Эми и Исабель.

Глава 22.

Дня два еще слегка поморосило, потом небеса внезапно прояснились, и упала тьма, только яркие полоски невидимого заката полыхнули у самой линии горизонта. В ту ночь звезды взошли дружно: Пояс Ориона, Большая и Малая Медведицы, брызги Млечного Пути — все они выстроились и мерцали на поверхности глубокого и неподвижного небесного океана.

Рано утром нежные полоски облаков высоко в небе были похожи на тонкий ледок по бокам синей керамической чаши.

Невидимые в ярком свете, ворковали горлицы, крикливые кардиналы и дрозды стремительно перелетали с дерева на дерево.

Жена хозяина молочной фермы миссис Томпсон, стоя на заднем крыльце, сказала, ни к кому не обращаясь:

— Нет, вы только послушайте этих птиц.

И действительно, утренний птичий гомон казался еще звучнее в этом мягком, завороженном воздухе.

И все же было удивительно, что после целого лета постоянных жалоб мало кто упоминал об этой перемене в погоде. Может быть, потому, что все просто стало на свои места и утомленные лужайки, темневшие бурыми заплатами, вдруг, после полутора недель дождей, снова зазеленели. Даже кора на березах выглядела посвежевшей, мягкой и чистой, а листья умиротворенно покоились в солнечном безветрии.

После полудня мамаши усаживались на крыльце, глядеть, как их дети с голыми коленками бегают по дорожкам. Отцы, вернувшись с работы, снова были не прочь устроить барбекю, а потом просидеть на крыльце весь вечер. Короче, летние традиции были восстановлены, и последующие дни протекали в приятном смешении глинистых запахов почвы, душистого барбекю и полной надежд щемящей тоски, которая неотделима от терпких ароматов свежескошенных трав.

Барбара Роули стояла на пороге кухни и дышала этой травяной свежестью, наблюдая за мужем, который загонял газонокосилку в гараж. Она думала о тех мужественных женщинах в разных концах этой огромной страны, которым приходится каждый день надевать лифчики на силиконовые протезы, и еще о том, что, возможно, и она сделает то же самое.

Ленни Мандель, проезжая по Центральной улице мимо дома, где Линда Ланьер по-прежнему так щедро принимала его, чувствовал, что способен на что-то существенное, на что-то хорошее, воображая, как в будущем он пройдет по коридорам, седовласый и осанистый директор школы, достигшей таких успехов под его заботливой рукой.

Это все воздух — прозрачный и сияющий воздух, в котором под вечер уже чувствовалось первое холодное дуновение осени. В этом воздухе витали незримые волны старых чаяний и новых надежд, которые осень всегда приносит с собой. Именно это да еще приятное чувство, связанное с крепнущей дружбой между ней, Дотти Браун и Толстухой Бев, подтолкнуло Исабель к мысли, а не пригласить ли ей Эйвери и Эмму Кларков как-нибудь вечерком прийти к ней в гости на десерт?

Эта идея посетила ее однажды вечером. Она мыла посуду в раковине и вдруг обратила внимание, до чего же миленькая у нее кухня, как славно смотрятся герани на подоконнике, и кустики календулы за окном нежатся в последних лучах заходящего солнца, — так вот, эта идея засела у нее в голове и разрослась, вытеснив прочь все другие. На самом деле ей очень хотелось снова «хорошо выглядеть» в глазах Эйвери Кларка, оттого-то и родилась эта мысль при виде уютной и чистенькой кухни. Она хотела открыть ему себя, свою жизнь (и даже свой дом) — как бы сказать ему: «Видишь, Эйвери, какая я чистая женщина, видишь, мне это удается, несмотря на все трудности, с которыми приходится сражаться?» Но тут же возник вопрос: прилично ли ей приглашать Кларков в гости? Временами ей казалось, что да: они соседи, прихожане одной церкви, это будет просто дружеский жест. Все в полном порядке.

Потом ей начинало казаться, что это будет нелепо (уместно ли приглашать начальника к себе домой?). Два часа назад она хотела даже позвонить двоюродной сестре Синди Ра, но, чтобы честно описать всю ситуацию, ей пришлось бы рассказать и историю с участием Эми и Эйвери, и поведать о том, что Эмма пустила сплетню, и, конечно, Исабель передумала звонить. Нет, тут ей придется самой все решить, и она сидела за столом, печатала и колебалась то в одну, то в другую сторону.

Но как-то под вечер, выйдя из дамской комнаты, она увидела Эйвери одного в коридоре: он склонился над питьевым фонтанчиком.

— Эйвери, а что, если вам с Эммой прийти ко мне как-нибудь вечерком на десерт?

Эйвери распрямился и посмотрел на нее, капли все еще блестели в опущенных уголках его губ.

— Конечно, это только идея, я просто подумала… — Тут она осеклась и жестом словно остановила себя.

— Нет-нет, это очень любезно с вашей стороны, — заволновался Эйвери и торопливо вытер рот ладонью, — очень любезно.

Он кивнул, столь явно застигнутый врасплох, что Исабель, к своему ужасу, покраснела до ушей.

— Удачная мысль, — сказал он, — итак, какой вечер вы имеете в виду?

— В субботу. Если вы не заняты. Около семи. Но я не настаиваю, разумеется.

— В семь часов. По-моему, прекрасно. Надо еще у Эммы спросить, но вроде бы все прекрасно.

Они раскланялись, несколько утрированно, и Эйвери ушел.

— Спасибо огромное, — сказал он напоследок.

Вот и все.

Остаток рабочего дня Исабель просидела за столом, боясь поднять глаза.

За рекой в Ойстер-Пойнте школа вовсю готовилась к новому учебному году. Натирали мастикой паркет, пол в актовом зале особенно сиял медовым золотом. Со стен туалетов соскребли граффити, сами стены выкрасили заново, в женском туалете наверху починили протекавшие краны. В полуподвале, в кладовке возле учительской, появились коробки с рулонами коричневых бумажных полотенец, туалетной бумаги, ластиками, кусками мела. Миссис Элдридж, школьная медсестра, пришла, чтобы заполнить бумаги и составить список предметов первой помощи: спирт, бинты, йод. Она поставила на подоконник цветок в горшке.

Все это было необычайно приятно: в отсутствие суетливой толпы учеников школьное здание казалось воплощением благородных намерений, как ему и полагалось, оно казалось обителью знаний, которые дают опытные взрослые. Директор Кекс Мандель трудился не покладая рук, ликвидируя путаницу в расписании, возникшую в последнюю минуту, и, как сказала его секретарша буфетчице, стал еще добрее, чем был раньше.

Уборщик по имени Эд Джейнс, проработавший в школе Ширли-Фоллс двадцать восемь лет, вышел покурить на северное крыльцо и увидел девчушку, бредущую к зданию школы. Она то и дело поворачивала голову, вглядываясь в окна кабинета на первом этаже. Эд Джейнс тут же вспомнил ее, хотя она была на себя не похожа. Это была та девчушка, которая частенько уходила из школы с тем парнем — Робертсоном (тут уборщик вздохнул и покачал головой, пепел упал с его сигареты). За долгие годы он многое повидал в этой школе, но мнение свое всегда держал при себе. Он был тихим, одиноким человеком, который привык думать о людях лучше, чем они есть, но, наверное, из-за этого его частенько не замечали. Учителя почему-то игнорировали его даже чаще, чем ученики, и он нередко оказывался свидетелем непристойных, поразительных фраз, сказанных друг другу педагогами. И видел он многое: учитель биологии — грузный женатый мужчина лет пятидесяти, в очках с толстенными стеклами, которые расширяли и искривляли его зрачки, — однажды под вечер на лестничной площадке только задрал шерстяную юбку на заднице библиотекарши, как Эд Джейнс этажом ниже уронил швабру и вспугнул пташек (а потом благородно сделал вид, что ничего не замечает, когда пташки упорхнули).

Да, за долгие годы у него было достаточно времени, чтобы прийти к одному выводу: людское поведение — загадочная штука.

Эд Джейнс никогда не видел, чтобы учитель биологии, ну, скажем, смеялся, и почему библиотекарша — симпатичная женщина, мать четверых детишек, не просто позволила, а с удовольствием позволила руке этого человека гладить свои обширные бедра, было для Эда Джейнса сущей загадкой. «О вкусах не спорят», — говаривала его сестра, и ему ничего не оставалось, как согласиться с ней.

Девочка его увидела. Она потупилась, смущенная тем, что ее заметили. «Застенчивая, — подумал Эд, — вон как идет: косолапит, а ноги худые и коленки голые». Девочка снова подняла глаза, он будто ждал этого и приветливо помахал ей рукой.

Она неуверенно махнула ему в ответ, а потом неожиданно свернула и прямо по газону направилась в его сторону.

— Ну и как дела? — спросил Эд, когда она была в нескольких шагах от него.

Она улыбнулась ему бледной, извиняющейся улыбкой, вблизи она еще больше отличалась от той девчонки, которую он помнил.

— Ты подстриглась? — сказал он и, заметив, что ее передернуло, добавил: — Хорошо выглядишь, прям-таки взрослая леди.

Она улыбнулась чуть шире, расслабленнее, опустила взгляд.

«Детишкам, — подумал он, — всего-то и надо, чтоб с ними по-доброму».

— Вы не знаете, куда уехал мистер Робертсон?

Эд Джейнс кивнул, бросил окурок на цементную ступеньку и тщательно придавил его своим черным рабочим ботинком.

— Вернулся в Массачусетс, скорее всего. — Он поддел сплющенный бычок носком ботинка и отшвырнул через газон на добрых два фута. — Он приезжал на той неделе, забирал вещички из кабинета.

— На прошлой неделе?

Посмотрев на нее, уборщик понял, что надо поосторожнее.

— Точно, на прошлой неделе я его тут видел. У него ж контракт был на год всего, ты ж знаешь, из-за сломанной ляжки мисс Дейбл.

— О да… Я знаю, — невнятно пробормотала девочка, глядя в сторону.

— Или черепа? Сначала она пробила себе череп, кажется, а уж потом сломала ногу. — Эд Джейнс покачал головой, не слишком заинтересованно.

— Но я думала, что он давно уехал. А он приезжал на той неделе? — Девчушка повернулась к Эду, ее большие глаза были обведены красной каемкой.

Новость ее расстроила, наверное, он обязан как-то это сгладить, но не в характере Эда Джейнса было врать, и поэтому он сказал мягко:

— А ты спроси там, в офисе, может, они дадут тебе его адрес, если ты хочешь написать ему.

Она кивнула и снова потупилась.

— Ладно, все в порядке. — Она взмахнула рукой. — Увидимся.

— До встречи. Хорошо тебе провести последние летние деньки, — сказал он ей вслед.

Конечно, Исабель одолевали некоторые сомнения. Но она мысленно посоветовалась со своей кузиной Синди Ра, и та сказала, что это прекрасная идея — пригласить Кларков в гости. Исабель всегда была слишком стеснительна, а люди отзываются на дружелюбное отношение, откровенно говоря. Исабель не осознавала, что люди часто путают застенчивость с враждебностью, и не исключено, что женщины из церкви, и среди них Эмма Кларк, долгие годы думали, что Исабель просто пренебрегает ими, сторонится, вместо того чтобы искать общения.

Согласившись со всеми этими воображаемыми советами, Исабель воодушевилась. И все же она рассчитывала, что Эмма Кларк перезвонит ей лично, чтобы поблагодарить за любезное приглашение, переданное через Эйвери. Ну да ладно.

Зато Эйвери наконец-то стал прежним. Веселым взмахом руки он приветствовал ее каждое утро, правда, у него за разгребанием дел, накопившихся за отпуск, совсем не было времени поболтать. Но все шло хорошо, после того как она застала Эйвери врасплох у фонтанчика своим приглашением в гости, и ничто не говорило о том, что она совершила ошибку.

Поглощенная приготовлениями, она все же не сказала Дотти и Бев, что пригласила Кларков на уик-энд, дабы они не усмотрели в этом налета высокомерия. Да и вообще, казалось не слишком тактичным устраивать вечеринки, в то время как Дотти все еще чувствует себя такой несчастной. Худая как палка, она по-прежнему пыталась найти утешение в сигаретах, а заботливая Бев баловала ее то шоколадным пирожным, то фруктами.

Исабель было нелегко чувствовать себя лгуньей, она не могла не связывать свою мнительность с такими вот проявлениями дружбы. По правде говоря, было ужасно видеть страдания Дотти, думать об этих страданиях, гораздо приятнее было предвкушать возможность снова понравиться Эйвери, и потому, обменявшись ободряющими взглядами с Бев при виде Дотти, поглощающей персик, она в то же самое время думала о том, не стоит ли шоколадный пирог для Кларков заменить персиковым десертом «Мельба»? Или подать и то и другое? Нет, это будет уже чересчур, а вот симпатичная вазочка с фруктами, наверное, будет хорошо смотреться рядом с пирогом.

— Так бы и придушила ее муженька, — ворчала Бев, глядя в спину Дотти, которая по пути из столовой была вынуждена остановиться и выслушать очередные сентенции Арлин Такер (Дотти храбро кивнула). Исабель в свою очередь кивнула Бев, чувствуя — мысль о вазе с фруктами для супругов Кларк все никак не оставляла ее, — что в какой-то мере она лжет. Правда, ей всю жизнь пришлось испытывать различные виды этого чувства, но Исабель поразилась бы, узнав, что кто-то считает ее скрытной, она же полагала себя благоразумной.

Вечером в пятницу, когда пришла пора уходить домой, Эйвери разговаривал по телефону. Исабель тянула время, чтобы поговорить с ним, но, переделав все, что можно: бумаги на столе были аккуратно сложены, печатная машинка накрыта клеенчатым чехлом, она все-таки просунула голову в дверь аквариума и мягко спросила:

— На сегодня у нас все, Эйвери?

Он кивнул, быстро отвел трубку в сторону и ответил, показав большой палец:

— Да-да, на сегодня все.

Только под конец ужина она решилась сообщить Эми:

— Эйвери Кларк и его жена Эмма завтра придут к нам в гости на чай.

Эми, за весь ужин не сказавшая и двух слов, удивленно уставилась на мать:

— Сюда? Они сюда придут?

— Да, — подтвердила Исабель. Она почувствовала себя не в своей тарелке оттого, что Эми до такой степени удивилась. — Будет очень мило с твоей стороны, если ты поздороваешься с ними и удалишься к себе в комнату.

— И не подумаю. — Эми решительно отодвинула стул. — Я вообще не хочу их видеть.

— Эми Гудроу, ты сделаешь так, как я прошу.

Однако Эми, поставив тарелку в мойку, чуть погодя сказала, словно желая загладить резкость:

— Мы со Стейси собирались завтра в библиотеку. Она спрашивала, не хочу ли я пойти к ней на ужин, может, останусь там ночевать. Поскольку у тебя планы, я, наверное, так и сделаю. — Она обернулась к Исабель. — Если ты не против.

Ее постоянной головной болью было, где болтается Эми теперь, когда ее уволили с фабрики. Правда, у девочки не так уж много мест, где она могла бывать, Исабель это понимала. Библиотека, иногда дом Стейси, Исабель не собиралась запрещать дочке ходить туда. Летом, сделав несколько предусмотрительных звонков в школу и в некий многоквартирный дом, она была совершенно убеждена, что мистер Робертсон уехал. Разумеется, это главное. И все-таки она волновалась, когда Эми была вне дома, а кто не волновался бы на ее месте?

Но лето было уже на исходе, скоро Эми вернется в школу.

— Посмотрим, — сказала Исабель дочери. — Если Стейси пригласила тебя на ужин, то что ж, думаю, можно и пойти.

Исабель плохо спала этой ночью, ей было тем более стыдно, что уж Барбара Роули (перед глазами стояла женщина в универсаме с банкой оливок в руке: «И что же вы, леди, собираетесь делать вечером?») вряд ли хоть когда-нибудь плохо спала перед этими ужинами с друзьями.

После обеда надо будет отдохнуть. Однажды Исабель вычитала в журнале, что надо обязательно выделить время, чтобы принять ванну и отдохнуть перед приходом гостей.

Но сначала она испекла пирог, надеясь, что теплый аромат не исчезнет к тому времени, когда Кларки переступят порог и вдохнут этот дух гостеприимства. Потом она вытерла пыль. Она протерла мебель и не поленилась протереть ножки стола и стульев. Она вытерла оконные рамы, абажуры, даже лампочки, полы, лестничные перила.

Вымыла стекла, пол (посредине уборки Эми ушла, пообещав позвонить, если решит остаться у Стейси ночевать), пропылесосила ковры и потратила уйму времени, выскабливая раковину в узеньком туалете возле кухни, потому что именно туда пойдет Эмма Кларк, если ей понадобится.

«О конечно, — скажет Исабель, — вот здесь, за углом, он страшно тесный, — пауза, — но чистый». Последняя фраза будет произнесена с некоторой долей шутки, и Эмма более дружелюбно, чем могла бы ожидать Исабель, ответит: «Какое это имеет значение, не правда ли?».

И она проскользнет в туалет, и что? Посмотрим. Исабель много раз пыталась посмотреть на собственный туалет посторонним взглядом, открывая дверь в него снова и снова, достаточно ли он чист. Трудно сказать. Вроде чего-то не хватает. И тут ее озарило: конечно же, не хватает цветов.

По пути в цветочный магазин она не заметила дочь, которая стояла босиком в телефонной будке и курила. Если бы она ее заметила, если бы она чуть подняла веки или если бы не была так занята собственным возбуждением и смутной неловкостью в связи с покупкой цветов (она никогда их не покупала) для украшения дома ради ожидаемых вечером гостей, может быть, все пошло бы иначе. Ибо трудно представить, что, обнаружив босоногую дочь, на губах которой была лиловая помада с блестками, а в руках сигарета, измазанная той же помадой, да к тому же, узнав, что она не в библиотеке и не со Стейси, — трудно представить, что Исабель не устроила бы скандал, в результате которого Эми отправилась бы домой и была бы заперта в своей спальне, от греха подальше.

Но этого не случилось. Исабель вошла в цветочный магазин, прозвенел колокольчик на двери, как раз перед тем, как Эми, щурясь, вышла из будки, выбросила сигарету под ноги и направилась в другую сторону — на квартиру Пола Биллоуса. Сандалии она держала двумя пальцами за ремешки, ибо ходила босая при каждой возможности.

Прежде чем позвонить Полу, Эми испытала странное чувство, мгновенный приступ паники. Ей совершенно нечем было заняться. Совершенно. Она давно знала, что Стейси уедет с родителями на две недели на какую-то ферму, и когда она сказала матери, что проведет день и, возможно, ночь со Стейси, это была откровенная ложь. У нее не было ни малейшего желания наблюдать беспокойные приготовления к визиту и тем более созерцать прибытие Эйвери Кларка и его насквозь фальшивой идиотки-жены.

Так что Эми ушла с парой долларов в кармане, не имея никаких планов, и когда она дошла до города, купила сигареты и сперла помаду (первая кража удалась на удивление легко), ее стали одолевать мысли о том, как, собственно, провести день. Ее обескуражило сообщение школьного уборщика, что мистер Робертсон совсем недавно был в городе. В таком случае он должен был позвонить ей — а как же иначе? Это означало (страшно подумать), что телефон звонил, когда Эми уплетала пончики с Полом Биллоусом, покуривая сигареты. О, а вдруг, не зная, конечно, что Дотти Браун видела НЛО и раньше вышла на работу, он пытался позвонить ей на фабрику? Хотя это маловероятно и могло обернуться неприятностями.

Эми отогнала прочь мысли о том, что мистер Робертсон приезжал, но не пытался ее найти. Она все настойчивее убеждала себя, что человек, который ее любит («Ты ведь знаешь, что всегда будешь любима?»), который прижимал губы к ее младенческим соскам с любовью и изысканной нежностью, пристально и серьезно созерцал ее обнаженный живот, теперь вернулся в город вовсе не для того, чтобы забрать свои вещи из школы (тем более что он мог это сделать и раньше), но лишь для того, чтобы увидеться с ней.

Эми, чьи мысли всегда были заняты им, казалось, что мистер Робертсон поедет в школу, чтобы найти ее там или рядом, тем более что она после ухода с фабрики и вправду бродила там по наитию, возвращаясь туда снова и снова, как и всякий, кто привязан к месту, где был счастлив.

Она и сегодня, после того как купила сигареты и слямзила помаду, осторожно обошла каменное здание школы, поскольку не хотела, чтобы ее снова заметил уборщик — мистер Джейнс. Но была суббота, и он не работал. «Никто не работает», — подумала Эми, направляясь к южной лужайке у главного входа в школу. Но чуть не наткнулась на Кекса Манделя, пересекавшего парковку, и спряталась за кустами сирени, вглядываясь в окна кабинета мистера Робертсона, — но ничего там не увидела.

В конце концов она вернулась в город и, перейдя мост, вышла к Бейзину, на тротуарах Ойстер-Пойнта ей было неуютно, животным инстинктом она чувствовала, что улицы Бейзина защитят, помогут ей скрыться, да и появится шанс натолкнуться на Пола Биллоуса, и он, если ничем не занят, возьмет ее покататься. Но Эми так и не смогла избавиться от мыслей, что если она будет бродить окольными улицами достаточно долго, то мистер Робертсон, проезжая мимо, найдет ее. Около четырех часов она устала, проголодалась и вошла в телефонную будку позвонить Полу Биллоусу.

И правильно сделала. Пол как раз собирался выходить — ему надо было ехать в Хенкок на встречу с агентом, уладить дела по страховке на машину, и он с удовольствием возьмет ее с собой.

— Я бы съела чего-нибудь, — призналась Эми, водя пальцами по стеклу телефонной будки; сигарета в руке выпустила клубок бледно-голубого дыма в глаза, и Эми отвернулась, не заметив мать, идущую мимо, — но я без денег.

— Какие проблемы! — ответил Пол. — Мы остановимся где-нибудь.

Повесив трубку, Эми подумала, может, Стейси поторопилась, порвав с этим парнем.

Исабель решительно направилась в захудалый цветочный магазин на Главной улице в Бейзине, вместо более гостеприимного, прелестного магазинчика в Ойстер-Пойнте, чтобы избежать встречи с Эммой Кларк. Ее ужасала возможность быть уличенной в приготовлениях к визиту. Ведь Эмма должна будет в итоге признать свое поражение. И Эмма должна будет сказать (если все пойдет как задумано, помоги боже) по дороге домой: «А ведь, Эйвери, как несправедливо мало внимания мы уделяли Исабель все эти годы». И Эмма должна будет позвонить по телефону утром и сказать, что, какие бы сплетни кто ни распускал, она недооценила Исабель Гудроу, и что они провели прелестный вечер у нее в доме, и что лишь теперь она поняла, что Исабель ужасно милая женщина, и что она превратила эту крейновскую хибару в очаровательный домик, и…

И — что? Исабель устала, не выспавшись за ночь. Она придает слишком большое значение этому визиту, думала Исабель, кивая старику — владельцу цветочной лавки. Выбор был никудышный — одни искусственные цветы, черт его побери, надо было просто сорвать цветы в своем садике. Но у кассы стоял букетик желтых тюльпанов. Что за чудо — тюльпаны в конце лета! Исабель протянула к ним руку: она возьмет шесть штук. Цветы были страшно дорогие. Исабель молча ждала, пока продавец бережно заворачивал их в два слоя цветастой бумаги, и сама так же осторожно донесла до машины на согнутых руках, будто несла спеленатого новорожденного.

Но до чего же удачно она придумала! Когда она закончила ставить и переставлять, сняв с полки, все свои цветочные вазы: оловянную, хрустальную и фарфоровую, тюльпаны были просто загляденье. Ибо на кухонном столе радовали глаз три из них, два красовались на каминной полке в гостиной, а в маленьком туалете Исабель поставила на комод изысканную оловянную вазочку с одним желтым тюльпаном.

Раздался телефонный звонок. Она испугалась, что Эйвери скажет, мол, Эмма себя плохо чувствует, — о, это казалось невыносимым.

Но это была Эми.

— Привет, мама, — сказала она, жуя резинку.

— Пожалуйста, Эми, — Исабель опустила веки, прижав палец к переносице, — если жуешь жвачку, делай это с закрытым ртом.

— Извини, машина просигналила.

— Где ты? — спросила Исабель.

— У библиотеки. Со Стейси. Как долго Кларки пробудут у нас?

— Ну, я не знаю. До десяти, может быть? Трудно сказать.

Ей и самой было интересно, как долго просидят Кларки. И вообще, как долго сидят в гостях, если предложен только десерт? Определенно, если они уйдут до девяти, вечер можно считать потерянным.

— Ладно, — сказала Эми, — я останусь у Стейси на ночь. Мы, наверно, кино посмотрим.

— Что за кино?

— Не знаю. Детское, для ее братишек, в Хенкоке.

— Но Эми, у тебя же нет ничего с собой, ни ночнушки, ни белья, и как ты будешь без зубной щетки?

— Мам, — сказал Эми, явно раздраженная, — я не умру, черт побери. Я позвоню утром.

— Сделай одолжение. — Исабель повернула голову, чтобы полюбоваться тюльпанами на столе. В тепле они раскрылись еще больше. — И пожалуйста, Эми, не выдувай пузыри в присутствии родителей Стейси.

Она повесила трубку, обеспокоенная. Насыпая ванильный сахар в мороженицу, Исабель поджала губы. Нужно время, чтобы она снова смогла верить Эми. Вот что случается: солгав однажды, ты теряешь доверие. Эми знала это и потому злилась. Так или иначе, честно говоря, лучше, что ее не будет, когда придут Кларки.