Плексус.

12.

Не много понадобилось времени, чтобы наше подпольное заведение превратилось в своего рода частный клуб и рекреационный центр. На кухонной стене – длинный список имен. Против каждого имени мелом проставлены суммы, которые нам задолжали друзья, единственные постоянные наши клиенты.

Роберто и Джордж Иннесы иногда заявляются после полудня, чтобы пофехтовать. Если их нет, О’Мара, Нед и я играем в шахматы у окна в задней комнате. В случае появления важного клиента, вроде Матиаса, мы выскакиваем в окно на задний двор, перемахиваем через низкий забор и оказываемся на соседней улице. Изредка ближе к вечеру на пару часов приходит Ротермель потрепаться с Моной один на один. За эту привилегию он платит ей десять-двадцать долларов.

Если вечер «нерабочий», мы выпроваживаем кредитоспособных посетителей пораньше, сдвигаем столы и играем в пинг-понг. Мы устроили настоящий турнир и постоянно проводим встречи. В перерывах холодная закуска с непременными пивом, джином или вином. Когда спиртное кончается, идем на Аллен-стрит за святым вином. «Матчи на звание чемпиона» обычно происходят между Артуром Реймондом и мной. Счет бывает фантастическим. Под конец я обычно поддаюсь ему, потому что ему так ужасно не везет… Спать ложимся всегда на рассвете.

Как-то вечером заявился Ротермель и с ним несколько его закадычных дружков, приехавших из своих джерсийских болот. Все судьи да политики. Заказывали, само собой, самое лучшее.

Все шло гладко, пока вдруг не зашел Тони Маурер с красивой натурщицей. Почему-то Ротермель тут же невзлюбил Тони, то ли тот был слишком коротко острижен, то ли слишком боек, по мнению Ротермеля. Я как раз обслуживал Тони, когда Ротермель покинул свой столик в задней комнате, намереваясь затеять ссору. Видно было, что он уже порядком набрался. Неприятный тип, даже когда трезв. Я пока отступил в сторону, с удовольствием глядя, как Тони Маурер хладнокровно парирует наскоки Ротермеля. Но когда его оскорбительные выпады перешли всякие границы, я решил, что пора вмешаться.

– Тебе лучше вернуться к своему столику, – сказал я спокойно, но твердо.

– Кто ты такой? – прорычал он.

Разозленный, но оставаясь совершенно невозмутимым, я сказал:

– Я кто такой? Я тут хозяин.

Ротермель презрительно фыркнул. Я взял его за плечо и, развернув, подтолкнул в направлении другой комнаты.

– Убери руки! – завопил он.

К счастью, в этот критический момент на помощь мне пришли его друзья. Они отволокли его обратно к столику, словно мешок картошки. Затем вернулись, чтобы принести извинения Тони Мауреру и Моне.

– Мы скоро их всех выставим, – шепнул я Тони Мауреру.

– Пожалуйста, не надо! – попросил он. – Я и сам справлюсь. Мне не привыкать. Он принял меня за немца, это ему и не понравилось. Присядьте на минутку. Выпейте со мной. Не стоит обращать на него внимания.

Он принялся рассказывать длинную историю о своих приключениях во время войны, когда он служил сперва в контрразведке, а потом в разведке. Слушая его, я краем уха ловил голос Ротермеля, который становился все громче и пронзительней. Похоже было, что он завелся не на шутку. Я сделал знак Неду и О’Маре, чтобы они утихомирили его.

Вдруг я услышал его вопль:

– Мона! Мона! Куда подевалась эта сука? Я еще оттрахаю ее, клянусь Богом!

Я бросился в ту комнату и нешуточно тряхнул его. Потом бросил взгляд на его друзей, не собираются ли они вступаться за него. Вид у них был обеспокоенный и смущенный.

– Придется выпроваживать его отсюда, – объяснил я.

– Разумеется, – сказал один из них. – Почему бы вам не взять такси и не отправить его домой? Он ведет себя позорно.

Нед, О’Мара и я напялили на него пальто и выпихнули на улицу. Мокрый снег выбелил тротуары. Ротермеля нужно было поддерживать. Пока Нед ловил такси, мы с О’Марой чуть ли не волоком потащили его за угол. Он сыпал ругательствами и, конечно, особенно ярился на меня. В схватке с нами он потерял шляпу. «Не нужна тебе шляпа, – сказал О’Мара. – Мы ее используем заместо ночного горшка». В бешенстве Ротермель попытался освободиться, чтобы ударить нас, но мы держали его крепко. Внезапно, не сговариваясь, мы одновременно отпустили его. Ротермель стоял покачиваясь, не осмеливаясь сделать хотя бы шаг, боясь упасть. Мы чуть отступили, а потом принялись скакать вокруг него по-козлиному, корчить рожи, дразнить, показывать нос, почесывать зад, как обезьяны, выделывать всякие коленца, словно клоуны. Бедный малый был вне себя и орал как резаный. К счастью, улица была пустынна. Наконец он не выдержал и бросился на нас, но потерял равновесие и свалился в канаву. Мы подняли его, поставили на тротуар и возобновили свои прыжки и ужимки, сопровождая их непристойными куплетами, вставляя его имя.

Подъехало такси. Затолкав Ротермеля в машину, мы сказали водителю, что у него белая горячка, назвали ложный адрес в Хобокене и помахали на прощанье. Когда мы вернулись, его друзья стали снова благодарить нас и извиняться. «Ему место в психушке», – произнес один, заказал для всех выпивку и заставил нас взять по сэндвичу с бифштексом. «Если возникнут какие-то трудности, просто обратитесь к нам», – сказал лысый политик и протянул свою визитную карточку. Потом назвал мне имя бутлегера, который мог бы открыть нам кредит, если таковой понадобится. А потом мы выпили по второй и по третьей – все лучшего шотландского виски, который, по мне, был просто конской мочой.

Вскоре после их ухода Артур Реймонд затеял громкую ссору с каким-то молодым парнем, которого я прежде никогда у нас не видел, обвинив его в том, что тот оскорбил Мону. Парня звали Даффи. На вид вполне приличный, хоть и слегка пьяный. «Он должен публично принести извинения», – уперся Артур Реймонд. Даффи воспринял это как неудачную шутку. Наконец терпение у Артура Реймонда лопнуло. Он подскочил к Даффи, схватил за руку и бросил его на пол. Потом уселся ему на грудь и принялся колотить головой об пол. «Будешь извиняться или нет?» – приговаривал он, продолжая безжалостно бить парня головой об пол. В конце концов Даффи невнятно пробормотал извинение, и Артур Реймонд поднял его. Повисла тягостная тишина, неприятная для Артура Реймонда. Даффи нашел свое пальто и шляпу, расплатился по счету и ушел, не сказав ни слова. Артур Реймонд сидел один за столиком, опустив голову, смущенный и мрачный. Вскоре он встал и тоже ушел.

Только спустя несколько дней, когда он показался снова с фонарем под каждым глазом, мы узнали, что Даффи ждал его у дверей и отделал по первое число. К нашему удивлению, Артур Реймонд, казалось, был счастлив, получив трепку. Выяснилось, что после ссоры они с Даффи стали хорошими друзьями. С обычной своей притворной скромностью он добавил, что всякий раз, когда дело доходит до кулачной драки, он оказывается в невыгодном положении, поскольку вынужден беречь руки. Тем не менее он впервые в жизни потерпел поражение. Ощущение потрясающее. И с оттенком злости в голосе заключил:

– Все, кажется, очень довольны. Что ж, наверно, я получил по заслугам.

– Может, это научит тебя не лезть куда не следует, – сказала Мона.

Артур Реймонд промолчал.

– Ты собираешься когда-нибудь отдавать то, что задолжал? – спросила она.

– Сколько там набралось? – поинтересовался Артур Реймонд, извлек, ко всеобщему изумлению, пачку банкнот из кармана и отсчитал нужную сумму.

– Не ожидали, да? – сказал он, оглядывая нас задиристо, как бентамский петух. Встал, прошел в кухню и вычеркнул свое имя из списка должников. – Я еще вас удивлю, – сказал он, заказав всем выпивку. – Начиная с сегодняшнего дня я в течение месяца даю концерты: Бах, Бетховен, Моцарт, Равель, Прокофьев и Стравинский. Вы все приглашаетесь – я плачу. Прощальные выступления, так сказать. После этого я собираюсь работать на коммунистическую партию. И тогда уже все равно, что будет с моими руками. Кончаю с такой жизнью. Хочу заниматься чем-то конструктивным. Вот так-то! – И он стукнул кулаком по столу. – Отныне я отрекаюсь от вас.

Он прошествовал к выходу, у двери обернулся и произнес следующее:

– Не забудьте про концерт! Я пришлю вам билеты в первые ряды.

С того момента, как Артур Реймонд сделал свое заявление, все у нас перестало ладиться. В нас вцепились кредиторы, и не только они, но и полиция и адвокат Мод, требовавший выплатить просроченные алименты. В один прекрасный день рано утром мы услышали яростный стук в дверь – это явился поставщик льда. Мы не открыли: пусть думает, что мы еще спим или нас нет дома. После полудня в окно забарабанил кто-то еще: бакалейщик, хозяин гастрономической лавки или один из бутлегеров. Вечером заявился переодетый, чтобы сойти за клиента, посыльный с повесткой в суд. Наконец и домовладелец пристал с требованием оплатить аренду помещения, грозя в противном случае потянуть нас в суд. От таких дел любого начнет трясти. Иногда нам становилось до того тошно, что мы закрывали заведение и шли в кино.

Как-то вечером к нам нагрянула неизменная троица: Осецки, О’Шонесси и Эндрюс с тремя танцорками из варьете. Было около полуночи, и физиономии у них уже пылали, как океанские лайнеры. Был один из тех вечеров, когда в заведении собирались только близкие друзья. Девчонки из варьете, хорошенькие, тоненькие и сногсшибательно вульгарные, заставили нас сдвинуть столы, чтобы плясать на них, делать шпагат и прочие подобные штучки. Осецки, ко всеобщему восторгу, пытался крутиться волчком, вообразив себя казаком. Без малейшего, впрочем, успеха. Но он был весел, как никогда, и почему-то ему взбрело в голову, что он акробат. После того как он ухитрился сломать пару стульев и разбить несколько тарелок, все вдруг решили немедленно отправиться в Гарлем. Мона, Осецки и я влезли в такси, где уже сидел Спад Джейсон со своей Аламедой, которая держала на коленях шелудивую собачонку по кличке Фифи. Пока мы ехали в Гарлем, собачонка изловчилась всех нас обмочить. В конце концов Аламеда от возбуждения сама подпустила в штанишки.

В самом забойном в те времена заведении, «У Смолла», мы пили шампанское, танцевали с цветными и уписывали громадные бифштексы, густо сдобренные луком. Доктор Кронски тоже был с нами и, похоже, вовсю веселился. Не имею понятия, кто за все платил. Возможно, Осецки. Так или иначе, вернувшись под утро, мы свалились без сил. Когда мы уже засыпали, в окно постучал Алан Кромвель, умоляя впустить. Мы и не подумали встать. «Это я, Алан, впустите меня!» – кричал он все громче, а потом и вовсе завопил во все горло. Он явно был в стельку пьян и на ногах не стоял. В конце концов появился фараон и уволок его, по обыкновению пару раз любовно огрев дубинкой. Кронски и О’Маре, улегшимся спать на столах, эта история показалась очень забавной. Мона была встревожена. Тем не менее вскоре мы уже спали как убитые.

На другой день вечером Неду, О’Маре и мне пришла в голову идея. Мы сидели на кухне, пощипывая струны укулеле, мурлыча песенку и болтая, предоставив Моне заботиться о посетителях. Это было во времена, когда все ринулись во Флориду. О’Мара, неугомонный, вечно жаждущий разбогатеть, решил, что нашей троице тоже следует отправиться на Юг, в Майами. Он был уверен, что недели за две мы заработаем достаточно денег, чтобы вызвать к себе Мону и начать новую жизнь. Поскольку ни у кого не было средств, чтобы вложить в какое-нибудь стоящее дело, их предстояло добыть, работая на тех, кто успел разбогатеть. Наймемся официантами или коридорными в гостиницу. Мы готовы были даже чистить ботинки. Что угодно, главное – начать. Погода стояла хорошая, а чем дальше на Юг, будет еще лучше.

О’Мара всегда умел закинуть крючок.

Мона, естественно, была не в восторге от нашего плана. Пришлось пообещать, что буду звонить ей каждый вечер, независимо от того, где мы окажемся. Все, что мне было для этого нужно, – десятицентовик на телефон-автомат, остальное можно не принимать во внимание. К тому времени, как придет счет за телефон, заведение закроется и она будет с нами.

Мы собрались в несколько дней. На беду, за два дня до отъезда нас таки вызвали в суд по жалобе домовладельца. В отчаянии я пытался раздобыть хотя бы часть денег, которые мы задолжали ему. Не зная, что делать, я бросился к сыну близких друзей моего отца. Он был совсем еще молодым человеком, добившимся, однако, успеха в пароходном бизнесе. Для меня самого было загадкой, почему я обратился к нему, просто я цеплялся за последнюю соломинку. Едва я упомянул о деньгах, как он охладил меня отказом. Он даже имел наглость спросить, почему я обратился к нему. Ведь он-то никогда не просил меня о помощи, разве не так? (Настоящий прожженный делец.) Я проглотил гордость и продолжал надоедать. Наконец, сполна хлебнув унижения, вытянул из него десятку. Я предложил написать расписку, но он с насмешливым видом отмахнулся. Вернувшись обратно, я почувствовал себя таким несчастным, таким разбитым, что едва не поджег наше заведение. Однако…

В субботу днем О’Мара и я отправились в Майами. Тянуть дольше было нельзя. Стеной валил мокрый снег, первый в этом году. Мы собрались выйти на шоссе на окраине Элизабета, поймать машину и добираться автостопом до Вашингтона, где нас должен был встретить Нед. По какой-то одному ему ведомой причине он хотел ехать в Вашингтон поездом и прихватил с собой укулеле – для поддержания духа.

Было уже почти темно, когда мы поймали машину. В ней сидели пятеро чернокожих, все здорово навеселе. Мы не могли понять, какого черта они так гонят. Но скоро до нас дошло: машина была набита наркотиками, и парни из ФБР висели у них на хвосте. Просто непостижимо, почему они остановились и подобрали нас. Мы почувствовали огромное облегчение, когда, проскочив Филадельфию, они притормозили и высадили нас.

По-прежнему валил густой снег, дул ураганный ледяной ветер. К тому же было темно хоть глаз выколи. Мы, стуча зубами, прошагали пару миль, пока не наткнулись на бензоколонку. Добраться удалось только до Уилмингтона; следующей машины могло не быть несколько часов. И мы решили провести ночь в этой забытой богом дыре.

Памятуя о своем обещании, я позвонил Моне. Она не отпускала меня почти пятнадцать минут; оператор на станции то и дело вклинивался в разговор, напоминая, что плата растет. У нее все было скверно: назавтра предстояло явиться в суд.

Когда я дал отбой, меня охватило такое раскаяние, что впору было возвращаться утром домой.

– Не вешай голову, – подбодрил меня О’Мара. – Ты знаешь Мону, она найдет выход.

Конечно, я это знал, знал лучше его, и все равно чувствовал себя отвратительно.

– Давай завтра отправимся пораньше, – сказал я. – Если постараемся, можем добраться до Майами в три дня.

Назавтра около полудня мы нашли Неда в занюханной гостинице, где он остановился, заплатив доллар за ночлег. Комната напоминала ночлежку, в которой обитали персонажи горьковской пьесы «На дне». В окнах ни одного целого стекла – какие заткнуты тряпьем, какие газетами.

Водопровод не работал, на кровати вместо матраца соломенный тюфяк, пружины продавлены. Повсюду висела паутина, а воздух был такой спертый, что нечем дышать. И это гостиница «для белых». В нашей славной столице, так-то!

Мы купили сыру, вина и салями, ковригу хлеба и оливок и двинулись через мост в Виргинию. Пересекли границу штата, уселись под тенистым деревом и подкрепились. Потом вытянулись на травке, выкурили по сигарете-другой и запели песенку. Песенке этой предстояло звучать еще не раз, а говорилось в ней о поисках друга.

Мы встали в отличном настроении. Перед нами, теша взор, простирался Юг – теплый, приветливый, благожелательный, огромный. Иной мир.

Попадая на американский Юг, всегда испытываешь воодушевление. Когда добираешься до Мэриленда и едешь вдоль извилистой линии побережья, замечаешь, что пейзаж стал сдержанней, мягче. В Старом Доминионе[103] тебя окружает совершенно иная жизнь. Люди воспитанны, любезны, держатся с достоинством. Этот штат, давший нам большинство президентов или, по крайней мере, лучших из них, был подлинно великим в пору своего расцвета, Штатом с большой буквы. И поныне во многом остается таковым.

Я часто покидал Нью-Йорк, направляясь куда глаза глядят, лишь бы подальше от ненавистного города. Нередко добирался до Каролины или Теннесси. Путешествие по Виргинии походило на повторение знакомого мотива из какой-нибудь симфонии или квартета. Порой я останавливался где-нибудь в маленьком городке и спрашивал, нет ли какой работы, просто потому, что он мне нравился. Разумеется, я искал не работы. И задерживался там ненадолго, просто чтобы помечтать, как провел бы в этом месте остаток дней. Голод всегда заставлял меня спуститься на грешную землю…

От Вашингтона до Роанока мы добрались не без труда, поскольку нас было трое и мало кто из водителей горел желанием подбирать троих бродяг, тем более северян. Ночью мы решили, что лучше будет разделиться. Исследовав карту, мы договорились встретиться следующим вечером на почте в Шарлотте, Северная Каролина. План прекрасно удался. Мы один за другим прибыли к месту назначения, последний спустя лишь полчаса после первого. Здесь мы снова изменили план, поскольку Нед узнал, что водитель, с которым он ехал, может довезти его до Майами. Мы решили, что встретимся в Джексонвилле. О’Мара и я будем добираться вместе, Нед поедет один. На другое утро, едва рассвело, мы час или больше простояли под моросящим дождем на шоссе под Шарлоттой. Никто не останавливался. Терпение наше кончилось, и мы решили выйти на середину шоссе. Это сработало. Первая же машина остановилась, завизжав тормозами.

– Вы что, с ума сошли? – заорал водитель. – Куда вам надо?

– В Джексонвилл!

Дверца распахнулась, и мы повалились на сиденье. Вновь мы мчались вперед на бешеной скорости. Несколько минут водитель сидел молча. Наконец раскрыл пасть, чтобы ошарашить: «Повезло вам, что не сбил». Мы промолчали. «Не знал, что лучше: то ли пристрелить вас, то ли задавить», – продолжал он. Мы с О’Марой переглянулись. «Откуда вы? – спросил он. – Чем занимаетесь?» Мы сказали. Он окинул нас испытующим взглядом и, по-видимому решив, что мы говорим правду, поведал, выдавливая из себя слова, с паузами, что случайно по пьяной лавочке убил в баре приятеля. Двинул, защищаясь, бутылкой по голове. Придя в ужас от содеянного, охваченный паникой, выскочил из бара, прыгнул в машину и рванул не оглядываясь. У него было с собой два револьвера, и он готов был применить оружие, если бы кто попытался его остановить. «Вас я чудом не убил», – закончил он свой рассказ.

Немного погодя он признался, что направляется в Тампу, где может укрыться на какое-то время. По крайней мере, думает, что может. «Я, наверно, вернусь, и пусть будет что будет. Но сначала нужно прийти в себя», – сказал он. И повторял снова и снова: «Нет тут моей вины. Не хотел я его убивать». Один раз он не выдержал и расплакался, как ребенок.

Когда мы остановились, чтобы перекусить, он, не слушая наших возражений, заплатил за всех. Заплатил и за обед. В Маконе (Джорджия) мы сняли комнату с двумя кроватями; он заплатил и за нее. В дальнем конце просторного холла в качалке под лампой с красным абажуром сидела проститутка. Когда мы раздевались, наш друг положил револьверы и бумажник на туалетный столик, спокойно заметив, что тому, кто первым доберется до него, крупно повезет.

Рано утром мы продолжили путь. Нашему другу нужно было бы ехать прямо в Тампу, но нет, он настоял, чтобы сперва забросить нас в Джексонвилл. Мало того, прощаясь, протянул нам десятку и заставил взять ее – «на счастье».

– Советую, прежде чем двигаться дальше, разузнайте, какая обстановка во Флориде, – предупредил он. – У меня такое ощущение, что бум там уже кончился.

Пожелав ему удачи, мы смотрели вслед машине, гадая, сколько времени понадобится законникам, чтобы поймать его. Он был простым честным парнем, с добрым сердцем, механик по профессии. Один из тех, о ком говорят «мухи не обидит».

Нам по-настоящему повезло, что мы его встретили. Без той десятки у нас оставалось лишь около четырех долларов на двоих. Бо́льшую часть денег держал у себя Нед, а он забыл поделиться с нами. Итак, мы отправились на почту, как было условлено. Нед, конечно же, был там. Ждал нас уже больше двух часов. Человек, подобравший его в Шарлотте, довез куда надо, как обещал, и, что еще более странно, тоже кормил за свой счет и устроил на ночь в своей комнате.

В общем, добрались мы более-менее нормально. Теперь предстояло осваиваться на новом месте.

Не много времени нам понадобилось, чтобы понять, что к чему. В Джексонвилле было полно идиотов вроде нас, которые уже возвращались с «благословенного» Юга. Соображай мы хоть что-нибудь, мы тут же повернули бы назад домой, но гордость не позволяла этого сделать. «Должна же здесь быть хоть какая-нибудь работа», – повторяли мы друг другу. Но не только никакой работы не было – негде было даже переночевать. Весь день мы ошивались в ИМКА – Христианском союзе молодых людей, напоминавшем приют Армии спасения. Никто из таких же, как мы, бедолаг не делал никаких попыток найти работу. Все ждали или телеграммы, или письма из дому. Ждали билета на поезд, денежного перевода или хотя бы доллара в письме. Так продолжалось день за днем. Мы спали в парке (пока фараоны не загребли) или на тюремном полу среди сотни или больше немытых, вонючих тел, укрывшихся газетами; кто-то блевал, кто-то гадил в штаны. Время от времени мы шли в соседнюю деревню в надежде, что подвернется хоть какая случайная работа, лишь бы на еду хватило. После одного из таких походов, не евши уже тридцать шесть часов и отмахав восемь миль впустую, мы вернулись обратно, урча пустыми желудками, скрипя костями, усталые как собаки, ослабевшие и павшие духом, шагая гуськом, как индейцы, понурив головы и свесив языки, и вечером попытались прорваться в приют Армии спасения. Безуспешно. Нужно было иметь четвертак, чтобы тебя пустили переночевать на полу. У них в туалете у меня кишки полезли наружу. Боль была такая, что я рухнул со стульчака. Неду и О’Маре пришлось выносить меня на руках. Мы потащились на станционные пути, где, ожидая отправки на Север, стояли товарняки, забитые гниющими фруктами. Но наткнулись на шерифа, который погнал нас прочь, грозя револьвером. Он даже не позволил подобрать с земли несколько гнилых апельсинов. «Убирайтесь туда, откуда пришли!» Только одно это мы всегда и слышали.

На другой день нам несказанно повезло: Нед встретил фантастического старикана по имени Флетчер, которого знал по Нью-Йорку, где тот работал в рекламе. Старикан этот, рекламный художник, имел студию и, хотя сам сидел без гроша, обещал накормить нас вечером. Кажется, он отмечал серебряную свадьбу. Ради такого случая ему разрешили взять домой жену из психбольницы.

– Вряд ли будет особенно весело, – сказал он Неду, – но мы постараемся сделать все, что можем. Она прелестное существо, совершенно безобидное. В таком состоянии она последние пятнадцать лет.

Этот день, что я провел в ожидании жратвы, был одним из самых долгих в моей жизни. До вечера я просидел в ИМКА, стараясь беречь последние силы. Большинство моих товарищей по несчастью убивали время, играя в карты или шашки – в кости играть запрещалось. Я читал газеты, номера «Крисчен сайенс» и прочую макулатуру, что валялась на столах. Наткнись я на сообщение, что в Нью-Йорке разразилась революция, это меня нисколько не тронуло бы. Я думал об одном: скорей бы пришел вечер.

Едва увидев Флетчера, я почувствовал к нему необыкновенную симпатию. Это был человек лет под семьдесят, с выцветшими глазами и огромными усищами. Вылитый Буффало Билл. По стенам висели его работы, сделанные в те далекие времена, когда он недурно зарабатывал, рисуя пони и ковбоев для журнальных обложек. Крохотная пенсия помогала ему кое-как держаться. Он жил надеждой получить однажды крупный заказ. Пока же брался за любую мелочь: писал за гроши небольшие вывески и объявления для лавочников и прочее в том же роде. Он был счастлив, что живет на Юге, где хотя бы тепло.

К нашему удивлению, он выставил на стол две бутылки: одна – с джином – была полна наполовину, в другой оставалось на палец виски. С помощью лимона, апельсиновых корок и главным образом воды мы довели их содержимое до нескольких порций каждому. Жена его тем временем прилегла отдохнуть в соседней комнате. Флетчер сказал, что приведет ее, когда будем садиться за стол.

– Ей все равно, что происходит вокруг, – объяснил он. – Она живет в своем собственном мире и в своем ритме. Она уже не помнит, кто я такой, так что не удивляйтесь тому, что она будет говорить. Обычно она очень спокойна и всегда в отличном настроении, вы в этом убедитесь».

Затем он принялся накрывать на стол. Посуда была вся в трещинах и щербинах и, конечно, разрозненная, ножи с вилками оловянные. Он поставил «приборы» прямо на голый стол, а посредине водрузил невероятных размеров вазу с цветами. «Есть только холодная закуска, – сказал он извиняющимся тоном, – но червячка заморить можно». Он поставил миску картофельного салата, положил кусочек заветренного сыру, немного копченой болонской и ливерной колбасы, белый хлеб и маргарин. На десерт – несколько яблок и горсточку орехов. Апельсинами и не пахло. Поставив по стакану воды возле каждого прибора, зажег огонь под кофейником.

– Думаю, можно начинать, – сказал он, оглядываясь на дверь, которая вела в другую комнату. – Одну минуточку, я приведу Лауру.

Мы трое молча стояли, ожидая их появления. Слышно было, как он будит ее, как тихо и нежно говорит ей что-то, помогает подняться.

– Ну вот и мы, – проговорил он с улыбкой отчаяния и слезами на глазах, подводя ее к столу. – Лаура, это мои друзья – и твои друзья тоже. Они будут обедать с нами, замечательно, правда?

Мы по очереди подходили к ним, пожимая руку сначала ей, потом ему. У всех нас тоже стояли слезы в глазах, когда мы подняли стаканы с водой и выпили за двадцать пятую годовщину их свадьбы.

– Прямо как в старые времена, – сказал Флетчер, взглянув на свою сумасшедшую жену, потом на нас. – Помнишь, Лаура, ту забавную старую студию, что когда-то давно была у меня в Гринич-Виллидже? Мы и тогда не были особо богаты, не так ли? – Он повернулся к нам. – Обойдемся без молитвы, хотя сегодня она была бы к месту. Потерял такую привычку. Но хочу, чтобы вы знали, как я благодарен вам за то, что вы разделили с нами наш скромный праздник. Было бы очень грустно остаться в этот день только вдвоем. – Он повернулся к жене. – Лаура, ты все еще прекрасна, знаешь ли ты это? – Он потрепал ее по подбородку. Лаура задумчиво подняла глаза, и тень улыбки мелькнула на ее губах. – Ты понимаешь? – воскликнул он. – О да, Лаура когда-то была царицей Нью-Йорка. Ведь была, Лаура?

Нам не потребовалось много времени, чтобы смести все, что было на столе, включая яблоки и орехи, а также малую толику окаменевшего домашнего печенья, которое Флетчер случайно обнаружил, ища банку молока. За второй чашкой яванского кофе Нед достал укулеле, и мы запели; Лаура пела с нами. Мы пели непритязательные песенки: «Сузанну», «Лягушку-быка на рельсах», «Энни Лаури», «Старого негра Джо»… Неожиданно Флетчер встал и заявил, что споет «Дикси», что тут же с жаром и сделал, закончив леденящим кровь кличем мятежников. Лаура, ужасно довольная его выступлением, потребовала, чтобы он спел еще. Он снова встал и исполнил «Арканзасского путника», сплясав в конце джигу. Господи, как нам было хорошо на этом трогательном празднике!

Некоторое время спустя я вновь почувствовал голод и спросил, не завалялось ли где-нибудь черствой горбушки.

– Можно было бы наделать блинов.

Мы обшарили все сверху донизу, но не нашли даже сухой корки. Зато обнаружили несколько заплесневелых сдобных сухарей и, макая их в кофе, подкрепились еще.

Если бы не пустота в глазах, никто бы не подумал, что Лаура безумна. Она пела с душой, отвечала на наши шутки и безобидные насмешки, с удовольствием ела. Вскоре, однако, она стала клевать носом совершенно как ребенок. Мы отнесли ее в спальню и уложили в кровать. Флетчер склонился над ней и поцеловал в лоб.

– Если вы, ребята, подождете минуту, – сказал он, – я, пожалуй, смогу раздобыть еще малость джину. Хочу заглянуть к соседу.

Несколько минут спустя он вернулся и принес полбутылки бурбона, а заодно пакетик с пирожными. Мы снова поставили кофейник на огонь, разлили бурбон по стаканам и уселись поболтать, время от времени подбрасывая полешки в старую пузатую печурку. Это был первый наш приятный и радостный вечер в Джексонвилле.

– Я тоже оказался в таком положении, когда приехал сюда, – сказал Флетчер. – Потом как-то наладилось… Нед, почему бы тебе не попробовать удачи в газете? У меня там есть друг, один из редакторов. Может, он даст какую-нибудь работенку.

– Но я не писатель, – ответил Нед.

– Какого черта, Генри напишет за тебя все, что нужно, – сказал О’Мара.

– Вы могли бы пойти вдвоем, – предложил Флетчер.

Перспектива получить работу так воодушевила нас, что мы пустились в пляс посредине комнаты.

– Давайте выпьем за дружбу, – попросил Флетчер.

Мы выпили и вновь запели, негромко, чтобы не тревожить Лауру.

– Не надо о ней беспокоиться, – сказал Флетчер, – она спит как ангел. Она и есть ангел. Я в самом деле так думаю, и знаете почему? Она не приспособлена жить в нашем мире. Иногда я думаю, надо благодарить судьбу, что она в таком состоянии.

Он показал нам некоторые свои работы, которые хранил в больших сундуках. Они оказались не так плохи. По крайней мере, он был хорошим рисовальщиком. В юности объездил всю Европу, жил в Париже, Мюнхене, Риме, Праге, Будапеште, Берлине. Даже получил несколько премий.

– Доведись мне прожить жизнь заново, – сказал он, – я бы совсем ничего не делал. Бродил бы по свету. Почему вы, ребята, не отправитесь на Запад? В тех краях еще полно свободного места.

Мы переночевали на полу в студии Флетчера. Наутро я и Нед пошли к газетчику. После краткой беседы мою кандидатуру отвергли. Но Нед получил шанс попробовать себя, написав несколько статей. Черную работу, естественно, делать предстояло мне.

Теперь нам надо было лишь потуже затянуть пояса и дождаться дня выплаты. До него оставалось еще две недели.

В тот же день О’Мара взял меня с собой к ирландскому священнику, чей адрес ему кто-то дал. От сестры, открывшей нам, так и веяло холодом. Спускаясь по ступенькам, мы увидели благого отца, который выводил из гаража свой «паккард». О’Мара попытался было попросить его о помощи. Для смелости он даже глотнул вонючего дыма гаванской сигары, которою пыхтел отец Хулигэн. «Убирайтесь прочь и не злите меня!» – вот все, на что расщедрился отец Хулигэн.

Вечером я в одиночестве бродил по улицам. Проходя мимо большой синагоги, я услышал поющий хор. Это была еврейская молитва, и звучала она волшебно. Я вошел и сел в задних рядах. Когда служба закончилась, я выдвинулся вперед и перехватил раввина. Я хотел сказать ему: «Ребе, мне очень плохо…» Но у малого был очень серьезный вид, не располагавший к дружескому общению. В нескольких словах я поведал ему свою историю, подводя к тому, чтобы он накормил меня или дал талон на обед и ночлег, если возможно. Я не решился упомянуть, что нас трое.

– Но ведь вы не еврей? – спросил он и покосился на меня, словно был не вполне уверен.

– Нет, но я голоден. Какая разница, кто я?

– Почему вы не попробуете обратиться за помощью в христианскую церковь?

– Пробовал. Кроме того, я и не христианин. Я обычный язычник.

Он нехотя нацарапал несколько слов на клочке бумаги, сказав, чтобы я шел с его запиской в приют Армии спасения. Я немедленно отправился туда затем лишь, чтобы услышать в ответ, что у них нет мест.

– Можете вы дать мне чего-нибудь поесть? – попросил я.

Мне известно было, что столовая давно закрыта.

– Я бы съел что угодно, – не отставал я. – Может, у вас найдется хотя бы гнилой апельсин или банан?

Человек за столом странно посмотрел на меня. Но не сдвинулся с места.

– Можете вы дать мне десять центов – всего десять центов? – продолжал умолять я.

Скривив физиономию, он полез в карман и кинул мне монетку.

– А теперь проваливай! – сказал он. – Вам, бездельникам, место только на Севере, откуда все вы приехали.

Я повернулся и, не говоря ни слова, вышел. На главной улице мне встретился симпатичный парень, продававший газеты. Что-то в его облике побудило меня заговорить с ним.

– Привет! – сказал я. – Как дела?

– Не так уж плохо, приятель. Ты откуда, из Нью-Йорка?

– Да, а ты?

– Джерси-Сити.

– Потрясающе!

Несколько минут спустя я уже помогал ему продавать газеты. Мне понадобилось больше часа, чтобы продать несколько экземпляров, которые он мне дал. Но все же удалось заработать несколько центов. Я поспешил в ИМКА и нашел там О’Мару, дремлющего с газетой на коленях в большом кресле.

– Пошли перекусим, – сказал я, решительно тряся его за плечо.

– Отчего не пойти, – с иронией ответил он, – пошли. Я предпочитаю «Дельмонико».

– Нет, серьезно. Я только что заработал несколько центов, хватит на кофе с пончиками. Пошли.

Он мгновенно вскочил. По дороге я рассказал о своих похождениях.

– Давай отыщем этого парня, – предложил О’Мара. – Похоже, он настоящий друг. Из Джерси-Сити, говоришь? Вот это да!

Парня звали Муни. Он свернул торговлю, чтобы пойти перекусить с нами.

– Можете ночевать у меня, – предложил Муни. – Свободная кушетка найдется. Все лучше, чем спать в каталажке.

На другой день мы, по его совету, зашли со двора в контору газеты, чтобы взять по пачке свежего выпуска. Деньгами нас ссудил, конечно, наш друг Муни. Там уже толклось полсотни мальчишек, норовивших протиснуться вперед. Пришлось оттаскивать их от окошка за железный барьер. Вдруг я почувствовал, как кто-то карабкается мне на спину. Это был маленький негритенок, пытавшийся через мою голову схватить свою пачку газет. Я стряхнул его со спины, и он полез у меня под ногами. Мальчишки смеялись и издевались надо мной. Ничего не оставалось, как тоже засмеяться. Как бы то ни было, вскоре мы нагрузились газетами и зашагали по улице. Было невероятно трудно раскрыть рот и вопить, как это делали все продавцы газет. Я попробовал было совать газету прохожим. Но так у меня вообще никто не покупал.

Я стоял с довольно-таки глупым видом, когда подошел Муни. «Так газеты не продают, – сказал он. – Посмотри, как я это делаю!» И с этими словами он понесся, размахивая газетой и вопя: «Экстренный выпуск! Все о большом броо… ииие…» Мне стало любопытно, о какой такой великой новости сообщала газета, поскольку не мог разобрать главное слово в вопле Муни. Взглянул на первую страницу, чтобы прочитать заголовок. Похоже, не только великой, но вообще никакой новости не было.

– Ори что угодно, – втолковывал мне Муни, – но только во всю глотку! И не стой на одном месте. Двигайся! Надо действовать шустрей, если хочешь избавиться от своей пачки, пока не вышел следующий выпуск.

Я делал все, что мог. Носился как угорелый из конца в конец улицы, потом нырнул в боковую. Вскоре я очутился в парке. Продать удалось всего три или четыре экземпляра. Я бросил связку на землю, сел на скамью и стал смотреть на уток, плававших в пруду. Все инвалиды, все чахлые и хилые повыползали из своих нор, чтобы погреться на солнышке. Парк больше походил на двор Дома ветеранов. Старый хрыч, сидевший рядом, попросил газету, чтобы прочесть сводку погоды. Я блаженно дремал, пока он не прочитал всю газету насквозь. Когда он ее вернул, я попытался аккуратно ее сложить, чтобы она не потеряла товарный вид.

На выходе из парка меня остановил полицейский, пожелавший купить газету, чем едва не испортил мне настроение.

К тому времени, как на улицах должен был появиться очередной выпуск, я продал ровно семь экземпляров. Я разыскал О’Мару. У того дела были чуть лучше, но тоже нечем особо похвастать.

– Муни будет расстроен, – сказал он.

– Знаю. Мы не созданы для торговли газетами. Это работа для мальчишек… или таких шустрых парней, как Муни.

– Это точно, Генри.

Мы подкрепились кофе с пончиками. Все лучше, чем ничего. Нам требовалось одно – еда и еще раз еда. От ходьбы по улицам с тяжелой пачкой газет разыгрывался зверский аппетит. Я гадал, на сколько меня еще хватит.

Позже снова столкнулись с Муни. Извинились, что не способны делать эту работу лучше.

– Да ладно, – ответил он. – Я все понимаю. Слушайте, возьмите у меня взаймы пятерку. Поищите что-нибудь получше. Такие вещи не для вас. Увидимся вечером в закусочной. Идет? – Он помахал нам и понесся дальше.

– Мировой парень, иначе на скажешь, – изрек О’Мара. – Нет, ей-богу, надо что-то делать! Давай, придумай что-нибудь!

Мы двинулись вперед, не имея ни малейшего представления, чего ищем и как это найти. Через несколько кварталов один жизнерадостный тип попытался стрельнуть у нас десять центов.

Шахтер из Пенсильвании, он попался, как и мы. За кофе с пончиками мы обсуждали, как выбраться из положения, в котором оказались.

– Вот что я предлагаю, – сказал он. – Пошли сегодня вечером в район красных фонарей. Там тебе всегда рады, если можешь заказать выпивку. Наверх к девчонкам подниматься не обязательно. Во всяком случае у них уютно – можно еще и музыку послушать. Лучше на шлюх смотреть, чем сидеть в этом морге, – заключил он (имея в виду Христианский союз).

Вечером за выпивкой он поинтересовался, обращали ли нас.

– Обращали? – удивились мы, не понимая, к чему он клонит.

Он объяснил. Похоже, в «морге» всегда ошивались несколько парней, желавших переманить вас в свою церковь. Даже мормоны посылали туда своих агентов. Вся штука заключалась в том, растолковывал он, чтобы слушать с невинным видом и притворяться заинтересованным. «Если придурок решил, что поймал вас на свой крючок, то запросто могут покормить. Попробуйте как-нибудь. Меня они уже достали, не могу больше».

Мы оставались в борделе сколько было можно. То и дело появлялась новая девчонка, делала нам пассы и, не дождавшись ответного знака, оставляла нас в покое.

– Им тут не так уж сладко, – заметил наш приятель. – Доллар с клиента, и то бо́льшую часть хозяйка забирает. Хотя у некоторых из них вид не такой уж измученный, что скажете?

Мы с видом знатоков оглядели девочек. Волнующее зрелище, даже более волнующее, чем милашки из Армии спасения. Все как одна жевали жвачку, негромко болтали, насвистывали, стараясь выглядеть завлекательно. Одна или две, я заметил, зевали и терли кулачками слезящиеся глаза.

– По крайней мере, они регулярно питаются. – Это подал голос О’Мара.

– Похоже что так, – сказал наш приятель. – Я бы предпочел голодать.

– Не знаю, – проговорил я. – Если бы пришлось выбирать… если бы я был женщиной… не уверен, что не попробовал бы. Во всяком случае, пока не нагулял малость жирку.

– Ты ошибаешься, – хмыкнул наш приятель, – если так думаешь. Поверь мне, на такой работе жирок не нагуляешь.

– А что скажешь вон о той? – спросил О’Мара, показывая на толстуху в тонну весом.

– Такой уж она уродилась, это всякий поймет. К тому же она не дура выпить.

Ночью, возвращаясь в никуда, я думал о Моне: как она там без меня? С момента приезда сюда я получил от нее одно короткое послание. Правду сказать, она была не любительница писать письма. Так же как и вдаваться в подробности. Из ее записки я только и узнал, что в любой момент ее могут выселить. И что тогда? Интересно было знать.

Назавтра я почти весь день болтался в ИМКА, надеясь или, скорее, моля Бога, чтобы кто-нибудь начал обрабатывать меня. Я был готов и жаждал быть обращенным в какую угодно веру, даже в мормонскую. Но никто мной не интересовался. Вечером мне пришла блестящая мысль. Все было настолько просто, что я удивлялся, почему не подумал об этом раньше. Впрочем, надо было дойти до последней точки, чтобы придумать такое.

В чем заключалась моя блестящая идея? В том, чтобы ходить из лавки в лавку и просить всего лишь продукты, которые они собирались выбрасывать: черствый хлеб, испорченные фрукты, прокисшее молоко… Тогда я не понимал, насколько это повторяло нищенскую тактику святого Франциска. Он тоже требовал лишь то, что уже не годилось в пищу. Разница, конечно, была в том, что он выполнял свое предназначение. Я же попросту старался выжить. Разница огромная!

Тем не менее произошло чудо. О’Мара взял на себя одну сторону улицы, я – другую. Когда мы встретились в конце квартала, руки у нас были полны. Мы бросились в студию Флетчера, где застали Неда, и приготовились пировать.

По правде говоря, остатки и отбросы, которые мы набрали, не были столь уж отвратительны. Всем нам и раньше доводилось есть подпорченное мясо, конечно просто в силу обстоятельств; с овощей надо было только срезать подгнившую часть; из черствого хлеба получились отменные тосты; кислое молоко восхитительно сочеталось с перезрелыми фруктами. Для китайских кули это было бы настоящим лакомством. Единственное, чего не хватало, – это глотка вина, чтобы запить подсохший сыр. Однако у нас еще оставался кофе и чуточку сгущенного молока. Мы были на седьмом небе.

– Плохо, что мы забыли пригласить Муни, – сказал О’Мара.

– Кто такой этот Муни? – поинтересовался Нед.

Мы объяснили. Нед слушал раскрыв рот.

– Господи, Генри, – ахнул он, – это невероятно! Ведь я все это время сидел в редакции. Я продавал твою работу, выдавая ее за свою, а вы, парни, торговали газетами! Надо будет рассказать Ульрику… Кстати, прочитал ты свои статьи в газете? Их очень хвалили, говорил я тебе?

Я совершенно забыл о статьях. Может, я читал их, когда в коматозном состоянии сидел с утра до вечера в ИМКА, и не понял, что сам же написал их.

– Генри, – сказал Флетчер, – тебе следует вернуться в Нью-Йорк. Остальные ребята могут терять время здесь, но не ты. Я чувствую, что ты рожден для чего-то большего.

Я покраснел и постарался не обращать внимания на его слова.

– Слушай, – продолжал Флетчер, – не будь таким скромным. У тебя талант, всякому это видно. Не знаю, кем ты собираешься стать – святым, поэтом или философом. Но ты по натуре художник, в этом нет сомнения. И что важнее, ты не испорчен. Способен забыть о том, что сочинил, а это о многом говорит.

Нед, который все еще чувствовал себя виноватым, горячо поддержал его:

– Как только получу чек, Генри, тут же дам тебе денег на билет до дому. Это самое малое, что я могу для тебя сделать. Мы с О’Марой как-нибудь перебьемся. Что скажешь, Тед? Ты ветеран: бродяжничаешь с десятилетнего возраста.

О’Мара ухмыльнулся. Теперь, найдя способ добывать пропитание, он воспрянул духом.

Кроме того, оставался Муни, к которому он успел порядком привязаться. Он был уверен, что вместе они сумеют что-нибудь придумать.

– Но кто будет писать статьи для газеты?

– Об этом я уже позаботился, – сказал Нед. – На следующей неделе они сделают меня техническим редактором. Это как раз по моей части. Так что, возможно, скоро начну зашибать настоящую деньгу.

– Глядишь, и мне сможешь подкинуть какой-никакой заказ, – сказал Флетчер.

– Я и об этом думал, – кивнул Нед. – Если Тед возьмет на себя добычу еды, я займусь остальным. До получки осталось ждать всего несколько дней.

Ночевали мы снова у Флетчера. Я провел бессонную ночь – не потому, что кроватью мне был жесткий пол, а из-за мыслей о Моне. Теперь, когда появилась возможность вернуться домой, нельзя было сделать это быстро. Всю ночь я ломал голову, стараясь что-то придумать. Перед рассветом меня осенило: а не сможет ли родитель оплатить хотя бы часть дороги? Если б только я добрался до Ричмонда, это меня здорово бы выручило.

С утра пораньше я отправился на телеграф и послал старику телеграмму. К вечеру пришел перевод – на полный билет. Я занял у Муни пятерку на еду и в тот же день сел в поезд.

Входя в вагон, я чувствовал себя новым человеком. Не прошло и получаса, как я напрочь забыл о Джексонвилле. Какое наслаждение было дремать на мягком сиденье! Странная вещь: я поймал себя на том, что вновь начал писать – в уме. Да, мне буквально не терпелось добраться до пишущей машинки. Казалось, вечность прошла с тех пор, как я написал последнюю страничку… Я плохо представлял себе, в каком положении найду Мону, что мы будем делать дальше, где будем жить и тому подобное. Все это не имело большого значения. Так чертовски здорово было сидеть в удобном вагоне – да еще с пятью долларами в кармане… Наверно, ангел-хранитель заботился обо мне! Я думал о словах Флетчера, сказанных им на прощанье. Действительно ли я художник? Несомненно. Но это еще предстояло доказать… В конце концов я поздравил себя с тем, что прошел сквозь эти испытания и приобрел столь горький опыт. «Опыт – золото», – повторял я себе. Сентенция немного глуповатая, но она подействовала на меня как хорошее успокоительное, и я мирно уснул.