинках под глазами. Эми, наблюдая за матерью, даже отвернулась.

— Так они дольше простоят, — сказала Исабель, выпрямляясь и вытирая лицо тыльной стороной руки, — чем если бы мы просто сорвали их.

— Да и смотрятся лучше. — Эми поглядела на корзинку, впечатленная результатом.

— Загляденье, правда? — Исабель оглядывала корзину, поворачивая ее из стороны в сторону.

Они вернулись в дом, где Исабель нашла белую ленточку и обвила ею ручку корзины, а затем ножницами (ни она, ни Эми не вспомнили в тот момент, что это были те самые ножницы, которые остригли волосы Эми) подрезала концы ленты, так что две белые завитушки свисали над голубым и желтым.

Больница была частная, из новых. Она походила скорее на скромное современное офисное здание, чем на госпиталь. Это было строение всего в два этажа с рядом окошек в цементных блоках, расположившееся в стороне от дороги. Входные двери были из стекла, но затемненного, и для Эми, которая вглядывалась в них через ветровое стекло, они казались труднопреодолимыми. Исабель припарковалась на краю автостоянки.

— Что теперь? — спросила Эми, держа корзину с ноготками и колокольчиками на коленях, холодок земли из корзинки начал ползти по ее бедрам. — Я же раньше никогда не была в больнице.

— Просто скажи им, что ты пришла к Стейси. Как ее фамилия?

— Берроуз. Они пускают детей?

— Тебе шестнадцать лет, — сказала Исабель и окинула взглядом Эми, оценивая, — но если кто-нибудь спросит, ты можешь рискнуть и сказать, что восемнадцать. Тогда пустят наверняка.

Эми взглянула на мать. Исабель никогда прежде не предлагала соврать. Эми приоткрыла дверцу машины, но потом заколебалась.

— Что, если в случае Стейси, я имею в виду, что она родила ребенка в таком возрасте, вдруг к ней не всех пускают?

Исабель не знала, что ответить.

— Это было бы несправедливо, — сказала она.

— Да, но если?

— Тогда скажи, что ты родственница. Раз надо.

— Хорошо. — Но Эми колебалась. — А ты что собираешься делать? У тебя есть что-нибудь почитать?

Исабель покачала головой:

— Иди уже.

Провожая Эми взглядом (темно-синие шорты из «Сирса» хорошо смотрелись с белой блузкой), Исабель внезапно распознала в дочкиной походке нерешительность, но она так ходила с детства. В радующей глаза симметрии ног, уходящих сейчас от нее, Исабель увидела нечто знакомое: правая нога Эми косолапила — ее всегдашний, характерный признак застенчивости — почти незаметный дефект походки, как будто девушка прятала невысказанные слова: «Я боюсь». Исабель вздрогнула, два образа Эми странно слились перед ее глазами — взрослой девушки с корзиной цветов в руках и маленькой кудрявой девчушки, идущей по тропинке к дому Эстер Хетч с пластмассовой куклиной головой в крохотных ручках.

Никто и не думал Эми ни о чем спрашивать. В тихих коридорах медсестры казались сонными, равнодушными, они махали рукой в неопределенном направлении, показывая путь.

Стейси была одна. Она сидела в постели, обложившись подушками, словно выжидая, с пустым выражением лица, которое сменилось изумлением при виде Эми.

— Привет, — сказала Стейси. — Ни хрена себе, здорово!

Она протянула руки, словно ребенок, просящийся на ручки, и корзина цветов оказалась под угрозой гибели в тряске нервного смеха, неуклюжих объятий и поцелуев, но была спасена в последнюю минуту и благополучно приземлилась на колени Стейси. Она смотрела на корзинку сияющими глазами.

— Эми, это так красиво!

Девушки любовались маленьким садом на коленях Стейси, буйством ноготков, чуть заметным увяданием колокольчиков.

— Это мама сделала. Для тебя, — сказала Эми.

— Твоя мать?

Эми кивнула.

— Чертовски странно.

Эми снова кивнула.

— Родители совершенно чокнутые. — Стейси медленно покачала головой, поставив корзинку на тумбочку. — Мои предки тоже вели себя клёво, когда я начала рожать, а вот сегодня, когда стало скучно, потому что эти дебильные врачи оставляют меня здесь торчать на три дня, я попросила родителей поставить телевизор, но они сказали: «Нет, вряд ли это удачная мысль».

— Чего это?

— А я почем знаю. Смотри, они мне грудь перетянули. — Стейси распахнула больничный халат, чтобы показать Эми, как под рубашкой грудь была свита полосками белой ткани. — Болит охренительно.

— Родители перетянули?

— Нет, медсестра. Потому что молоко должно появиться вроде.

Эми повернулась и оглядела эту угловую комнату — стерильную до тошноты. Она осторожно присела на край синего винилового стула, приставленного к стене, но Стейси попросила:

— Нет-нет. Сядь поближе, — похлопав по постели и подвинув ноги, чтобы освободить место.

Эми встала со стула и села на кровать.

— Ты не изменилась, — сказала она, изучая подругу. — Но еще выглядишь беременной.

Через простыню было видно, что живот еще не опал.

— Я знаю. Так будет какое-то время, пока матка не уляжется вроде. У меня блядски невыносимые боли. Пару часов назад надо было пописать, так они дали мне судно, и целый сгусток крови вышел размером с грейпфрут. Я думала, что помру, но медсестра сказала, что это просто детское место. Наверное, то самое, что кошки съедают. Ну, ты понимаешь, если бы я была кошкой…

Они помолчали. Тогда Эми сказала:

— Ну. И хорошо, что ты не кошка.

— Действительно.

Стейси повозилась с кнопкой, которая зажужжала, когда она нажала ее, чтобы сесть, подняв изголовье кровати.

— Вот, — сказала она, подвинувшись опять, чтобы Эми наконец-то села (или прилегла) на кровать рядом с ней.

— Дай мне. — Эми нажала кнопку сама, и они обе растянулись на кровати. Нажала снова — и изголовье поднялось. — А где твои родители? — спросила она.

— Дома, я думаю. Наверно, мать пила весь день. — Стейси посмотрела на ноги Эми, лежащие поверх простыни. — Она вела себя прилично, а потом уснула в кресле. И отец потащил ее домой. Она еле волочила ноги. Я думаю, что она уже хорошо поддала.

Эми нажала на другую кнопку, и их ноги медленно поднялись.

— Я не знала, что твоя мать бухает. Мать мистера Робертсона пила.

— Кто такой этот Роб… Ах да, учитель. Моя мать выпивает по праздникам.

Эми опустила кровать и посмотрела на потолок, он был сделан из белого прессованного пластика с небольшими отверстиями.

— Кто-нибудь сказал Полу?

— Мама. Он хотел приехать сюда, но мы сказали ему, чтоб даже и не думал.

— Я видела его на днях, — сообщила Эми. — Он покатал меня на новой машине.

Стейси устало махнула рукой:

— Пол, я не хочу думать о Поле.

— Ладно. — Эми по-прежнему смотрела в потолок. — Я больше не работаю на фабрике. Этот мудак Эйвери Кларк ненавидит меня, но матери сказал, что у них кончились деньги. Ты бы его видела, Стейси. Скучнее быть не может. Из тех, что трахаются раз или два в жизни, только чтобы обрюхатить жену.

— Ты удивишься, — сказала Стейси, — но люди странные существа. У них есть тайны, которые ты даже представить не можешь. У отца был пациент однажды, не в Ширли-Фоллс, который был мистер Совершенство, господин Правильный. Владелец банка, вроде того. И он платил самым дорогим проституткам просто за то, что они раздевались, становились на четвереньки и катили яйцо перед ним по коридору.

Эми вытаращилась на Стейси.

— Ага, дикость, — сказала Стейси. — Никакого секса, просто катить яйцо по коридору. Я слышал, как отец рассказывал это маме ночью.

— Я думала, психиатры не имеют права раскрывать тайны пациентов.

— Чушь. Никогда не доверяйся психиатру. Отличные у тебя сандалии. Мне всегда нравился этот фасон.

Вместе они смотрели на ноги Эми.

— А мне никогда не нравились, — сказала Эми. — Мне отвратна вся моя одежда. Как эти сраные шорты из «Сирса», и только потому, что мама не разрешает мне носить короткие.

— Одежда… — размышляла Стейси. — Скоро я смогу носить нормальную одежду.

— Я ненавижу мать, — сказала Эми, переполненная ненавистью к шортам, — причем мне было приятно, что она сделала этот букет для тебя, но она чокнутая. Я ее ненавижу.

— Да, — сказала Стейси равнодушно. — Я свою тоже.

Она посмотрела на Эми.

— Знаешь что? — прошептала она. — Одна из медсестер дала мне подержать ребенка. Я не имею права, но одна из ночных сестер рано утром потихоньку вынесла его и позволила мне подержать.

Голубые глаза Стейси смотрели на Эми.

— Он красавчик, — прошептала Стейси. — По пути домой загляни через стекло в комнату для новорожденных. Он в последнем ряду, в правом углу. Медсестра сказала мне. Ты его узнаешь, у него огромная голова и рыженькие волосы. — Стейси качнула головой. — Он очень красивый.

Эми с матерью ехали домой в полном молчании. Она в порядке, сказала Эми, садясь в машину, и притихла. Эми сидела, отвернувшись к окну, и Исабель, которая уже открыла рот, собираясь задать вопрос, закрыла его. Было уже темно. Они проезжали мимо домов, лужаек, бассейнов, смутно видневшихся в туманном свечении фонарей, фар и окон домов.

Где-то сейчас мистер Робертсон?

Водитель впереди включил подфарник и выключил, повернув, красный свет еще мигал, когда он съезжал на другую дорогу. Потом еще долго были видны только деревья — ели и сосны, стоящие по обочинам во мраке. И в этой молочной вечерней темноте Эми молча сидела рядом с матерью и воображала себя голой, катящей яйцо по длинному сосновому полу коридора, где приличного вида мужчина в деловом костюме (как один из диаконов, которые ходили с тарелкой для подаяний в церкви) скорчился с невыносимым вожделением на лице.

— Еще разок, — шептал он, умоляя ее, — покати еще раз.

И она согласится, она будет катить яйцо умело, не спеша, равнодушно поглядывая на мужчину, уставившегося ей в зад. Запах реки наполнил машину, они въехали в Ширли-Фоллс.

— Я видела ребенка, — сказала она Исабель. — Вообще-то нельзя, но Стейси сказала мне, где он, и я заглянула, уходя.

Она не рассказала матери, что стояла в больничном коридоре, шепча молитву, посылая через стекло благословение спящему рыжему ребенку, благословение, о котором он никогда не узнает. Она поведала ему, что видела, как он рос в животе матери, когда они сидели на своем излюбленном месте в лесу, и что она, Эми, клянется любить его всегда — этого она тоже не рассказала матери.

Исабель ничего не ответила. Они въехали во двор в тишине.