Эми и Исабель.

Глава 10.

Доктор Джеральд Берроуз крутил пуговицу на пиджаке и не сводил глаз со своего пациента — человека чуть младше его самого, который подробно излагал воспоминания детства о совместной рыбалке с отцом-самодуром и при этом медленно рвал салфетку. Когда больной на секунду взглянул в окно, доктор Берроуз украдкой посмотрел на часы — маленькие, серые, скромные часики на столе чуть левее кресла пациента.

Доктор Берроуз гордился тем, что предельно внимательно обходится с пациентами, обычно с трудом концентрирующимися на рассказах об этих горестных рыбалках тридцатилетней давности. Сам же он был вполне уверен в собственной адекватности, несмотря на характер этой работы и временные неудачи, с нею связанные. Доктор Берроуз, как никто, был уверен, что в наше время всякое усилие в этой области бесполезно. Так или иначе, здоровых людей практически нет.

Болезни тех, кто обращался к нему, возникали в таком юном, в таком нежном возрасте, что ко времени, когда они появлялись в кабинете, их легкие страдания превращались в ошеломительное сочетание оборотов речи, отклонений в поведении и изобретательной изворотливости. Нет, лучше им не становилось. Они приходили, потому что чувствовали себя одинокими и потому что их боль действительно обескураживала их. «В лучшем случае, — думал он, все еще крутя пуговицу на пиджаке, — можно спасти от осуждения, помочь собраться, успокоиться».

Вот только себе самому он не мог помочь. За непреклонным выражением лица сейчас крылась неотвязная, ноющая мысль о дочери. Стейси ненавидела его. Ненависть сквозила в ее спокойных насмешливых взглядах, в каждом высокомерном движении, и он замечал это каждое утро за завтраком. Было страшно встречать ее быстрый, наглый взгляд, когда она выходила из кухни, он видел или думал, что видел, бессердечное выражение всезнания.

Непонятно, откуда взялась эта желчность. Но это означало (или должно было означать, не так ли?), что она выросла, не испытывая той благодарности, какую должна бы испытывать. Он ведь потому и настаивал на удочерении новорожденного младенца, а не ребенка постарше, чтобы не иметь дело с мрачным отпечатком испорченности. Как будто он мог вырастить это вопящее, краснолицее дитя без пороков! Она была злюкой с самого начала. От роду неделя, она сердито косилась на них между вскриками, а в минуты затишья не сводила с них гневного взгляда. Как они узнали позже, ей было трудно родиться на свет: она застряла в родовых путях с пуповиной, обмотанной вокруг шеи. Не с этим ли смутным знанием, обретенным при травме, она боролась, став девушкой?

Он не верил в это. Если бы кто-то из его пациентов попытался объяснить злость дочери как результат трудных родов, он бы не поверил. Он бы поинтересовался, что происходит в доме, что происходит в повседневной жизни семьи.

Доктор Берроуз поерзал в кресле. Он не собирался делать вид, что все безмятежно в их повседневной жизни, но два других его ребенка, близнецы, были здоровыми малышами, они носились по всему дому и всегда ему радовались. («Как это объяснить?» — спросил он воинственно, ни к кому конкретно не обращаясь.) Доктор взглянул на человека перед собой и слегка кивнул, чтобы скрыть невнимание. Пациент закончил свою историю и смотрел на доктора Берроуза просительно и горестно.

— Ладно, — сказал доктор Берроуз, — необходимо обдумать то, что вы рассказали. Мы продолжим в следующий раз.

Лицо человека, жаждущего одобряющей улыбки, еще долго стояло перед глазами доктора Берроуза, после того как тот ушел, закрыв за собой дверь. Доктора беспокоило, что и он сам тоже жалобно требует многого.

Настроение Исабель менялось с пугающей скоростью.

Она уже начала думать, что так было всегда, но она этого не замечала.

Нет, слава богу, подобное трудно не заметить: по дороге в универсам чувства собраны и уютны, словно ладно подогнанная одежда, а потом, когда подъезжаешь к дому, с чувствами покончено, потому что, пока ты идешь от машины, запах пакета с продуктами уже смешался с запахом весны и что-то смутное заскребло на душе. Честно говоря, это выматывало. Потому что минуты, когда появлялась надежда, что Бог рядом, когда что-то вспыхивало в душе и казалось, что она переполнена, сменялись вспышками гнева.

Например, один только вид корзины с грязным бельем Эми мог вызвать ярость у Исабель, ибо ей казалось, что это уж слишком. Исабель сама не понимала почему, ведь все эти годы ей было очень непросто растить дочь. Отчего же теперь ей кажется, что она теряет равновесие, идя по канату материнских обязанностей?

Тревоги, сплошные тревоги. Именно о них она говорила Эйвери Кларку однажды утром, сидя напротив него с пластиковым стаканом кофе, слегка подавшись вперед:

— Ребенок — это всегда волнения и тревоги, тревоги и волнения.

Но она сказала это, слегка утрируя, словно иронизируя над собой. Она улыбнулась, а уголки рта при этом опустились вниз.

— Да, разумеется, — сказал Эйвери с усмешкой.

Он откинулся на спинку вертящегося стула и начал бессвязный рассказ том, как его сын однажды вышел покататься на лодке с другом и до темноты не вернулся. Эйвери повествовал так долго (включая перерыв на кратковременный телефонный разговор), что Исабель начала задаваться вопросом, что делать со своим лицом; выражение вежливого ожидания уже вызвало нервный тик, но Эйвери в конце концов достиг финала:

— И когда он наконец появился в дверях, я не знал, то ли убить его, то ли обнять. — Эйвери рассмеялся и покачал головой. — Боже мой, как же я переживал!

— Конечно, — воскликнула Исабель, — разве с этим что-то сравнится?

Но Эйвери не слушал. Он опять засмеялся и покачал головой.

— Господи, — повторил он, — как я переживал!

Эми не могла думать ни о чем, кроме раскрытых губ мистера Робертсона: о его скользком, теплом языке, толкающем ее язык, о том, как сдавленный стон поднялся у него из горла, когда он сжал ее затылок рукой, и как щелкнула его челюсть, когда в какой-то момент он еще больше открыл рот, чтобы прижать язык к ее щеке изнутри. Живое теплое существо свободно распоряжалось у нее во рту. И как ей стало чуть легче, когда он наконец тихо сказал:

— Эми, тебе лучше уйти.

Она долго и неподвижно сидела в гостиной на диване, пока мать не вернулась домой. Это невероятно! Мистер Робертсон поцеловал ее французским поцелуем! Совершено невероятно. Настоящий французский поцелуй! Значит ли это, что он ее любит? Поцелуй был не очень-то любящим. Казалось, он был сам по себе и не имел отношения к Эми. Но это глупо, потому что, когда кого-то вот так целуют, это должно означать сильную любовь. Тем не менее, сидя в тихой гостиной, она чувствовала неловкость, почти печаль.

Утром это чувство исчезло. Она проснулась с ощущением мирной завершенности, как будто что-то главное в ее жизни разъяснилось. Она вымыла голову и расчесала волосы, пока они были еще влажными, хотя Исабель всегда говорила, что так делать не следует. Волосы высохли, стали глянцевыми, шелковистыми, их волны чудесно смотрелись на фоне розового свитера, надетого поверх голубого платья.

— Боже, ты очаровательна, — сказала Исабель, насыпая овсяные хлопья в миску.

Но к полудню очарование исчезло, в зеркале школьного туалета ее лицо казалось мертвенно-бледным. Ее волосы, так старательно расчесанные утром, теперь, точно невесомый пух, дурацки торчали во все стороны, как у только что проснувшегося ребенка. В придачу к этому безобразию, мистер Робертсон за весь урок ни разу не взглянул на нее.

Этого она не ожидала. Ни понимающего взгляда, ни мимолетной теплой улыбки. Хоть бы просто подмигнул. Ничего. Он вообще не смотрел на нее. Похвалил Джули Легуинн, тихую простушку с первой парты.

— Очень хорошо, — сказал он, заглянув к ней в тетрадь, — отлично! Вот девушка, которая умеет думать.

Когда прозвенел звонок, мистер Робертсон пошел к своему столу, а потрясенная Эми побрела в коридор в толчее мальчишек, спешащих в спортзал.

Стейси не было нигде. Ее не было в библиотеке, и она не ждала Эми в раздевалке в обеденный перерыв. Однажды, когда Эми заболела ангиной и осталась дома, Стейси позвонила ей в перерыве, чтобы сообщить про «долбаных дебилок», с которыми ей пришлось обедать. И теперь Эми, разыскав монетку на дне кошелька, пошла к выходу, где был телефон-автомат.

Стейси ответила после пятого гудка.

— Алло, — сказала она угрюмо.

— Это я, — сказала Эми.

Она увидела Карен Кин, которая прохаживалась в фойе, заложив руки за спину и задрав подбородок, как будто только что вылезла из бассейна, как те девушки в журнальной рекламе.

— Привет, — ответила Стейси без всякого выражения.

— Ты заболела? — спросила Эми, не отрывая взгляда от Карен Кин, которая посматривала на Эми, намекая кивками, что ждет телефон. — У тебя все хорошо? — Эми отвернулась к стене, держа трубку обеими руками. — Тут Карен Кин ждет телефон, — добавила она мягко.

— Мать ведет меня к врачу, — сказала Стейси.

— Ты больна? — снова спросила Эми.

— Просто мне надо к доктору, — повторила Стейси. — Скажи Карен Кин, чтоб пошла и трахнулась с флагштоком, и всей гребаной школе скажи, чтоб нажрались дерьма и сдохли.

Исабель допила кофе в кабинете Эйвери Кларка и наклонилась, чтобы выбросить пластиковый стаканчик в мусорное ведро. Она изящно скользнула рукой по бедру, и тут Эйвери сказал:

— О, Исабель.

Исабель взглянула на него, чувствуя себя настоящей леди, и к тому же весьма привлекательной леди (их беседа о родительских тревогах была такой славной, подумала она), и подняла брови вопросительно, сжав губы, на случай если помада размазалась.

— Я думаю, и давно думаю… — Эйвери нагнулся над столом, и Исабель сообразила, что он собирается сказать нечто, не предназначенное для посторонних ушей.

— Да? — Она сидела на краешке стула, склонившись к собеседнику, давая ему знать выражением лица, что, конечно, она умет хранить тайны.

— Ну, я просто подумал, — сказал Эйвери, — что мог бы этим летом подыскать у нас работу для Эми.

Брови Исабель снова поднялись, она наклонила голову с воодушевлением.

— Не то чтобы Дотти Браун на этой стадии скрывала это от сотрудниц, — сказал Эйвери тихо, все еще наклоняясь к ней, быстро взглянув сквозь огромные очки на женщин, сидящих за столами, — но, вероятно, ей будет нужен отпуск. Кажется, ей необходима операция. Женские дела, — добавил он беззвучно, одними губами.

— Ах, понятно. О боже, надеюсь, все обойдется.

Эйвери ответил немедленным кивком:

— Ничего серьезного, я думаю. Но это может занять все лето. Кажется, доктор посоветовал ей взять несколько недель отпуска просто для поправки. И велел ей не торопиться с выходом на работу.

— Как благородно вы поступили.

— И мне пришло в голову, что я могу пригласить кого-то, чтобы помочь нам. С архивами. С сортировкой отчетов. Что попроще. Скажите, сколько Эми лет? Для полного рабочего дня ей должно быть шестнадцать.

— Как раз через три недели, — сказала Исабель, — хотя, господи, мне просто не верится!

— Ладно, — сказал Эйвери, откинувшись на спинку стула с довольным видом. — Подумайте об этом. Мне кажется, ей здесь понравится. Я уверен.

— Это очень мило с вашей стороны, — откликнулась Исабель, — просто не верится! В прошлом году она помогала в садике при церкви несколько дней в неделю, но, конечно, она уже достаточно взрослая и способна на большее. И самое прекрасное, что она сможет начать откладывать деньги на колледж.

— Замечательно. — Эйвери кивнул. — Дадите мне знать. Тем не менее храните это в секрете. Я думаю, Дотти сама все расскажет.

— Конечно, — подняла руку Исабель и встала, собираясь уйти. — Спасибо еще раз, — сказал она тихо, ощущая внутри приятное мерцание и думая о том, что, если завтра погода будет хорошей, она сможет надеть нежно-голубое платье.

В доме царила тишина. Сидя на диване, Эми не знала, что делать. Несмотря на ослепляющий жар полуденного солнца, разлитый повсюду, пока она шла из школы по дороге, пахнущей гудроном, в доме было прохладно и темно. Он был построен под вечнозелеными деревьями, а его окна выходили на север.

Она слонялась по темным комнатам. Миновала кухню, где не было ни звука, а стулья выстроились у стола по стойке «смирно», зашла в гостиную, которая, казалось, изнывала от одиночества, коричневое покрывало аккуратно свисало со спинки дивана, бостонский папоротник скучал на вращающейся черной подставке — все это усугубляло тяжесть на душе. Эми долго просидела на диване, так и не придумав, чем заняться. Сидя на колком шерстяном покрывале, она не могла представить себе, как ей удавалось столько лет приходить каждый день домой, в эту пустоту. Как она могла входить в кухню, переставлять посуду, выбирая чашку для чая, сидеть за столом, делать уроки. Если ее жизнь снова станет такой же, как раньше, — а это должно случиться, потому что мистер Робертсон весь день ее не замечал, — что тогда делать?

Тишину разорвал телефонный звонок.

Эми встала с дивана. Если это мама, то Эми не хотела с ней разговаривать, но она помчалась в кухню и успела схватить трубку.

Там было молчание. Пустота.

— Алло, — сказала Эми.

— Привет, — прошептал мужской голос.

Сердце Эми забилось так сильно, что она услышала его стук.

— Кто это? Кто звонит?

— Привет, — снова прошептал мужской голос, — ты любишь ванильное мороженое?

Голос был низкий и очень сиплый, к тому же с легким южным акцентом.

— Ради бога, — ответила Эми, уже почти плача. — Кто это?

Голос прошептал медленно, оскорбительно нежно:

— Я хочу слизать ванильное мороженое с твоей пизденки.

Эми бросила трубку, будто в руке у нее оказалась змея.

— О боже, — заскулила она. — О господи.

Она протащила стул с кухни до двери, подперла им дверную ручку, как ее мать в феврале после исчезновения Деби Кей Дорн.

По рукам Эми, по ее голым ногам побежали мурашки, мгновенно во рту пересохло. Она схватила телефон и стала звонить матери, потому что теперь все, что она хотела, это услышать мамин голос. И все же за секунду до того, как телефон в офисе, где работала Исабель, зазвонил, Эми повесила трубку. Сквозь страх, подобно тончайшей серебряной нитке, пробилась мысль, что если она позвонит сейчас, то мама ударится в панику. (Эми уже паниковала, ее руки на кухонном столе ходили ходуном.) И тогда, после этого случая, мать захочет знать, где Эми бывает, захочет знать еще сильнее, чем теперь. А вдруг мистер Робертсон снова обратит на нее внимание?

Эми не стала звонить маме.

Но она перепугалась не на шутку. Эми заставила себя пойти наверх, заглянуть под кровати, открыть шкафы. Вешалки в шкафу у матери закачались, зловеще позвякивая, когда она открыла дверцу. О, как же она испугалась. Жуткий, тихий, темный дом. Эми сбежала вниз и даже проверила кухонные шкафы, открыла дверь холодильника. Она боялась посмотреть в окно, на дорожку к дому или на крыльцо, а вдруг там кто-то есть?

Она безумно боялась, что кто-то может подглядывать в окно, пытаясь рассмотреть среди теней в доме, где прячется Эми.

С тихим плачем она проползла в стенной шкаф в передней, села на сапоги за зимним подбитым ватой маминым пальто. Она думала о Деби Дорн, каждая мелочь, которую она слышала или читала, вспомнилась ей. Малышка, двенадцатилетняя Деби, одетая в свитер и гольфы с люрексом, ждет, когда мама вернется домой. Она исчезла между двумя и пятью часами, не дождавшись маму.

Эми была слишком испугана даже для того, чтобы прятаться в шкафу. Спотыкаясь о сапоги, она выползла наружу, глаза ее шарили по прихожей. Снова она обошла весь дом, проверяя все и везде, а потом села за кухонный стол и стала ждать. Она не знала, чего ждет — похитителя или мать, того, кто явится первым. Или, может, надо бежать из дому. Может, безопасней, думала она, если вообще куда-нибудь уйти. Но голая тропинка, пустое пространство Двадцать второго шоссе… Она сидела, оставляя влажные следы ладоней на столе.

И тогда снова зазвонил телефон.

Эми смотрела туда, где он стоял на кухонном столе, черная змея снова, шипя, поднимала голову. Эми заплакала и взяла трубку.

— Знаешь что? — сказала Стейси воодушевленно, жуя жвачку и выдувая пузырь. — Я уже на седьмом месяце! Ты можешь поверить, что я беременна?