Эми и Исабель.

Глава 12.

Мисс Давиния Дейбл — учительница математики, чье падение со ступенек погреба привело к появлению у нас мистера Робертсона, уже исцелилась от травмы черепа, провела скучную и раздражавшую ее весну дома взаперти и теперь планировала осенью вернуться в школу. Пришло время этому самому Робертсону сматывать удочки! Но, празднуя день рождения ветреным днем в начале июня, Давиния Дейбл решила прокатиться по дорожке на штуковине, которая на самом деле была огромным трехколесным велосипедом, перевернулась на асфальте и сломала ногу. Ее шестидесятитрехлетний брат, бледный и перепуганный, чувствовал свою вину — именно он подарил ей этот велосипед, у которого было одно огромное колесо впереди и два маленьких сзади. Он надеялся, что сестра летом сможет кататься в город за мелкими покупками, приторочив соломенную корзину к рулю. Положит туда книги из библиотеки или буханку хлеба, например. Но вот она лежит, растянувшись на земле, а туфля ее улетела на клумбу гиацинтов.

Так что Эмме Кларк, жене Эйвери, пришлось навестить ее в больнице. Эмма Кларк была членом комитета при конгрегационной церкви, и настала ее очередь проведывать больных. Она стояла у спинки кровати, грациозно скучая, и обсуждала цветы на окне и больничную еду, стараясь не замечать неприятного запаха, который наполнял больничную палату.

Похоже, Давиния Дейбл лежала в жару, ее лоб блестел, а щеки пылали. Но она не останавливаясь говорила о том, как скучает по школе. Эмма Кларк в какой-то момент решила рассказать ей о девочке — дочери психиатра, которая ходит в школу уже на приличном сроке беременности, и о том, что в школе всем на это наплевать.

Давиния покачала головой. Она уже слышала об этом, но кто в такое поверит? Но речь идет о дочери психиатра — вот что интересно, не правда ли? (Эмма кивнула, она тоже полагала это интересным.) Давиния сказала, что удивлена, насколько все изменилось по сравнению с прежними временами, и она полагает, что это отвратительно.

Эмма Кларк уже устала кивать и была готова спастись бегством.

— О, тогда не могли бы вы позвать медсестру? Я уже справилась, и судно уже можно из-под меня унести, — заявила Давиния, триумфально склонив голову.

По пути домой Эмма Кларк не могла отогнать от себя малоприятные видения. Теперь было очевидно, что на протяжении всей их беседы Давиния Дейбл, лежа на судне, ответственно совершала свои большие дела. Эмма хмурилась навстречу светлому и чистому июньскому дню, раздраженная тем, что Эйвери заставляет ее исполнять церковные обязанности. И она решила, что по возвращении домой выложит начистоту, как ее тошнит от членства в «Солнечном клубе».

Но погода стояла чудесная. «Чудесная погода» — так и говорили друг другу горожане, согласно кивая головами. Небо было огромным и голубым, лужайки, покрытые нежными побегами травы, — полны сил. Из гаражей выкатывались жаровни, и их владельцы ужинали на террасах под летние звуки хлопающих сеток на дверях, звон кубиков льда, пока матери звали детей, выписывающих посреди улицы зигзаги на велосипедах.

Исабель в своем домике под елями слушала квакш из соседнего болотца и наслаждалась длинными вечерами. Копаясь в цветочных ящиках на окне или задумчиво сгибаясь в три погибели над бархатцами у дорожки, ведущей к двери, она часто ловила себя на мыслях о немного искривленных губах Эйвери Кларка и о том, как было бы хорошо с немыслимой нежностью прижаться к ним своими губами. Она была уверена, что Эмма Кларк не целовала своего мужа уже тысячу лет: «Пожилые люди этим не занимаются», — думала она, и вдруг Эми закричала из окна:

— Мам, ты не видела мою голубую блузку? С пуговицами на спине?

«Возможно, — возмущенно думала Исабель, — Эмма носит зубные протезы, и потому у нее ужасный запах изо рта. К тому же она холодна как рыба».

— В корзине для глажки, — ответила она дочери, — и, ради бога, не ори.

Она стояла, поправляя пряди, упавшие на лицо, слушая квакш и принюхиваясь к запаху пыльцы календулы на пальцах. Дар божий — подумала она, воображая нежные губы Эйвери, — все это божие дары.

Но этой ночью ей снился дурной сон. Ей снилась Эми — нагая, на поле, где было полно хиппи. И шла Эми к грязному пруду, где мужчина с длинными сальными волосами обнял ее, смеясь. Во сне Исабель бежала по полю и в бешенстве выкрикивала имя дочери. С криком она пробудилась, обнаружив у кровати Эми в рубашке.

— О, детка… — сказала Исабель, смущенная и все еще испуганная.

— Тебе приснился сон, — сказала Эми, и Исабель видела лицо дочери в свете, идущем из коридора, и ее длинное тело в белой ночнушке, склонившееся над кроватью. — Ты меня напугала.

Исабель села на кровати.

— Мне приснился кошмар.

Эми заботливо принесла из ванной стакан воды.

Исабель подоткнула одеяло под себя, думая, как хорошо, что ее дочка — милый ребенок, а не грязный хиппи из сна. Она помнила, что в миле от нее спит Эйвери Кларк. Но сама заснула с трудом. Не отпускало странное, неприятное чувство, будто непереваренное камнем давит в животе.

И Эми не могла заснуть тоже, но это было в порядке вещей, потому что она, улыбаясь, мечтала о мистере Робертсоне. Теперь они уходили в лес каждый день, оставляя машину под деревьями на старой лесной дороге.

Иногда они шли по тропе, держась за руки, иногда — врозь, но вскоре мистер Робертсон умолкал, они садились, прислонясь к серому обломку скалы, и он целовал ее лицо, а иногда, вдоволь наглядевшись на ее рот, он целовал ее в губы долгим и крепким поцелуем, и они тут же, не раздеваясь, ложились на землю, он сверху, одежда терлась об одежду, они прижимались друг к другу, а Эми, переполненная пением в теле, чувствуя влагу между ног и в корнях своих длинных волос, смотрела на голубые небеса сквозь кружева еловых веток или, качая головой, выхватывала взглядом танцующие головки лютиков.

И это было счастье — гладить приоткрытыми губами его лицо, так что ее локоны смешивались с его черными кудрями, или засовывать тонкие пальцы ему в рот и кончиками касаться десен — о, какое блаженство быть рядом с этим человеком.

Прошло несколько холодных ночей, потеплело, по утрам уже становилось жарко. Следующий день был еще жарче, с духотой. И еще хуже — следующий. А через несколько дней появился запах с реки. Небо было бледное, безразличное. Насекомые вились над мусорными баками в подернутом дымкой воздухе, будто у них не было сил приземлиться. Так началось самое жаркое лето в истории Ширли-Фоллс, но никто об этом еще не знал. Но никто особенно и не думал, разве что, поглядывая на свою одежду, люди говорили: «Эта парилка уже извела». Правда, у них имелись и другие заботы. Дотти Браун, например, лежала на больничной кровати (этажом ниже мисс Дейбл) после удаления матки, уставившись пустым взглядом в подвешенный к потолку телевизор, и была счастлива — в глубине души она боялась, что умрет. Но чувствовала она себя странно. На подносе у кровати стоял обед, теплая банка лимонада, расплавившийся шарик льда с лимонной добавкой и пластиковая тарелка с говяжьим бульоном, который напоминал застоявшееся средство для мытья посуды и от запаха которого бедную Дотти мутило. Она думала, что ее муж мог бы уже и появиться. Доктор сказал, что выпишет ее через несколько дней, как только у нее появится стул.

И Барбара Роули, жена диакона, раздражавшая Исабель в церкви и потом в магазине, теперь сама была раздражена. Ее лучшая подруга, тоже жена диакона Пег Данлап, вступила в отвратительную любовную связь с психиатром Джеральдом Берроузом, и теперь Барбара все чаще вынуждена была выслушивать излияния подруги. А сегодня в полдень эта женщина дошла до того, что сообщила, мол, ее внебрачные любовные занятия гораздо приятней исполнять в жару. «Когда его дочка забеременела, я боялась, что он бросит меня. Но вот поди же… — вздох облегчения. — Наоборот, ну, ты понимаешь, что я имею в виду».

Барбара сказала, что ей надо разморозить курицу, и бросила трубку. Она была безмерно оскорблена. Она понимала, что не бывает идеальных браков, что жизнь вообще не идеальна. Но ей так хотелось идеальной жизни и идеального замужества.

Последний день учебы пришелся на вторник, двадцать пятое июня.

Из-за жары учеников решено было отпустить на каникулы пораньше, и им было сказано, что при желании они могут надеть шорты, поэтому школу охватило праздничное волнение, подростки бегали по коридорам в майках, шортах до колен, многие в бейсбольных кепках или в козырьках от солнца. Ощущение было странное, будто это был выходной и школа открылась только для того, чтобы собрать вместе всех буйных городских подростков. Одни сидели на ступеньках у входа, другие улеглись на лужайке, подставляя лица солнцу, поджаривавшему их с белого неба.

Эми сильно отличалась от остальных, потому что этим утром Исабель не разрешила ей надеть джинсы, обрезанные ниже колен. Только голубые шорты, заказанные по каталогу «Сирс», получили бы ее одобрение, но Эми воспротивилась. Она надела белую блузку и бледно-лиловую юбку и чувствовала себя несчастной, по-дурацки одетой, тогда как все ее соученики ощущали себя свободными более, чем обычно, и даже чересчур. Когда старушка миссис Вилрайт пожелала классу приятного лета, почти никто не ответил. Школьники увлеченно хлопали жевательными резинками и громко переговаривались. Эми подумала, что все сразу помчатся праздновать, как только их отпустят. Что и случилось, когда мистер Робертсон объявил о роспуске, прошептав ей напоследок:

— Увидимся после школы.

Во время ланча она пошла со Стейси в лес на их обычное место. Стейси, нырнув в карман за пачкой сигарет, сказала:

— Черт, как я рада, что год закончился, что за глупая, затраханная школа.

Эми с сигаретой в зубах закручивала косу над вспотевшей шеей.

— Это лучше, чем работать со старыми пердуньями на фабрике. Я выхожу в понедельник.

— Ну, — сказала Стейси, — невезуха.

Но вообще-то планы Эми на лето были ей глубоко безразличны, она откинула голову, затянулась и сказала:

— Папаша опять чокнулся. Одно время он вел себя как человек, а теперь снова чокнулся.

— С чего это?

Воздух был неподвижен и горяч, как печка. Стейси пожала плечами.

— Кто знает, таким уродился. — Она попыталась обмахиваться сигаретной пачкой. — У беременных температура тела повышается на десять градусов. — Свободной рукой она вытерла пот со лба. — Он все время пишет статьи в журналы и всякое такое.

Эми кивнула, хотя понятия не имела, что за журналы и статьи Стейси имеет в виду.

— Надо бы ему написать статью под названием: «Почему я — Старый Хрен. Психиатрические исследования Дж. Берроуза — Тошнилиуса, д. м. н.». — Стейси приподняла волосы, проветривая шею. — Ну и жара — охренеть! Тебе повезло с волосами, они и в жару выглядят нормально. Мои похожи на хвост, привешенный к заднице кобылы.

Эми хотела бы пригласить Стейси к себе домой в какой-нибудь выходной, но чем они будут заниматься в этом глупом домишке? На бархатцы любоваться?

Стейси открыла пакет молока и откинула голову. Глотнула несколько раз и сказала:

— На днях я встретила Мэрианн Бамбл с ее мамашей. Ты видела когда-нибудь ее мать?

Эми покачала головой.

— Вылитая Мэрианн, чудная, добрая. И так же обмахивает лицо ладошкой, как и Мэрианн.

— Как нелепо.

— Ага. Молоко теплое. — Стейси скорчила рожу.

Эми курила, глядя, как Стейси выливает молоко на землю. Белая лужица растекалась ручейками, вьющимися в грязи между листьями, и помалу темнела, просачиваясь в землю. Эми уже скучала по Стейси, казалось, что подруги уже нет рядом.

— Интересно, похожа ли я на мою настоящую мать, — сказала Стейси и затянулась, — потому что если все похожи на матерей, то какой, к чертовой бабушке, смысл в жизни?

Едва Эми оказалась в машине рядом с мистером Робертсоном, все показалось более обыденным, чем всегда, хотя на этот раз уроки закончились раньше и они раньше встретились. Солнце стояло высоко и палило с белых небес.

— Мы будем встречаться летом? — выпалила она, как только они выехали с парковки.

Мистер Робертсон взглянул на нее, ничуть не удивившись.

— Я очень надеюсь на это, — сказал он.

— Ну, я же с понедельника выхожу на эту дурацкую работу.

Он кивнул, притормозив у знака «стоп».

— Мы что-нибудь придумаем, — сказал он, чуть коснувшись ее руки.

Она отвернулась, позволяя ветру из открытого окна забавляться ее волосами, она сжала хвостик в кулаке и водила им, как метелкой, по оконной раме. В первый раз она чувствовала, что они вот-вот поссорятся. Раньше это казалось невозможным.

Да и теперь это было невозможно, она не находила для этого слов, хотя и чувствовала, глядя из окна на проносящийся пейзаж, что страшно раздражена: ведь после всех этих поцелуев в лесу он так ничего и не сказал ни о своей жене, ни о себе в связи с их отношениями («Кроме россказней о его прошлом», — подумала она сердито), ничего о важном, ничего о своих планах и надеждах на их совместное будущее.

После долгого молчания, когда он свернул с Двадцать второго шоссе и остановился под деревьями в рощице недалеко от лесной дороги, Эми спросила:

— Вы себя хорошо чувствуете?

— Прекрасно, — ответил он и, вытащив ключ из зажигания, снова коснулся ее руки.

Но он и в правду выглядел рассеянным и молчал все время, и все шло не так, как обычно. Когда он целовал ее, когда обнимал, она чувствовала, безразлично и просветленно, только уколы еловых иголок под голыми ногами и прерывистое, глубокое дыхание человека, который ритмично двигался на ней.

Они оба вспотели. Обнимая его, она чувствовала, как взмокла на спине его мятая рубашка. Наконец он перекатился на спину и сказал, глядя в небо:

— Я думаю, мы оба понимаем, что это был не самый лучший день.

Она ничего не ответила. Помедлив, он протянул ей руку и помог встать. Они вернулись к машине.

— Тебе надо бы поступить в Бостонский колледж, — сказал он вдруг.

Она ничего не ответила и, стряхнув иголки с ног, села в машину.

Он осмотрел царапину на двери и тоже сел в машину спиной к двери, устроив локоть на рулевом колесе. Другой рукой он провел по внутренней стороне ее руки и улыбнулся, когда заметил, что Эми покрылась гусиной кожей.

— Ты дрожишь, — сказал он, — а ведь жарко.

Он ей почти разонравился. Она закрыла глаза, вздрагивая. Приборная доска в молочном свете казалась пыльной. Собственная кожа казалась Эми липкой и скользкой.

— Эми, — сказал он, — ты ведь знаешь, что всегда будешь любима?

Она взглянула на него. Сегодня она молчала слишком долго, но его глаза, добрые и печальные, заставили ее сказать:

— О боже, это звучит как прощание.

Он прижал к себе ее голову, шепча:

— Нет, нет, нет! — и, гладя ее волосы, добавил: — Мы что-нибудь придумаем, малышка Эми Гудроу.

Она потянулась к нему, готовая снова целоваться, но, казалось, в его намерения поцелуи не входили, он хотел просто смотреть на нее. Так что она села, стыдливо уставившись на свои ладони, лежащие на коленях.

— Эми, — попросил он тихо, — сними блузку.

Она встрепенулась, посмотрев на него изумленно. Он наблюдал за ней через полуопущенные веки. Она медленно расстегивала пуговицы, плоские и сияющие, одна из них сверкнула на тусклом солнце.

Эми наклонилась, снимая помятую блузку: сначала одна рука, потом другая, две сосновые иголки еще торчали в легкой ткани. Он взял блузку и вытащил иголки, а потом аккуратно свернул ее, прежде чем положить на заднее сиденье. Она сидела перед ним в лифчике из «Сирса» — простом белом лифчике с крохотной аппликацией-маргариткой между острых чашек.

Пот выступил у нее на лице, и когда он посмотрел на нее, она обтерла рот ладонью и отвела взгляд.

— Сними это тоже, — сказал он совсем тихо, низким, рокочущим голосом.

Она вспыхнула, ей стало еще жарче в разжаренной солнцем машине. Даже веки у нее вспотели, а глаза будто вспухли. Она поколебалась, но потом наклонилась и расстегнула лифчик, кончики пальцев были ледяными. Потом протянула лифчик ему. Не отрывая от нее глаз, он бросил его на заднее сиденье.

Она посмотрела на переключатель скоростей, разделяющий их, уходящий в темноту углубления под кожаным чехлом. Он, наверно, все еще смотрел на нее. И она, не отрывая взгляда от переключателя скоростей, потянулась было рукой ко рту, но потом передумала и крепко сжала губы. Она наклонила голову, чтобы волосы упали на лицо, и увидела на округлостях грудей бледно-розовые соски, так же мучительно явленные на свет, как нечто новорожденное, струйка пота бежала по животу за поясок ее бледно-лиловой юбки.

— Ты такая хорошенькая, — сказал мистер Робертсон светски, но нежно. — Правда, Эми, ты просто красавица.

И это успокоило ее. Проблеск улыбки пробежал по ее лицу, и она посмотрела на него, но он уже смотрел совсем на другое.

— Ты можешь кое-что сделать для меня? — тихо спросил он.

Она ничего не ответила, не понимая, что он имеет в виду. Ну, к примеру, может ли она приподнять грудь рукой и показать ему? Она покраснела и улыбнулась, опустив глаза в смущении, но сделала то, что он попросил. Он так наслаждался зрелищем, что она была готова на все. Сдвинуть груди обеими руками, прижав их друг к дружке, и потом, тряхнув головой, скрыть их волосами, чтобы любопытные соски выглядывали из-под волос.

Он попросил ее сплюнуть на пальцы, а потом коснуться ими сосков. Она удивилась, но сделала и это.

Он попросил ее повернуться то одним боком, то другим. Попросил ее поднять руку и придержать волосы сверху, наклонить голову. Чем больше он на нее смотрел, тем больше ей это нравилось. Она удивлялась, почему он раньше не делал с ней всего этого.

Подняв руку, Эми уловила запах собственного пота, смешанного с сиреневым ароматом дезодоранта. Нос ее зачесался, и, почесав его, она вдохнула запах своей руки.

— Потрогай их снова, — приказал он, и она повиновалась.

После этого он опустил спинку ее сиденья, уложив ее. Груди распластались, стекли к рукам. В машине было очень жарко.

— Закрой глаза, — сказал он.

Сквозь окно проник слабый, неожиданный порыв ветра, и глаза ее распахнулись.

— Ты волнуешься? — нежно спросил он. — Я не обижу тебя.

Она покачала головой.

— Не надо бояться.

— Я не боюсь, но глаза сами открываются.

— Ладно, подними юбку, лапочка, до пояса.

Ей стало стыдно снова, и, чуть улыбаясь и краснея, она послушно подтянула юбку, пока та не обвила талию, обнажив ее белые хлопковые трусики, купленные в «Картере», и пробивающиеся из-под них волоски на лобке.

— Я не заставляю тебя снимать трусики, — сказал он, — понимаешь?

Она кивнула, глядя на него, губы ее раскрылись. Она была поражена тоном его хриплого, нежного голоса, тем, что он сказал слово «трусики». Мышцы его лица расслабились, он смотрел на ее лобок.

— Давай помедлим чуть-чуть, — сказал он, — просто насладимся теплым летним днем.

Капля пота стекла по его щеке, исчезнув в бороде, другая скатилась следом.

— Лежи, — сказал он, — постарайся закрыть глаза, наслаждайся летним днем.

Он улыбнулся ей, прижавшись затылком к дверце машины, и сам закрыл глаза. И она закрыла глаза.

— Очень красивая девушка.

Она услышала, как нежно он это сказал, и улыбнулась, не открывая глаз.

И тогда он обхватил губами ее грудь и стал ее сосать. Эми открыла глаза и, потрясенная, смотрела, как его бархатные губы втягивают сосок сначала медленно, а потом все более исступленно, так что через несколько секунд он не просто посасывал ее отвердевший сосок, но уже покусывал, прижимал зубами. Она слабо вскрикнула, но потом застонала, будто заплакала, она не могла остановиться. Не то стоны, не то всхлипы — странный умоляющий крик, и чем больше она молила, тем быстрее он сосал ее сосок, воронкообразная полость внизу ее живота кружилась, затягивала, каждый поцелуй в сосок причинял такую боль в промежности, что она зашевелила бедрами. Она выгнулась всем телом, и ее мольба заполнила пространство вокруг.

И тогда он остановился и сел. Лоб его горел, щеки под бородой побагровели. Он сорвал очки и гневно бросил их на приборную доску.

Она решила, что он рассердился, но он сказал:

— Боже, ты удивительная.

И она закрыла глаза, внизу еще болело, рот пересох от прерывистых всхлипов.

— Сними трусики, — прошептал он, — спусти их до колен.

Она колебалась.

— Снимай, — приказал он.

И она сняла, ее соски были измяты и неподатливы в этом жарком воздухе, юбка все еще задрана до пояса.

— Они мокрые, — пробормотала она, мучительно покраснев, готовая расплакаться от стыда.

— Так и должно быть, влага должна изливаться из тебя, — сказал он нежно, снова добрый, и прижался к ней не для того, чтобы коснуться ее, но чтобы потрогать влагу на ее трусиках. — Потому что ты потрясающая, мечта каждого мужчины, ты — вожделеющая девочка, — говорил он, бегая пальцами по перепонке на трусиках, трогая липкую жидкость, и вдруг, к ее изумлению, засунул эти пальцы ей в рот, так что она ощутила свой собственный странно соленый вкус. — Ты просто охуительна, когда возбуждена, — пробормотал он, а потом перешел на шепот, — но я хочу тебя еще сильнее.

И снова, с ужасным стыдом, теперь охватившим ее полностью, она ощутила трепет наслаждения подчиниться ему, воодушевленная тем, что он повелевает ею: все, что он хочет, — это чтобы она подчинилась беспрекословно. Он снова впился губами в ее грудь. Чувствуя, как нага она в промежности: курчавые бесцветные волосики на лобке, белые голые ноги, прижатые друг к другу, влажные трусики, касающиеся колен, она пробормотала срывающимся голосом:

— Я не хочу забеременеть.

— Этого не будет, — ответил он, продолжая целовать ее грудь, но она почувствовала, как его рука медленно-медленно поползла по бедру и коснулась лобка: сначала ладонь накрыла волосики так нежно, будто повеяло ветерком, и потом ласково и неторопливо внимательные пальцы погладили ее, чуть проникая внутрь, и, о-о-о, как это сладко, как он нежен, как он немыслимо нежен и добр!

Он оторвался от ее груди и улыбнулся ей. Ее пальчики нырнули к нему в рот и, влажные, пробежали за его ухом.

— Не волнуйся, — шептал он, его веки были полуопущены, а пальцы все еще нежны, чуть шевелясь внутри нее, и тогда один из пальцев проник в нее дальше остальных с ласковым безрассудством, со знанием дела.

И потом он нагнулся посмотреть, что он делает там, в ее влагалище, и она увидела себя со стороны, нагую, груди мокрые и блестящие от его поцелуев, голые ноги, и то, что между ними, и его большая рука — ТАМ — о, это было ужасающе хорошо! Как же он прекрасен — этот невероятный, невероятный человек!

Посетив дантиста, Эйвери Кларк отправился домой за документами для послеполуденной встречи, и так случилось, что, проезжая по лесному участку Двадцать второго шоссе, он повернул голову и заметил под деревьями у старой заброшенной дороги сверкнувшее на солнце крыло машины. Это встревожило его, он вспомнил зимние ограбления.

Как он и предполагал, Эммы дома не было. Она предупреждала, что собирается за покупками с подругой. Эйвери нашел документы, оставил на кухне записку, что ему надо заняться коронками и что он вернется к пяти (это вошло в привычку — оставлять Эмме записку, если он собирался задержаться). Он снова вспомнил о машине в лесу. Наверное, это машина Хайрема Крейна — ходили слухи, что он собирается продать свою землю. Налоги стали слишком велики. Но если машина еще там, то он на обратном пути поглядит, Хайрем ли это, просто на всякий случай.

Машина еще была там. Эйвери Кларк проехал чуть дальше, вышел из машины и пошел назад. Вероятно, это Хайрем с землемером. Если нет, он запишет номера, по крайней мере, и сообщит Хайрему. Порядочные соседи должны следить за порядком. Он сделал несколько осторожных шагов по тропинке. В машине вроде никого не было. Он вытер лоб платком, его большие башмаки топтали нежные лютики, сверкавшие среди пучков травы.

Исабель сидела за своим столом. Как всегда в это время дня, она уже устала и проголодалась. Исабель только что разобрала бумаги и, вздохнув с облегчением, глянула на часы. В эту минуту в комнату вбежал Эйвери Кларк, и она подумала, что умер кто-то важный.