Риф, или Там, где разбивается счастье.

XII.

Естественным образом их разговор по дороге обратно к дому перешел на тему будущего.

Анна не стремилась определиться в этом смысле. Она была исключительно чутка к неуловимым признакам счастья, и, пока шагала рядом с Дарроу, ее воображение ткало светящуюся паутину чувства, что связывало ее и пейзаж. Душевный подъем всякий раз заново открывал ей красоту мира вокруг, а с этим и чувство, что такие моменты должны длиться дольше и оставлять след в душе, как невозобновимое чудо. Она понимала нетерпеливое желание Дарроу увидеть воплощение их планов. Понимала, что так и должно быть, иного она не представляла; но достичь точки, где она сможет сосредоточиться на его призыве определиться с датами и решениями, было все равно что пытаться пробиться сквозь серебряные дебри апрельского леса.

Дарроу желал использовать свои дипломатические возможности для изучения определенных экономических и социальных проблем, надеясь рано или поздно осветить эту тему в печати; с каковой целью он попросил о назначении в Южную Америку — и получил его. Анна была готова последовать за ним, куда бы его ни послали, и не возражала против того, чтобы новые виды, как и новые мысли, отрезали ее от прошлого. Необходимо было, и без недомолвок, обсудить, что делать с Эффи и ее учебой; и, соответственно поразмыслив, она не увидела причины, почему, при самой серьезной озабоченности этой проблемой, нельзя примирить ту с требованиями карьеры Дарроу. Было очевидно, что Эффи можно оставить на мадам де Шантель, пока пара не устроит свою жизнь; и затем, коль скоро служебные обязанности будущего отчима требуют от него пребывания в дальних краях, Эффи будет делить свои годы между Живром и антиподами.

Что до Оуэна, который двумя годами ранее стал совершеннолетним и скоро должен был достичь возраста, установленного законом для вступления в отцовское наследство, то с этой даты опекунство мачехи превращалось в дружескую заботу о его благосостоянии. Это сулило немедленную реализацию желаний Дарроу, и не было причины, по которой он не мог бы жениться в те шесть недель, что оставались до его отъезда.

Они вышли из леса на открытый простор сада. Полуденное солнце золотило бронзовые бока тисов. Хризантемы, яблоки «рассет» на ветвях, шафранные и оранжевые, сияли, как цветы зачарованного леса, полосы красной бегонии, от багряной до бордовой, бежали, как бездымное низкое пламя, а над этим раскинувшимся ковром созвучно тянулась длинная стена дома, строгость линий которого смягчалась светящейся дымкой.

Дарроу стоял замерев, и Анна чувствовала, что его взгляд переходит от нее к окружающей их картине и возвращается к ее лицу.

— Ты уверена, что готова оставить Живр? Вы же просто созданы друг для друга!

— Ах, Живр… — Она внезапно замолчала, не договорив, с ощущением, будто слишком беспечный тон отдает в распоряжение Дарроу все ее прошлое; инстинктивно идя на попятную, она добавила: — Когда Оуэн женится, мне все равно придется оставить Живр.

— Когда Оуэн женится? Ну, похоже, это будет еще не скоро! Я хочу услышать, что до того времени ты не пожалеешь.

Она колебалась. Почему он так упорно заставляет ее раскрыть перед ним ее бедное тоскливое прошлое? Смутное чувство верности прошлому, желание сберечь то, что больше не могло причинить ей боль, заставило ее ответить уклончиво:

— Возможно, не будет никакого «до того времени». Оуэн может жениться довольно скоро.

Она не собиралась касаться этого предмета, поскольку пасынок взял с нее слово временно хранить это в тайне, но, поскольку близость отъезда Дарроу требовала срочно определиться с их собственными планами, она, в конце концов, неизбежно должна хотя бы намекнуть Дарроу на это.

— Оуэн женится? Надо же, он всегда казался мне фавном во фланелевом костюме! Надеюсь, он нашел себе дриаду. Легко может статься, что хоть одна да осталась в этих синих с золотым лесах.

— Я пока не могу сказать тебе, где он нашел свою дриаду, но она из таких, во всяком случае она подойдет лесам Живра лучше, чем я. Только могут быть трудности…

— Что ж! В этом возрасте не всегда все улаживается само собой.

Она помолчала, раздумывая.

— Так или иначе, Оуэн полон решимости преодолеть их, и я обещала помогать ему в этом.

Она продолжала объяснять, что выбор ее пасынка по разным причинам вряд ли получит одобрение бабушки:

— Ее необходимо подготовить, и я обещала это сделать. Знаешь, я всегда поддерживала его, и сейчас он очень рассчитывает на меня.

Ей показалось, что в восклицании Дарроу слышна легкая нотка раздражения, и спросила себя, не подозревает ли он снова ее в поиске повода для отсрочки.

— Но когда будущее Оуэна устроится, ты точно не попросишь, ради того, что называешь поддержкой, чтобы я опять уехал без тебя? — Он на ходу привлек ее к себе. — Оуэн поймет, если ты понимаешь. Поскольку он сам в таком же положении, я сдамся на его милость. Он поймет, что у меня преимущество претендовать на тебя; он даже не захочет, чтобы ты смотрела на это иначе.

— Оуэн все понимает, этого я не боюсь. Но его будущее еще не определено. Он очень молод для женитьбы — слишком молод, так его бабушка наверняка подумает, — и его выбор невесты вряд ли убедит ее в обратном.

— Неужели он выбрал первую попавшуюся?

— О нет! Но это не то, что мадам де Шантель назовет хорошей партией; даже не то, что я называю мудрым решением.

— И все же ты поддерживаешь его?

— И все же поддерживаю. — Она помолчала. — Поймешь ли ты меня? Больше всего я хочу для него, а позже для Эффи, чтобы они чувствовали себя свободными совершать собственные ошибки, и никогда, если возможно, чужие, под давлением. Даже если женитьба Оуэна — ошибка и за нее придется расплачиваться, верю, это будет ему наукой и он лишь повзрослеет в результате. Конечно, я не в силах заставить мадам де Шантель понять это, но могу напомнить ей, что при его характере — его порывистости, его странных периодах слабости и апатии — она способна вынудить его совершить какую-нибудь более серьезную ошибку, если сейчас расстроит его женитьбу.

— И ты намерена сообщить ей эту новость, как только она вернется из Уши?

— Как только найду способ это сделать. Она знает девушку, и та нравится ей — на это вся наша надежда. И однако в итоге это обстоятельство может быть куда опасней, все усложнить для нас, когда она узнает правду, чем если бы Оуэн выбрал незнакомую девушку. Ничего больше сказать не могу, пока не поговорю с ней: я обещала Оуэну никому не рассказывать. Все, что я прошу у тебя, — это дать мне время, хотя бы несколько дней. Она была на удивление «мила», как сама выразилась бы, по отношению к тебе и тому факту, что я вскоре должна буду покинуть Живр; но это опять-таки может осложнить положение Оуэна. Во всяком случае, ты понимаешь, правда же, почему мне так важно его поддержать? Для меня ведь будет невыносимо знать, что хоть капля моего счастья украдена у него, — как будто это капля, должная составлять счастье других людей! — Она стиснула руку Дарроу. — Я хочу, чтобы наша жизнь была как дом, в котором светятся все окна, чтобы гирлянды фонарей свисали с крыши и труб!

Она закончила, охваченная внутренней дрожью. Объясняя Дарроу, взывая к нему, она все время говорила себе, что выбрала крайне неудачный момент для этого. На его месте она почувствовала бы, как он несомненно почувствовал, что ее тщательно выстроенные доводы лишь маскируют привычную нерешительность. Это был решающий час, когда она предпочла бы заявить о себе, сметая всякую помеху его желаниям; однако, лишь противостоя им, она могла показать силу характера, которую хотела, чтобы он ощутил в ней.

Но, говоря с ним, она постепенно заметила по его лицу, что он не реагирует на ее слова, что продолжает смотреть на нее рассеянным взглядом, как человек, не слушающий собеседника. С легкой болью она спросила себя, где бродят его мысли в такой момент, но тут радость захлестнула ее: она все поняла.

Необъяснимым образом она увидела, не поворачивая головы, что он погружен в ощущение ее близости, поглощен созерцанием подробностей ее лица и одежды; это открытие высвободило слова, которые рвались с ее губ. Она чувствовала, что говорит легко, убедительно, убежденно. А про себя думала: «Ему все равно, что именно я говорю, — достаточно самого факта, что я говорю, — даже если это будет глупость, я ему еще больше понравлюсь…» Она знала, что каждая интонация ее голоса, каждый ее жест, каждая особенность ее внешности — даже недостатки: слишком высокий лоб, мелковатые глаза, руки, хотя и тонкие, но не маленькие, не очень изящные пальцы, — знала, что эти «пороки» были многочисленными путями, которыми она действует на него, что она нравится ему несмотря на них, а возможно, благодаря им, что она привлекает его такая, какая есть, а не такая, какой ей хотелось бы быть, и впервые ее наполнило чувство уверенности и легкости, какое приносит счастливая любовь.

Они дошли до двора и зашагали под липами к дому. Дверь в холл была широко распахнута, и в окна, выходившие на террасу, косо било солнце, падая на черные и белые плиты пола, выцветшие мягкие кресла и дорожное пальто и кепку Дарроу, лежавшие среди плащей и накидок, наваленных на скамью у стены.

При виде этой одежды, лежавшей вперемешку с ее вещами, возникало чувство домашней близости. Словно счастье сошло с небес и приняло облик простых повседневных вещей. Кажется, наконец она обрела его.

Когда они вошли в холл, она сразу увидела записку, лежавшую на видном месте на столе.

— От Оуэна! Должно быть, помчался куда-то на машине.

Она почувствовала тайное удовольствие, тут же предположив, что они с Дарроу позавтракают наедине. Затем развернула записку и с удивлением прочла:

«Дорогая, после того, что ты сказала вчера, я не могу ждать ни часа лишнего и уезжаю во Франкей, чтобы перехватить дижонский экспресс и вернуться вместе с ними. Не бойся: я ни слова не скажу, пока не будет неопасно. Верь мне… но я должен ехать».

Она медленно подняла глаза:

— Он уехал в Дижон, чтобы встретить там бабушку. Ох, надеюсь, я не совершила ошибку!

— Ты? Какое ты имеешь отношение к его поездке в Дижон?

Поколебавшись, она ответила:

— Позавчера я сказала ему, в первый раз, что собираюсь поддержать его, что бы ни случилось. И боюсь, он потерял голову, поведет себя опрометчиво и все испортит. Видишь ли, я не хотела ничего ему говорить до тех пор, пока у меня не будет времени подготовить мадам де Шантель.

Она почувствовала, что Дарроу смотрит на нее и видит ее насквозь; краска бросилась ей в лицо.

— Да, я сказала ему это, когда услышала, что ты приезжаешь. Хотела, чтобы он чувствовал то же, что и я… Слишком жестоко было заставлять его ждать!

Ее рука была в его руке, и на мгновение он положил другую руку ей на плечо.

— Да, было бы слишком жестоко заставлять его ждать.

Они бок о бок направились к лестнице. Сквозь дымку блаженства, окутывавшую ее, история Оуэна казалась ей странно незначительной и далекой. Ничто не имело большого значения, кроме этого потока света в ее венах. Она поставила ногу на нижнюю ступеньку со словами: «Уже почти время ланча — мне нужно снять шляпку…» — и стала подниматься, а Дарроу остался стоять внизу в холле и смотрел на нее. Но, удаляясь, она не становилась дальше от него: его мысли следовали за ней и касались ее, как любящие руки.

Войдя в спальню, она закрыла дверь и застыла, оглядываясь вокруг, как бы охваченная мечтательным изумлением. Чувства, испытываемые ею, были ей внове: богаче, глубже, полнее. Впервые ее с головой захлестнул поток ранее неведомых ощущений.

Она сняла шляпку и подошла к туалетному столику поправить прическу. Шляпка примяла темные пряди впереди, лицо было бледней обычного, с тенями вокруг глаз. Мелькнуло сожаление о пустых последних годах. «Если я сейчас так выгляжу, — сказала она себе, — то что он подумает, когда заболею или заботы одолеют?» Она принялась взбивать руками волосы, радуясь тому, какие они густые, потом бросила и сидела, опершись подбородком на сложенные ладони.

«Хочу, чтобы он видел меня такой, какая я есть», — подумала она.

И глубже глубинного зернышка тщеславия было ликующее чувство, что такой, какая она есть, с примятыми волосами, усталая и бледная, со слегка смятыми тяжелым жакетом тонкими рукавами платья, она нравится ему даже больше, она ему ближе, дороже, желанней, чем во всем роскошестве нарядов, которые могла бы надеть ради него. В свете этого открытия она по-новому вгляделась в свое лицо, как никогда раньше видя его недостатки, однако видя их как бы сквозь некое сияние, словно любовь была светящимся озером, в которое она окунулась с головой.

Сейчас она была рада, что призналась в своих сомнениях и ревности. Она предугадала, что влюбленному мужчине может польстить, когда женщина подобным образом невольно выдает себя, что бывают моменты, когда уважение его свободы привлекает его меньше, нежели неспособность к такому уважению: подобные моменты столь благоприятны, что самые ошибки и неблагоразумие женщины могут помочь ей утвердить свою власть над ним. Ощущение власти, которое она переживала, говоря с Дарроу, сейчас вернулось с удесятеренной силой. Она будто испытывала его самыми фантастическими требованиями, но и жаждала смирения, жаждала стать тенью и эхом его настроения. Хотела витать с ним в мире фантазии, но также идти бок о бок в мире факта. Хотела, чтобы он ощущал ее силу, но и любил за невинность и покорность. Она чувствовала себя рабыней, и богиней, и юной девочкой…