Эми и Исабель.

Глава 18.

Эйвери Кларка мир и согласие в конторе волновали куда больше, чем то, действительно ли НЛО посетил Ширли-Фоллс. Он считал, что скорее нет, однако испытывал по этому поводу некоторые опасения, потому что за все семнадцать лет Дотти ни разу не проявила склонности к истерикам. Хотя суть была в том, что если Дотти хочет раньше срока выйти на работу, то ей непременно надо вернуться. Правда, это значит, что дочке Гудроу придется уйти. Что, кстати сказать, было бы для Эйвери большим облегчением, присутствие этой девушки все лето было бы для него словно бельмо на глазу. Но он не испытывал радости от того, что собирался сказать Исабель, которой в самой глубине души (он понял это сейчас, пригласив ее в кабинет) искренне сочувствовал.

Она похудела. Пропуская ее вперед в дверях кабинета, Эйвери Кларк поразился, до чего тонкой стала ее рука — словно прутик. Она села напротив, и он увидел на ее лице непривычные краски, глаза как-то побелели и обнажились, мигая, будто в смущенном удивлении.

Склонившись над столом, он вежливо и обстоятельно посвятил ее в подробности ситуации с Эми и Дотти Браун.

Он знал, что она воспримет его слова правильно.

— Да, конечно, — просто ответила она, — я все понимаю.

И все. Больше, казалось, ей нечего было сказать, и Эйвери утратил было бдительность, решив, что удачно справился с трудным делом. Но Исабель сказала кротко:

— Я очень благодарна вам за то, что вы сделали для Эми и, несмотря ни на что, позволили ей работать здесь.

— Конечно-конечно. — Он занервничал, как бы не пришлось ему вспоминать, что он видел тогда.

— Деньги пришлись очень кстати, чек поступил прямо на ее счет в банке, со временем все пригодится для колледжа.

— Да, это хорошо.

Он неуверенно кивнул маленькой женщине, которая сидела напротив, почтительно сложив руки на коленях. Ему казалось, что в кабинете присутствует только половина прежней Исабель, она была как пляжный мяч, который медленно сдувается через невидимую дырочку. Какой-то надлом. Маленькие блестящие глаза коротко ответили на его взгляд, и он увидел, что, несмотря на привычную учтивость, ее мысли далеко.

— Как вы переносите эту ужасную жару, Исабель?

Вопрос будто застал ее врасплох, глаза прояснились, она зажмурилась, словно выйдя на яркий свет из темноты. Он видел, что она колеблется, и надеялся, что она не станет упоминать свою дочь и то, что с ней произошло. И она просто сказала:

— Я устала, Эйвери. Очень устала.

— Конечно, — ответил он поспешно. — Погода стоит невыносимая. И конца этому не видно. Конечно, если верить прогнозу.

— Все измучены, — тихо, почти равнодушно сказала Исабель, слегка кивнув в сторону обитательниц конторы.

— Да уж.

Эйвери засопел носом и усмехнулся Исабель понимающе и в какой-то степени дружески: они словно были родителями, у которых полон дом шумных, непоседливых детей, и надо стараться изо всех сил.

— Я полагаю, мы с этим справимся. — Эйвери, как всегда, решительно прихлопнул руками по крышке стола. — Но вот что, Исабель. Я очень ценю вашу поддержку. Во всем. Я очень вам признателен.

Она кивнула, вставая, и молча пошла в душную контору — к своему столу.

Машина источала смрад. Оставленная на весь день на стоянке с закрытыми окнами, она превращалась в настоящую теплицу-душегубку, рассадник невидимых глазу микробов. Исабель всегда сначала на несколько минут открывала все окна и двери, а уж потом садилась на свое место, к раскаленному рулю. Эми этого очень стыдилась. Она не могла понять, почему мать не может, как большинство нормальных людей, просто оставить машину незапертой, с открытыми окнами. Но Исабель выросла в маленьком городке, и Ширли-Фоллс казался ей огромным, и посему она ежедневно запирала машину и ежедневно им приходилось ее проветривать. Машина стояла на раскаленном гудроне, похожая на механическую птицу, растопырившую железные крылья, пока Исабель махала сумочкой, безуспешно пытаясь создать движение воздуха, а Эми полулежала на переднем сиденье, прикрыв лоб ладонью. Сегодня Исабель открыла двери всего на минутку, и они поехали домой.

— Ты ведь не веришь в НЛО, правда? — спросила наконец Эми.

Исабель мельком взглянула на дочь:

— Нет.

В полном молчании они миновали трейлерную стоянку, болото и старую грунтовую дорогу, где Эйвери Кларк наткнулся на Эми и мистера Робертсона.

— А вдруг это правда? — сказала Эми.

Она прижмурилась от зноя, уткнулась лбом в край стекла, пальцы непроизвольно и настойчиво дергали прядки волос. Не дождавшись ответа матери, Эми сказала:

— Я думаю, что так и есть.

Однако Исабель снова промолчала.

— А почему бы и нет? — настаивала Эми. — Ведь не только же наша дурацкая планетка крутится в космосе.

Исабель молча вела машину.

— Ведь может быть жизнь и на других планетах?

— Полагаю, что может, — ответила Исабель.

— И тебе все равно? Ты так говоришь, будто тебе все равно.

Казалось, Исабель и не собирается отвечать на это, но потом она сказала бесцветным голосом:

— Мои мысли сейчас заняты совсем другим.

Эми еще глубже сползла на сиденье и недовольно закатила глаза.

«Ужасно, — думала Исабель, у нее начала кружиться голова, — все ужасно».

Она вела осторожно, обеими руками держась за руль, глядя прямо перед собой сквозь ветровое стекло.

— Все равно Дотти Браун в понедельник возвращается на работу, а тебя увольняют.

Она повернулась к дочери, а той нечего было ответить. Исабель добавила:

— Эйвери сказал мне после обеда. С приходом Дотти тебе нечем будет заняться, да и денег нет, чтобы тебе платить. Скорей всего.

Эми отвернулась и молча уставилась в окно. Исабель снова поглядела на дочь, пытаясь увидеть выражение ее лица.

— А что я буду делать?

Вопрос прозвучал искренне, хотя Исабель не понимала, что дочь имеет в виду. Боится одиночества и скуки? Уж не надумала ли она сбежать?

— Не знаю.

— Может, мне повезет и меня похитят инопланетяне, — предположила Эми брезгливо, когда они въезжали во двор.

Исабель просто выключила двигатель и закрыла глаза.

— Кто знает, может быть, так и будет.

Однако им надо было обсудить кое-что. Если они не могут немедленно решить, чем Эми займется остаток лета, то, по крайней мере, Исабель необходимо было знать, в котором часу в субботу Эми пойдет к Стейси в гости, останется ли она там ужинать и как доберется домой. На все расспросы Эми ответила, что ничего не знает. Исабель начала раздражаться, ее раздражение тут же передалось дочери, и в результате в субботу утром Эми отправилась из дому пешком, сказав, что если задержится после пяти вечера, то позвонит.

— Я бы с удовольствием тебя отвезла, — в который раз предложила Исабель, догоняя дочь у двери, но Эми громко, даже не обернувшись, сказала:

— Нет.

Чтобы добраться до центра, ей пришлось пройти мимо грунтовки, по которой они ездили с мистером Робертсоном. Эми отвернулась, она всегда теперь отворачивалась, проходя мимо этой дороги, а когда они с мамой ехали в машине, то просто закрывала глаза. Мысленно она говорила об этом мистеру Робертсону. Она представляла себе его глаза и как он нежно смотрит на нее. Но теперь все стало как-то по-другому, с тех самых пор, как его номер оказался недействительным, с тех пор, как она узнала, что он уехал. Она вся дрожала внутри и не могла успокоиться.

В центре города Эми оживилась — машины, магазины, прохожие на тротуарах. Она перешла Главную улицу, пересекла стоянку у почты и вышла на дорожку, ведущую прямо к тому кварталу, где жила Стейси. Улицы здесь носили чудесные имена: улица Кленовая, переулок Валентина, аллея Гармонии, квартал Эпплби. Ничего общего с примитивным Двадцать вторым шоссе. И дома здесь были красивые, чистенькие: серые или белые, кое-где красно-коричневые, с эркерами в гостиных и занавесками на окнах верхних этажей. Вокруг домов — зеленые лужайки, белые ограды.

Дом Стейси отличался от них — построенный в современном стиле, он был гораздо больше, как и многие дома в центре Ойстер-Пойнта. Он был огромен. С громадными окнами и мансардной крышей. Ослепительно-белые камешки, усыпавшие подъездную дорожку, хрустели под кроссовками Эми. Раньше она никогда не бывала у Стейси дома. Сама того не осознавая, она, как и мама, недолюбливала современную архитектуру, ей больше нравились традиционные дома. У этого, вдобавок к непривычно резкому скосу крыши, парадная дверь была ярко-желтой. Эми стало неуютно, каким-то образом цвет этой двери в ее сознании невидимой нитью связался с тем, что отец Стейси — психиатр. И вообще она чувствовала себя не в своей тарелке: Стейси позвала Эми смотреть документальный фильм про роды — ее отец принес этот фильм из колледжа. Эми не стала говорить об этом матери.

Немного помедлив у двери, она постучала.

Из-за двери послышались приглушенная возня и приближающийся голос Стейси:

— А ну марш отсюда, прилипалы. С дороги!

А потом дверь открыла сама Стейси — рыжая, красивая и очень, ну очень беременная.

— Привет! — сказала она и вытянула руки, словно хотела обнять голову Эми. — Боже, что случилось с твоими волосами?

Эми вошла, уставившись на половичок под ногами, и попыталась улыбнуться, но уголки губ безвольно сползли вниз. Из-за двери кладовки показалась любопытная детская физиономия, и Эми быстро вытерла нос рукой.

— Смойся, гаденыш, — сказала Стейси.

Из кладовки послышалось сопение, потом рев. Мальчик бросился прочь по коридору.

— Мама-а-а! А Стейси побила меня и сказала, что я — гаденыш.

За ним из кладовки выскочил еще один малыш и тоже заревел:

— Стейси нас побила!

— Тараканы! — кричала Стейси ему в спину. — Говнюжата! Хватит шпионить за моими друзьями, а то я вас поубиваю! — Она взяла Эми за локоть. — Пошли.

Эми двинулась вслед за Стейси вниз по ступенькам — в ее комнату. Эми никогда не приходилось слышать, чтобы люди вот так разговаривали друг с другом, и чувство неприкаянности, которое зародилось у желтой входной двери, усилилось, как только они вошли и Стейси захлопнула дверь своей комнаты.

— Так что же случилось? — осторожно спросила Стейси, когда они рядышком сели на кровать.

Двуспальная кровать, застланная смятыми и скомканными цветастыми простынями и украшенная четырьмя высокими столбиками из темного дерева, казалась Эми просто громадной.

— Классная комната, — восхитилась Эми.

Рядом с кроватью было широкое окно почти до самого пола, в окно было видно, как качаются деревья на склоне близ русла Ойстер-Крик.

— Ага, — равнодушно ответила Стейси.

Эми потрогала свои волосы и смущенно пожала плечами:

— Ну… Мама. Просто озверела.

Опустив глаза, она обводила пальцами цветочки на простынях. Она боялась расспросов, но Стейси просто поинтересовалась:

— Ты тоже ненавидишь своих родителей?

Эми подняла взгляд, а Стейси крепко обняла ее.

— Я тебя люблю, — просто сказала Стейси, а Эми, не найдя, что ответить от смущения, зажмурилась от прикосновения гладких и чуть теплых локонов Стейси.

Мистер Берроуз усиленно суетился вокруг кинопроектора.

— Придется чуточку подождать, — сказал он жене, хмурясь и морща лоб.

Миссис Берроуз, предчувствуя, что некоторые аспекты его мужественности поставлены на карту (он обожал покрасоваться), ушла на кухню готовить попкорн, и вскоре кукурузный аромат просочился в гостиную, где Эми и Стейси ерзали на диване в ожидании просмотра.

Этот диван, обитый коричневой кожей, казался Эми необъятным. Нужно было почти полностью лечь, чтобы откинуться на спинку. Но она сидела, будто кол проглотив, как дурочка, которую впервые пригласили в гости. Сама Стейси сидела, скрестив ноги и положив перед собой живот, похожий на луковицу, и свирепо зыркала на младших братьев, едва те осмеливались сунуться в комнату.

— Я вас последний раз предупреждаю, крысята, — ворчала она.

Пришлось сделать еще кое-что: Стейси не хватало соли в попкорне, и миссис Берроуз немедленно ее принесла. Нужно было отправить вниз мальчиков, опустить жалюзи на громадных окнах. Но в конце концов мистер Берроуз уселся на диван рядом с Эми, и проектор застрекотал, на экране возникли черно-белые картинки, поначалу немного смазанные. Беременная женщина заходила в больницу, а мужской голос за кадром рассказывал о чуде новой жизни.

Эми не любила попкорн. После того как однажды давно она перенесла кишечный вирус, вкус попкорна всегда напоминал ей вкус рвоты. Даже отрыжка была на вкус как попкорн. И вот она сидела, погруженная в кожаный океан дивана, с ведром попкорна на коленях, то и дело чувствуя сухость во рту, которая всегда была предвестником рвоты. Ладони вспотели от страха, что ее сейчас вырвет прямо на берроузовский кожаный диван. «Постарайтесь не выпачкать его маслом», — только что предупредил девочек мистер Берроуз, выдав им по салфетке.

А на экране появилась схематическая картинка: нечто похожее на головастика двигалось к так называемой яйцеклетке, изображенной в виде улыбающейся рожицы, кокетливо мигающей ресничками при виде головастика.

— Ну что, как попкорн? — спросил мистер Берроуз.

— Вкусный, — ответила Эми и, покраснев, осторожно положила кусочек в рот.

— Соли добавить?

— Нет, спасибо.

Не поворачивая головы, Эми пыталась рассмотреть обстановку вокруг. Потолок в гостиной был высок, словно в церкви, а с белых стен на нее глядели резные маски, некоторые из них свирепо и отчужденно. Эми недоумевала, как это некоторые люди добровольно вешают такие рожи на стены у себя дома.

Тем временем беременная лежала на кушетке в госпитале, и ее живот возвышался под больничной одеждой, как зловещий утес, а глаза женщины, как показалось Эми, были полны страха и муки. А голос за кадром невозмутимо и со знанием дела вещал про эластичность шейки матки. Эми закрыла глаза, борясь с приступом тошноты. Она старалась думать о нарциссах, огромных полях нарциссов. Голубое небо, зеленая трава, желтые нарциссы.

— Мерзость, — воскликнула Стейси. — Боже!

Эми открыла глаза: у женщины отошли воды. Мокрая темная голова показалась в отверстии, какое Эми никогда не смогла бы представить у женщины между ног. Камера показала лицо женщины — осунувшееся, покрытое испариной, измученное, ужасно некрасивое лицо. Видеть ее лицо для Эми было гораздо большим испытанием, чем смотреть ей между ног, где тем временем перед камерой предстали плечи, тельце, крохотные ручки и ножки, скрюченные, как у фасованной индейки на полке магазина.

— Уродец, — сказала Стейси, — боже, какой уродливый ребенок.

— Все детки поначалу такие, — улыбнулась миссис Берроуз, — их надо обмыть. Кошка вылизывает своих котят, слизывает кровь. И съедает послед — так называют плаценту.

Волна дурноты подкатила Эми под самое горло. «Нарциссы, — думала она. — Голубое небо». Она поставила ведерко с попкорном на пол себе под ноги.

— Слава богу, мне не придется вылизывать ребенка, — сказала Стейси, устраиваясь поудобнее на диване и отправляя в рот горсть попкорна.

— Там много белка, правда, Джеральд? — спросила мать Стейси у мужа, который опять возился с проектором; фильм подходил к концу, ребенка дали матери в руки.

— Белка? Да. Одна моя пациентка после родов сварила суп из плаценты и угощала им мужа и друзей — уверен, для них это был своего рода праздник.

Эми стиснула губы.

— Ох, ну и мерзость, — сказала Стейси. — Самая настоящая дерьмовая мерзость. Твоя пациентка совсем сумасшедшая, папа.

Мистер Берроуз старался перемотать пленку, не разорвав ее. Пленка запутывалась, и он чувствовал, что все на него смотрят.

— Стейси, — сказал он, — надо думать, что ты говоришь. Просто думать. Совершенно недопустимо называть людей с нервными расстройствами сумасшедшими. Мы с тобой это уже проходили.

Стейси посмотрела на Эми выпученными глазами. А миссис Берроуз сказала:

— Ну что ж, очень интересный фильм. И полезный. Теперь Стейси знает, что ее ждет.

— Я умру — вот что меня ждет, — ответила Стейси. — Ты видела лицо этой женщины?

— Пожалуйста, поблагодари отца за фильм. Ему не так-то просто было принести из колледжа проектор.

Миссис Берроуз улыбнулась и встала, она взяла с пола Эмино ведерко и отнесла его в кухню, ни словом не обмолвившись о том, что оно осталось нетронутым. Эми вздохнула с облегчением и сказала, осмелев:

— Спасибо за приглашение.

— Пожалуйста, всегда рады.

Мистер Берроуз, все еще согбенный над проектором, даже не поднял головы. Эми не была уверена, что он вообще хоть раз взглянул на нее с тех пор, как она пришла. Нервный мужчина с широким и плоским задом. Она взглянула на него с каким-то брезгливым чувством, вспомнив, как его охарактеризовала Стейси: «дурацкая жирная жопа». Эми ничуть не жалела, что у нее нет отца, когда видела вот таких отцов.

— Да, спасибо, папа, — покорно выдавила из себя Стейси, — я боюсь.

Тошнота Эми отступила. Она заботливо посмотрела на подругу:

— Все будет хорошо, — она запнулась, — я так думаю.

— Все будет прекрасно. — Из кухни появилась миссис Берроуз. — Тебе сделают эпидуральную анестезию, зайчик, ты ничего не почувствуешь.

— Это что такое? — Стейси казалась растерянной.

— Инъекция в позвоночник, — ответил мистер Берроуз с плохо скрываемым раздражением, — об этом только что говорили в фильме.

Эми шла домой через лесок на берегу реки. Ее преследовало ощущение ужасной липкости, словно она запуталась в паутине. Это было совсем не то, что она воображала, спасаясь от дурноты на коричневом диване у Стейси дома. Ни голубого неба, ни зеленой травы, ни нарциссов.

Еловая хвоя была иссушенной и рыхлой, небо, как всегда, белело сквозь ветви. Она присела на выступ старой каменной стены, которая, казалось, вырастала прямо из осыпавшихся еловых иголок, а в нескольких шагах исчезала снова.

В лесу было много таких обломков каменной стены, замшелые камни лежали вперемежку с гниющими стволами поваленных бурей деревьев, обвитых плющом. Потом гранитные глыбы снова выстраивались, уже утратив четкость очертаний, перестав быть границей, они были лишь напоминанием о других людях, которые здесь жили во времена столь тяжкие, что даже простое противостояние природе — жаре или холоду — было подвигом и каждый выживший новорожденный сам по себе уже был триумфом.

Сейчас ничего такого не пришло Эми в голову. Когда она была младше, то воображала индейцев и индианок, испуганных белых поселенцев, запирающих на ночь ставни в своих деревянных домах. Еще ее очень интересовало, как эти женщины в длинных юбках могли жить без туалета, без водопровода, как они пекли хлеб в широких голландских печках. Сейчас не это заботило Эми. Она хотела одного — закурить, чтобы избавиться от привкуса попкорна, избавиться от тошноты. И Стейси со своим пузом, кожаным диваном и странными родителями, казалось, исчезла, будто ее и не было.

И мистер Робертсон исчез. Это причиняло ей самую сильную, ноющую боль, которая никогда не проходила. Куда он мог уехать?

Чуть позже, переходя через дорогу на Главной улице, она услышала, что кто-то окликнул ее по имени.

И поскольку не так-то часто кто-то звал ее по имени прилюдно и этот красивый парень, похоже, был искренне рад ее видеть, она сообразила, что ее ни с кем не спутали.

Это был Пол Биллоус, бывший парень Стейси.